По блату

Утро добрым не бывает. Хотя в их офисе обычно витает настроение именно хорошего утра, в этот раз Ася чувствует себя ужасно ещё с самого холла, где вообще ничего, кроме тошнотворно-зелёной плитки на полу, не предвещает беды. Загадку о резкой и внезапной Ириной обиде она пытается разгадать все выходные напролёт, но результат выходит неутешительный. В итоге блок прилетает не только в инсте, но и в телеграме, контакте и скайпе, который они все скачивали для конференций во время карантина. Единственной нетронутой соцсетью остается вотсап, в котором у них висит два рабочих чата, но там диалог с Асей Ира просто успешно игнорирует, и это вдвойне плохо, потому что как подруга Ася знает, насколько сильно ту бесят висящие уведомления или блашки количества смс, а значит, бесит и сама Ася, их оставляющая. Сдаваться и терять подругу ни с чего не хочется, но сути конфликта Ася совершенно за два дня не улавливает. Даже в историях, просмотренных с фейкового аккаунта, та никак не намекает на причину обиды ни словом, ни постом, ни грустной цитатой. Поэтому появляется мысль о том, что у Иры банально что-то переклинивает. Что именно? Да что угодно. Может, ПМС, а может, думает, что Ася подлизывается к начальнице вместо неё, и теперь драматизирует, никому ничего не пояснив, — за статус королевы драмы они с Ирой дерутся с самого начала совместной работы, так что это было бы не удивительно. Путём долгих размышлений за просмотром «Друзей» Ася решает дать подруге время подумать, переварить и разобраться, а ещё она планирует извиниться сразу, когда выйдет на работу. За что — непонятно, но и разницы особой нет. В кабинет Кузнецовой она стучится сразу, как приходит, прямо в пальто и с двумя стаканчиками кофе на подставке. — Можно? — заглядывает осторожно в кабинет. Ира всегда приходит раньше, потому что на звонки ей нужно отвечать уже с восьми, а работать вне офиса она не любит — вычитала где-то, что это снижает трудоспособность. — Нельзя. Взглядом, которым удостаивают Асю, кажется, можно убить небольшой посёлок в пригороде Самары, но сдаваться рано, и если позориться, то до конца. — Я кофе принесла, — улыбается она, хлопая длинными ресницами, но Ира не ведётся на елейный голосок, остаётся такой же холодной. — Вылей, — звучит очень категорично, — или позови на свидание горячего тренера. Номер у тебя уже есть. Столько сарказма в голосе Ася не припоминает, даже когда Ира рассказывает про своего Антона, и это пугает немного, потому что в тех пьяных страдальческих упрёках был установленный апогей. «Шутки» про тренера Ася не выкупает, никак не сращивая, причём здесь вчерашний дружок Тони из спортзала. И пока она прокручивает это в голове, стараясь выстроить более-менее логичную цепочку, Ира рассерженным хищником встаёт из-за стола, подходит к приоткрытой двери и буквально выталкивает Асю в коридор своими ухоженными и наманикюренными ручками. — Пока, Попова. Прямо перед носом хлопают дверью. В который раз обескураженной поведением подруги Асе остаётся только пялиться в белую деревяшку. Что-то где-то не сходится. А ещё по непонятным причинам стыдно. Когда Ася разворачивается, чтобы пойти уже к себе в офис, натягивая улыбку перед остальными коллегами, она сталкивается взглядом с закутанным в чёрный шарф Димой. Он, явно лицезревший недавнюю сцену, выглядит смешно и страшно одновременно. Вязаный шарф закрывает половину лица, заканчиваясь у самого носа, пальто плотно застёгнуто, а в глазах какое-то просветление, как если бы он знал теперь всё и обо всех. И, возможно, дело в бурной Асиной фантазии, или в косплее на ниндзя, но кажется, что Дима в эти несколько секунд делает какие-то свои очень неправильные выводы и категорически осуждает Асю за то, что она заставила голодать миллионы детей, а потом ещё и плюнула в человека без ног у дороги — именно в таких масштабах. Асю такие выводы не устраивают категорически, потому что её вообще никакие негативно окрашенные выводы в свой адрес не устраивают, поэтому она