По блату

Со дня вечеринки что-то меняется. Точнее, меняется конкретно отношение Аси к каждому новому тупому стикеру на своём столе и каждой оставленной там же шоколадке. В голове борются две противоположности, одна из которых кричит, что Тоню стоит ненавидеть за то, что она получила место через постель, а вторая пытается переварить предположение Эда о том, что Тоня лесбиянка. Во втором варианте Ася видит большую опасность, поэтому старательно гонит его прочь. Вот только вместо привычной злости голову теперь настигает странная ипохондрия, и мысли не отпускает навязчивая идея о том, что всё, что делает начальница, призвано для соблазнения своей подчинённой. Даже в мыслях звучит пошло, как будто Матвиенко с корзинкой грязных интриг и шуточек мимо проходил и, вот придурок, рассыпал. Новый рабочий день теперь распознаётся не девятью часами утра на циферблате, а молочной шоколадкой со стикером. Ася даже не успевает подумать, нужно ли оно ей: быстро читает записку, на которой криво выведено: «Брачный период звездорылов начинается в конце зимы или начале весны. С возбуждением всех звездорылов!». Она считает, что это ни капельки не остроумно, тупо, и вообще, сама она звездорыл — наверняка у Тони и усики имеются, которые она щипает, чтобы совсем страшненькой не выглядеть, — и не позволяет себе смеяться, хотя, если быть честной, очень хочется. Шоколадка отправляется к двенадцати другим в верхний ящик стола, потому что Ася на диете и потому что Тоня идёт нахер со своими шоколадками, а потом взгляд цепляется за традиционный уже безглютеновый кекс от Вити, и Асе окончательно крышу рвёт. Почему-то безвкусный десерт, принесённый с очевидным намёком и предложением, не вызывает в ней столько эмоций, сколько цветная бумажка с неровными буквами. Обычно Ася ходит на небольшой балкончик, оборудованный под курилку, примерно раз в год, поэтому дорогу туда находит не сразу, и, только уже толкая дверь, понимает, что забыла в сумке сигареты. Но, к большой удаче, балкончик не пустует, и спасение находится легко. Эд курит теперь совсем другие сигареты, но пачку, лежащую на подоконнике, всё равно подталкивает к девушке. — Бля, я тебя испортил, — констатирует он и ржёт, как всегда звучно и без стеснения. Вычитывая на пачке фирму, Ася затягивается быстрее, чем в прошлый раз, и вот эти сигареты уже не кажутся ей даже отдалённо такими же вкусными, как те, что они курили за клубом. Становится вдвойне обидно, потому что сама она купила именно пачку чапмана себе, только теперь красного, с вишней. — Ну и дерьмо, — оставляет она отзыв, но Эд не производитель, поэтому ему глубоко насрать, — кажется, теперь я вообще брошу. — И под каким предлогом тогда ты будешь ходить выплёскивать эмоции, снежная королева? — шутливо и как-то пренебрежительно спрашивает он. Эд своего отношения к людям скрывать не умеет, и Ася видит прекрасно, что как человек она ему едва ли хотя бы приятна, но он настолько сам по себе простой, что это даже хорошо: ему плевать, и поэтому он вряд ли кому-то что-то расскажет. По этой логике он остаётся единственным в их издательстве, перед кем она может тяжело повздыхать, потому что с Серёжей или Ирой, вплавленными в жизнь, ей говорить не хочется, а делиться с остальными значит делиться с Айдаром, а что знает он — знают все. — Ты слишком проницательный для легкомысленного похуиста, — совершенно искренне поражается она, и Эд дарит ей кривую улыбку. — На опыте, сестра, — он бьёт кулаком в грудь и указывает на неё пальцем, как делают гангстеры в фильмах про уличные разборки, когда видят своих «малых», и Ася смеётся громко, характеризуя это как «дружелюбный жест», — так чё пришла? Устала быть Мирандой Пристли? — Вот кем ты меня окрестил, — ничуть не оскорбляется Ася, ей такое сравнение безумно льстит. — Есть ещё вариант со Злой Королевой из «Белоснежки», но там роль маленькой девочки, говорящей со зверями, некому дать. Фантазия сразу подкидывает Асе образы обеих героинь, и после мысленного сравнения себя с ними сигареты уже не кажутся самой ужасной вещью на балконе: действительно ужасно то, как Ася выглядела бы в той балаклаве Королевы из старого мультика. — Точно, что некому дать, — эхом повторяет она, и Эд явно сдерживается, чтобы не заржать снова — любимая его реакция вообще на всё. — У тебя разве не толпа поклонников под окнами? Под окнами, на самом деле, никого с тех самых пор, как Серёжа съехал обратно на свою квартиру. Но кое-кто