старается выглядеть как можно более невиновной. Комментировать только что произошедшее, акцентировать внимание и оправдывать себя не хочется, и Ася судорожно соображает, чем может перебить комбинацию, как в картах, если Дима уже выложил на стол свой стрит и забрал себе все деньги. Самому Диме это всё глубоко до лампочки, и он ничего не говорит и не спрашивает, безразлично шагая дальше. «Плохое бей ужасным, чтобы то не казалось таким плохим». Хуже не придумаешь, но это крайний вариант, и Ася, подстрекаемая стыдом за подсмотренную сцену, потому что ей важно мнение других, успевает зацепиться за мысль. Поэтому она решает отвлечь нового коллегу от сплетни и заодно утолить собственное любопытство: — Дим, а можно вопрос? Он явно нехотя останавливается, вздыхает тяжело и разворачивается к ней, выражая готовность слушать. Они даже не здороваются. — Насчёт Антонины Андреевны, — поясняет она. Дима кивает. Будто ничего другого и не ожидал, хотя ничего беды не предвещало. Что дальше делать — непонятно, потому что вот так в лоб спросить, знает ли он об ориентации начальницы, как-то глупо, но и заднюю давать уже не вариант. — Мы в спортзале в пятницу, — начинает она нейтрально, — познакомились с мужчиной. Макаром, кажется. Он с Тоней был. По Диминому выражению лица видно, что этого Макара он прекрасно знает. — Ты не в курсе, они встречаются? Выбранной формулировкой Ася гордится до безумия: если что, можно будет сказать, что этот Макар понравился Ире, и она окажется вне всяких подозрений. Умно, хитро, расчётливо. Но Дима только качает головой и отворачивается, продолжая идти к офису. — Это личный вопрос. Задай его лучше Антонине Андреевне. Не сказать, что она ожидает от Димы прямого ответа, но хоть какого-то всё-таки ожидает, поэтому в офис следом за ним Ася заходит разочарованная и злая. Не из-за Позова конкретно, а от ситуации в жизни в целом: подруга молчит, коллега ничего не рассказывает, а отношения с начальницей похожи на американские горки на домашнем кресле, привинченном к рельсам — дай Бог развалится не сразу. — Утро доброе, светлое, задорное, — Витя выглядит значительно свежее, чем до выходных, и привычно рифмует дурацкие двустрочия. — У кого болит башка, тот не сдох от калаша! На слух как матерная, но не матерная частушка. Но метафора выживания прекрасная. Каждый ощутивший тяжесть прошедшей недели оценивает и соглашается, надеясь, что больше таких запар в их жизни не произойдёт. Ася, ко всему прочему, оценивает ещё и то, что Витя снова берётся за стихоплетство, не хандрит и, в целом, как будто смирился с отказом. Ощущение странное, потому что, с одной стороны, такая красивая, классная, умная Ася забывается слишком быстро, а с другой, здорово, что мужчина не загоняет себя в яму депрессии и разочарования в жизни. В офисе воздухом снова можно дышать, а не задыхаться, потому что за выходные все закрывают свои дедлайны и расслабляются. Уже завтра их издательство отправляет первый пробный выпуск журнала в печать. Однако Асю всеобщее облегчение касается только отчасти, поэтому, несмотря на весь позитив, хмурая она остается всё равно. Конечно же, первым это замечает спокойный, как камень, отвлечённый, как мальчик с воздушным змеем, и энергичный, как кролик из рекламы батареек, Серёженька. И нет бы заметить и закрыть рот — лезет докопаться. Не словом, так взглядом своим испытывающим. — Ого, на землю упал метеорит? — удивляется Серёжа, когда Ася, на секунду задерживаясь у чужого стола, ставит перед ним один из бумажных стаканчиков. Радостный и воодушевлённый ещё больше, он с готовностью отпивает немного остывший уже кофе, в котором сливок, сиропа и сахара оказывается больше, чем в какой-нибудь молочной девочке, и некрасиво плюется. — Фу, бля. Всё ясно, решила меня отравить. — Это Ирин, — безэмоционально отзывается Ася и плюхается на своё кресло, бросая сумку на заваленный бумагами стол. На неё такая безалаберность не похожа, но в пятницу она так сильно устаёт, что сил не хватает даже минимально прибраться на рабочем месте перед выходными. Телефон издаёт сигнал оповещения, и Ася читает на экране взволнованное «Всё в порядке?» от внешне всё ещё беззаботного Серёжи. Это приятно, потому что он правда волнуется, раз не кричит через стол, а лично пишет, но сил и желания ему что-то объяснять не остаётся. По крайней мере сейчас. Поэтому Ася только печатает короткое «нет», чтобы не врать, и блокирует телефон, убирая со стола сумку. В планы на сегодня она записывает только угрюмо работать свою работу и ни с кем не разговаривать, но стоит ей осмотреть оставленный беспорядок, как все эти планы меняет один малюсенький фактор, не вписывающийся совершенно в распорядок дня. Сначала Ася думает, что у неё с головой какие-то проблемы, потом — что со зрением, а потом она придвигается к компьютеру ближе и едва сдерживает смех. На монитор прилеплен ярко-зелёный стикер. И в том, кто его сюда прицепил, сомнений нет. На кусочке бумаги, меняющем в корне весь задуманный настрой, красуется нарисованный от руки авокадо с глазками-бусинками и ручками-палочками, который держит скрученный спортивный коврик, а под ним подпись «АвоКардио», кривая и на паре букв подтёкшая, потому что писалась гелевой ручкой. Это как-то отвлекает, выдёргивает на пару секунд в какой-то другой, нереальный, мир, где у Аси нет проблем со всеми взаимоотношениями на свете, и она улыбается уголками губ, решая оставить стикер на экране. — Не думала, что тебе настолько плевать, — слышится крайне осуждающий голос Лёли, и Ася немного заторможенно поворачивается к ней. Перед глазами всё ещё зелёное пятнышко, согревающее своей простотой и замороченностью одновременно. Но тон, которым с ней говорят, явно не собирается никого согревать. — Что? — Ты правда решила откупиться кофе? Странно, что у Лёли нет в руках обвинительной речи и молоточка судьи, потому что именно так она и выглядит: будто сейчас вынесет Асе безапелляционный приговор. С чего вдруг начинается суд? Адвокат, судя по всему, где-то теряется, поэтому шансов на спасение нет, но есть какая-то лазейка. — Ира сказала, почему она дуется? — кажется улавливает претензию Ася. Такое ощущение, что все вокруг одновременно сговариваются довести свою снежную королеву до нервного срыва: и Ира с её обидкой, и Дима с деланным безразличием, и Лёля с осуждением и даже Тоня с резко возобновившимися стикерными подкатами, по которым ещё перед выходными Ася успевает соскучиться и с отсутствием которых смиряется почти. Голова гудит, мысли разбегаются, и план угрюмо поработать рассыпается окончательно, потому что с мигренью это делать крайне сложно. Тут дай Бог дотерпеть до конца дня с минимальной нагрузкой. — Я бы тоже «дулась»! Знала, что он ей нравится, и всё равно полезла, — продолжает свои нападки Лёля. Ощущение, что её ситуация задевает больше всех. Она выходит за всех слабых и обездоленных — ну прям мать Тереза, только та, которую не раз обвиняли в лицемерии. Похвальная помощь, но лучше бы помолчала, раз это даже боком не касается её. Это ведь уже не Витя, чувствами к которому можно оправдаться, а Ира, с которой они, дай Бог, привет друг другу говорят. — Что? Кто? Очень хотелось бы сказать, что это шутка такая, но Ася правда не может срастить в логическую цепочку всё сказанное и глупо хлопает глазами. — Не включай дуру. Илья из спортзала. — Какой ещё Илья из спортзала и почему я виновата в том, что он ей нравится? — Ася не понимает и клянётся, что ещё одна такая абстрактная фраза, и она уедет отсюда домой, потому что нахрен ей не упали беспочвенные обвинения. — У которого ты вчера на её глазах стреляла телефончик. Ася на сто пятьдесят процентов уверена, что ни у какого Ильи она телефончик вчера не стреляла, только у того Тониного друга по имени Макар, и это делает всё ещё более абсурдным. Ну не могла же Ира надуться на то, что она просто решила поболтать хоть с каким-то тренером в её смену. Это уже даже не драматично, а просто тупо, в конце концов. Но теперь точно понятно, что проблема