есть за рабочим местом прямо напротив. Кто-то не тот. — Никаких поклонников, — врёт она, лукаво сверкая глазами, и Эд на её выпендрёж фыркает недовольно, закатывая глаза. — Тогда не выебывайся уж, — колет он, выбрасывая сигарету в открытое окно, куда и стряхивал вместо пепельницы, — и дай уже кому-нибудь шанс. Я заходил утром к нашему «новому руководству» с макетом, видел, что ты собралась магазин сладостей открывать. Смешно, что Эд настолько считывает её реакции, что Антонина Андреевна превращается в человека, имя которого нельзя называть, и Ася не знает, хорошо это или плохо, потому что её собственное отношение к ней последние дни подвергается жутким сомнениям. Из двух кондитеров, про которых говорит Эд, она определённо та, кто вызывает больше чувств, пусть и сомнительных. С Витей всё понятно уже давно. Он активируется в попытках ухаживаний через пару недель, как все узнают, что они с Серёжей разошлись, зовёт на свидания, заказывает на праздники букеты. И напрямую ему Ася не отказывает до сих пор только потому, что за полгода выстрелов вхолостую можно и самому понять, что ни к чему это не приведёт. На его благоразумие Ася ставит большие ставки, а традиционные безглютеновые кексы и щенячьи взгляды в каждый перерыв предпочитает считать остаточным явлением. С шоколадками Тони дела обстоят сложнее, потому что тут об ухаживаниях никто напрямую не говорит, и, несмотря на то, что у Шастун тоже нет никаких совершенно шансов, неопределённость злит и заставляет анализировать чужое поведение в сто раз усерднее. — Напомни, почему мы с тобой раньше не разговаривали? — переводит она тему и уже видит, что Эд собирается вернуться к себе. — Потому что ты высокомерная сука, а я не люблю прогибаться под женщинами. Он открывает дверь, не чувствуя никаких угрызений совести за свою прямоту, но Ася останавливает его всего одним, последним, вопросом: — А сейчас что изменилось? Он нехотя останавливается, прямо в дверях, бросает на неё жалостливо-сочувствующий взгляд и пытается улыбнуться, чтобы снова выглядеть равнодушным и похуистичным, но говорит вещи в совершенно ином ключе: — Тебе не с кем поговорить, поэтому ты снизошла до самых ебнутых слоёв населения. Это неизбежная участь всех замкнутых одиночек. Тебе всё-таки стоит дать кому-нибудь шанс. Он плямкает ртом, сглатывая накопившуюся слюну и резко меняется в настроении, оглядывая Асю оценивающим прощальным взглядом. — Хоть потрахайся, блин, может спесь собьёт. Дверь закрывается тихо, оставляя Асю смотреть на забытую Эдом сигаретную пачку и думать о том, что в чём-то он слишком прав. *** — Ась, — Лёля хлопает её по руке, пытаясь растормошить немного. Они предпочитают на обеденный перерыв запираться девчонками в Ирином кабинете, и это остаётся, кажется, единственной традицией, в которую не успевает ещё вклиниться их новая начальница. У Иры уютно: цветочки красуются на подоконнике, в белых шкафах идеально ровно расставлены разноцветные папки, и кофемашина стоит красиво на выделенной под неё отдельно тумбочке, очень антуражно, хоть и работает через раз. — Что? — спрашивает Ася, возвращаясь из собственной загруженности. Последнее время концентрироваться на чём-то, кроме негативных чувств в отношении Антонины Андреевны у неё не выходит. — Ты отказала Вите наконец? Он целый день ходит, как в воду опущенный, — спрашивает Лёля, не скрывая ни радости, ни надежды, но заинтересованные взгляды загораются у всех. Не то чтобы она ему прям отказывает, но какой-никакой разговор после наставлений Эда двухдневной давности у них всё же происходит. Признавать собственную ошибку оказывается тяжело, но Ася собирает в кулак всю свою решимость и советует Вите скачать тиндер, когда он в очередной зовёт её выпить по бокалу вина в какое-то крутое место. На самом деле Щетков кажется Асе хорошим парнем. Он умный, позитивный, обходительный и внешне довольно хорош собой, и если бы у неё не было уже опыта подобных отношений, она, возможно, дала бы ему шанс. Но всё это слепое обожание они уже проходили с Серёжей, и ни к чему хорошему оно не привело. Хотя дело, наверное, было не только в этом. Сам мужчина Асю тоже не привлекал. Не было в нём чего-то особенного, цепляющего, вдохновляющего, что она видела в Серёже или в ком-либо другом из своих парней, и единственным, в чём тот подходил Асе, было чувство собственной значимости и ревностный взгляд Лёли, подтверждающий это. О том, что отшила Витю, Ася не жалеет. Но ей стыдно, правда стыдно перед ним, что позволила его симпатии развиться в настоящую влюблённость. Разочарованный потухший взгляд стоит у неё перед глазами до сих пор. Спасибо, хоть Серёжа её поддерживает: ещё утром говорит, что она верно поступила, сжимая легонько плечо, — как будто после их ночного разговора по телефону обо всех «против» и «за» честности с коллегой у него был шанс не сделать этого. Про Витю рассказывать легко: часами расписывать, что с ним и с ней самой не так, почему ничего не получится. Он знакомый, понятный и как будто фоновый; просто есть где-то рядом, с прописанным сценарием в голове, и от него ни горячо, ни холодно, ни страшно. Но в истории всегда есть основной персонаж, и в Асиной истории этим персонажем, с какого-то хрена, становится Тоня. И вот про неё она Серёже не говорит ни слова, потому что сама про неё ничего не понимает. Всё ещё. Действует по стратегии «Игнорируй это, и оно само уйдёт», или, как это звучит в оригинале, «Не трожь говно, вонять не будет». — Наигралась, он такого не заслужил, — кивает Ася, и из всех присутствующих одобрительно кивает ей только Ира. Она всегда почему-то на её стороне, у них слишком похожие вайбы. Возможно, именно поэтому они разбиваются по парам именно так и пить вино под «Секс в большом городе» Ася ездит именно к Кузнецовой. Оксана же с Лёлей осуждающе смотрят на них обеих периодически, но на Попову особенно. Об их досуге Ася не осведомлена, но они всегда ведут себя как монашки, поэтому она, да и никто, наверное, не удивится, если узнает, что в свободное время они перебрасываются рецептами в вотсапе и обсуждают мирный мир. Они всегда придают словам Аси слишком большое и серьёзное значение, обижаются на любую грубость и оскорбляются за всё человечество сразу, когда задеваются чьи-то чувства. И если Оксана ещё хихикает иногда над её уничижительными, стервозными или мизогиными шутками, потому что в душе тоже хочет попасть в закрытый клуб сук, то Лёля остаётся праведницей всегда и везде. Её святая простота иногда даже бесит. Хотя в данном конкретном случае Лёля очевидно кусается не из-за добрых побуждений, а из обиды за мужчину, в которого давно уже влюблена. И это почти повод позлорадствовать. — Ну, теперь всё в его руках, хотя от ежедневных десертов я бы так просто не отказалась, — вздыхает Ира, ковыряя свой фруктовый салат. — Кстати, могла бы делиться, — картинно оскорбляется Оксана, и они смеются коротко все вместе, снимая напряжение. Ира смеётся громче всех, чтобы не палиться, потому что с ней Ася как раз-таки делится в перерывах и новостями, и кексами, и шоколадом, и даже мнениями о чужих парнях иногда. Лёгкую непринуждённую атмосферу прерывает короткий писк айфона, и Ира сразу хватает его в руку, отвлекаясь от девочек на пару минут. Все заинтересованно смотрят на её непроницаемое лицо и ждут, чтобы спросить хитро: — Это кто тебя потерял? — игривым тоном озвучивает Ася общую мысль и предвкушает какой-нибудь интересный рассказ о неудавшемся свидании и приставучем кавалере, но Ира смотрит серьёзно прямо на неё и слишком уж коварно улыбается. — Это не меня потеряли, — улыбается она, — тебя Антонина Андреевна к себе зовёт. — Ого, кажется, вас, Ася Сергеевна, никогда ещё не вызывали на обеденный ковёр, — шутит Лёля, в отличие от Аси не упуская возможность злорадствования. Отсутствие выговоров в законное обеденное время — абсолютная правда. Ася поэтому и телефон с собой не брала — у неё заслуженный перерыв так-то, который никто отнимать не должен. Но спорить с начальством, не глядя ему в глаза, нельзя, поэтому Ася встаёт, оставляя недоеденную пасту на столе, и идёт выяснять, почему её дёргают когда угодно и куда вздумается. Из чистой вредности в кабинет она заходит без стука. — Вы что-то хотели, Антонина Андреевна? — выгибает она бровь. Ася закрывает за собой дверь и проходит ближе к чужому столу, заваленному бумажками, книжками, обёртками от сникерсов и пустыми банками энергетиков. Она морщится на это презрительно и ставит организации рабочего пространства ноль из пяти. Хотя, безусловно, преувеличивает, потому что бумаги лежат ровными рядами — их просто много копится, книжки только две, и то те, которые приносят на одобрение обложек ещё до обеда, а сникерс и энергетик Тоня, наверное, съела в этот самый обед, не успев выбросить мусор. Если бы не внутренняя неприязнь, Ася даже пожалела бы начальницу: её питание оставляет желать лучшего. Пока она