кроется в том самом большом Тонином приятеле, с которым они пофлиртовали пару минут. Видимо, замечая её замешательство, Дима за своим столом кашляет специально пару раз, привлекая внимание, и смотрит на всю эту катавасию с высоты своего всезнания и пофигизма. Он, как Дед Мазай, предлагает тонущей Асе спасение в своей лодке, но веслами заставляет её грести саму. — Не знаю, поможет ли это, но Макара, о котором ты спрашивала, зовут Илья, — говорит он, и у Аси одновременно что-то встаёт на место и ломается, не доводя контакт до мозга, — у него просто фамилия Макаров. Макар — типа кликуха, ещё в школе прицепилась. Если Асю попросят назвать самую дурацкую ситуацию в жизни, она назовёт вот именно этот момент, без вариантов. — Кто это придумал вообще, блять? — спрашивает она не у коллег даже, а у целой Вселенной, потому что это уже даже несмешно. Серёжа в который раз удивляется, потому что в обществе Ася матерится, только будучи пьяной или чрезмерно злой. Но в сложившихся обстоятельствах, по мнению Аси, даже мата недостаточно — окажись под рукой папка или дубинка, она бы ещё для убедительности стукнула ей по столу, а потом и себе по пустой голове. Но у неё не было ничего. Только бушующие эмоции и зелёный стикер с авокадо, ярким пятном мигающий перед глазами и не дающий нормально сосредоточиться. Заебалась ли она от всех этих драм? Определённо. Собирается ли она продолжать делать глупости? Конечно. Прекратит ли наматывать на кулак сопли своей хитровыебанностью? Не факт, но попытаться можно. Ей, на самом деле, дела нет до всяких там Макаров или любых других мужиков, своих сложностей в личной жизни хватает, но перед Ирой стыдно всё равно. Теперь чуть больше, чем раньше. Но со своими проблемами хочется разобраться с первыми, чтобы не отвлекаться больше на всякую ерунду, а точно знать. Хоть что-то в этой жизни. За тем, как она уверенно встаёт и стучит каблуками прямиком до кабинета главного редактора, следит весь их офис, особенно почему-то Дима. Но плевать, потому что Ася привыкла быть во всём уверенной, а последние недели всё, что происходит в её жизни, — сплошной запутанный зеркальный лабиринт с чужими недомолвками и мутными намёками. И да, сама она ведёт себя так практически всю жизнь, но от других терпеть это невыносимо. И если с Ирой ситуация более-менее проясняется, становясь не такой безвыходной, то все эти конфетно-букетные приколы Шастун — до сих пор покрытая мраком тайна. Тоню она застаёт курящей у окна, и то, что начальница курит, становится первым маленьким открытием на пути, потому что в курилке та не появляется и из кабинета для человека с зависимостью выходит достаточно редко. Теперь понятно почему — ей похерам, где поджигать свои… Что это вообще? Винстон? Стряхивая сигарету, Тоня переводит взгляд с окна на Асю и улыбается приветливо. Тонкая струйка дыма от такой же тонкой сигареты красиво уплывает на улицу, делая картинку эстетичной. Солнце успевает подняться достаточно высоко, чтобы подсвечивать уставшее, будто ещё не до конца проснувшееся лицо, и Тоня выглядит уже не как безбашенная и глупая девчонка в кроссовках и свитерах, а как умудренная опытом и силой женщина, на которой ответственности слишком много сразу. Проникшейся сочувствием Асе приходится собрать себя в кулак, чтобы от всего этого отвлечься, но получается плохо, и в итоге она решает больше не мучить себя, а спросить в лоб: — Ты лесбиянка? Минута молчания в память о вылетающих словах на деле оказывается десятью секундами, на протяжении которых они смотрят друг на друга. Ася пытается быть невозмутимой, складывает руки на груди и ждёт, чувствуя, как сильно колотится сердце. Но Тоня не отвечает, только медленно делает ещё одну затяжку, выбрасывает окурок в окно, подкидывая его тремя длинными пальцами в серебряных колечках, и вытаскивает беспроводные наушники, складывая их в кейс. — Что говоришь? Ася хочет сказать «пошла нахуй», но вместо этого говорит: — Ты не знаешь, есть кто-нибудь у Ильи из спортзала? Это опять