разглядывает чужой беспорядок и в очередной раз убеждается, насколько же их новая редакторша некомпетентна, сама начальница рыщет среди бумажек очень увлечённо и улыбается чему-то своему. — Ага, — подтверждает Тоня, — смотри, это ты. Она вытаскивает наконец нужную бумажку и показывает её Асе. На белом листе красуется распечатанная картинка звездорыла, который забавно расставил в сторону лапки с очень длинными, словно наманикюренными, коготками, и вытянул носик вперёд, а внизу подпись «Я самая пиздатая, блять». И очевидно, Тоне это кажется безумно смешным, потому что она хохочет в голос, прикрывая рот этим самым листком, и неотрывно следит за вытягивающимся в недоумении лицом Аси. — Ты для этого вызвала меня во время обеда аж через Иру? — она почти оскорблена. Почти, потому что картинка и правда смешная и подпись вполне обоснована, но то, что это шутка Тони, заставляет сжимать губы плотнее и делать вид, что весь этот идиотизм ни капли не забавный даже в теории. Ася собирается уже гордо развернуться и уйти, эпично хлопнув дверью, но Тоня достаёт ещё один листок и демонстрирует теперь другую картинку. — Это тоже ты, — очень мягко, нежно почти, говорит она. С распечатанной чёрно-белой странички на Асю смотрит милый котёнок с прижатыми к голове ушками. На нём платьишко и бантик, непонятно на что прилепленный к голове, и он сидит, завалившись набок, среди мягких игрушек. Под этой картиночкой подпись уже совершенно другая: «Пути поиграть, я правда умею». Проконтролировать смущение не выходит так хорошо, как рвущийся наружу смех, и совсем немного Ася всё-таки краснеет, не понимая, чего от неё в итоге хотят. — Что тебе от меня нужно? — решает прямо спросить она, но Тоня с ответом не торопится, сияет своим хорошим настроением и снова роется в поисках чего-то, но уже под столом. Когда она достает из-под стола маленького плюшевого мишку, у Аси почти отпадает челюсть, а когда нажимает на фиолетовое сердце в его руках — дергается глаз. — Давай дружить, — декларирует медвежонок голосом Тони, пока сама она улыбается широко и тянет игрушку ближе к Асе. Записанный на диктофон голос звучит мелодично и по-доброму, но Ася так просто сдаваться не собирается. Она игнорирует медведя и смотрит пронизывающе сквозь Тоню. Но на неё мысленные проклятья не действуют почему-то, и яркая улыбка не меркнет ни капли. — Сколько тебе лет вообще? — задаёт она риторический вопрос. — Тридцать один, — довольно продолжает лыбиться Тоня. Она выглядит такой уверенной и простой со своими большими зелёными глазами, волосами без всякой укладки и трескающимися губами. И бесит, бесит, бесит. Потому что она слишком дружелюбная, слишком нормальная, слишком приземленная. Асю раздражает её нескончаемая коллекция удобных кроссовок, широких свитеров, свободных джинсов. Её волосы, которые она распускает только чистыми и в остальное время завязывает в дурацкую гульку без единой невидимки, одной только резиночкой, кажутся Асе ужасными. Её лицо, всегда улыбчивое и доброе не сочетается с поведением, которое ей предусмотрела Попова, и всё это вымораживает, потому что рушит шаблоны, нарушает Асину правоту. А Ася не может ошибаться. Не умеет. — Если хочешь быть хорошей начальницей, прекрати тратить рабочее время на создание коллажей в фотошопе, — бросает она грубо и быстро выходит из кабинета, пока Тоня открывает рот, чтобы ответить. На самом деле коллажи у неё забавные, и медвежонок милый, и попытка в дружбу тоже нехило так трогает, а уж то, что Тоня запарилась и записала ей свой голос в модуль медвежонка, так вообще тормошит что-то внутри. Ася до сих пор не уверена в ориентации начальницы на сто процентов, поэтому в ранг подкатов это заносить не спешит. Но всё равно, такое старание льстит, будоражит сильнее, чем тысячи рублей, потраченные на дорогой ресторан или букет роз. Тоня делает как будто немного больше, чем все, кто был до неё, и не просит ничего взамен. Она не зовёт на свидание, не трогает за задницу, не приглашает выпить вина. Она просто пишет прикольные записки на стикерах и предлагает ей «дружбу». И, в отличие от того же Вити, таскающего кексы только из-за надежды на что-то большее, она получает даже не безразличие, а грубость за грубостью — но всё равно не сдаётся. Когда Ася возвращается с обеда, который сама себе с чистой совестью продлевает ещё на полчаса, медвежонок с фиолетовым сердцем ждёт её на столе с очередной запиской: «Приму это за «да», подруга:)».