похоже на анекдот. Заходят две идиотки в бар, и одна лесбиянка у другой спрашивает… Ася снова выбирает безопасную формулировку — прямо после брошенной бомбы, очень вовремя — и в этот раз подготовленные слова о том, что этот громадный медведь нравится не ей, а Ире, даже не лживые. Тоня задумывается на секунду, а затем ребячески наклоняет голову, шире улыбаясь. От серьёзной женщины не остаётся и следа, как будто она растворяется в слишком сильной детской натуре, и так завораживает наблюдать за этой метаморфозой. — Понравился? — подмигивает Тоня. Не то чтобы её ответ задевает, но где-то в глубине (очень сильно глубоко) Ася надеется на совершенно другую реакцию. Ревность, может быть. Или хотя бы печаль. — Ты можешь просто ответить на вопрос? — осаждает её игривость Ася. — Нет, насколько мне известно, никого нет. У него было тяжелое расставание. Кажется, на секунду, перед тем как Тоня отворачивается обратно к окну, Ася всё-таки цепляет тот самый ревнивый взгляд. Но он пропадает так быстро, что убедиться в этом не получается. — Он Ире понравился. Зачем Ася раскрывает карты, сказать сложно, но Тоня снова к ней оборачивается, как будто чуть более спокойная, чем до этого, и улыбается своей чёртовой светлейшей улыбкой. Параллельно, глядя на это чудо, Ася зачем-то вспоминает, как та смеялась на корпоративе, посвящённом Стасу: громко, открыто, с ярой жестикуляцией и без капли смущения — так красиво. Она вспоминает, как светились её маленькие милые зубы, как мимические морщины обрамляли уголки губ и как лучики собирались вторыми ресничками рядом с глазами. Она не может не думать о том, насколько Тоня милая, и это теперь почти не пугает. — Это хорошо, Макар не раз говорил, что она красотка. Зря думал, что ему с ней не светит ничего. Они смотрят друг на друга ещё пару минут, тянущихся вечностью, и как будто обе хотят что-то сказать, но так и не решаются, сохраняя хрупкое равновесие. Когда становится совсем неловко, Ася бросает нейтральное «хорошо» и хватается за ручку двери. Зачем приходила вообще? Как будто без всякого повода… — Да, — внезапно говорит Тоня в ровную спину и тут же поясняет, чтобы Ася не успела приписать это чему-то ещё: — Ответ на твой первый вопрос. Ася оборачивается так быстро, что распущенные тёмные волосы прилипают к блеску поверх помады. Удивление сменяется злостью на эту нелепую игру в «наушники», но стоит ей открыть рот, она сдувается, как шарик, потому что Тоня не смотрит больше на неё, утыкаясь в монитор, и как будто ждёт, когда Ася уйдёт. Но Ася не уходит. Спичка поджигает фитиль, и огонёк стремительно бежит к цели, заставляя забыть всё, что только что бушевало в сердце и голове. Как будто туманом заполоняет. Странная реакция, диктуемая страхом, который, казалось бы, ещё недавно был так далёк, который почти отступил. — Тогда прекрати ко мне подкатывать, — выдаёт она и сразу же понимает, что не очень-то сильно этого на самом деле хочет. А вот Тоня расстроенной не выглядит, как будто ничего другого и не ожидала. Но в глазах что-то тухнет. Она плохая актриса, по которой сразу видно притворство, но на эмоциях Ася не замечает даже очевидного, потому что напускное первым режет по сердцу ножом. — То, что я лесбиянка, не значит, что мне нравятся все женщины подряд, — чеканит Тоня с улыбкой, — и я к вам не подкатывала, Ася Сергеевна. Её сраный резкий переход на «вы» бьёт по ушам, и Ася не понимает, в чём проблема. Опять. И опять злится. Для пущей комичности Асе остаётся только топнуть ножкой, потому что она вся горит возмущением от сжавшихся в кулак рук до покрасневшего лица. И совсем не важно, что она сама же это начинает. — Ну да, как я не заметила шоколадки на столах всех наших коллег. Отстоять своё и доказать чужой интерес к своей персоне кажется жизненно важным. Но Тоня на провокации не ведётся. — Вы просто были обижены на меня при нашем знакомстве, а я не люблю ощущать напряжение в коллективе, — она делает короткую паузу, разглядывая чужое лицо, как кажется, с надеждой, — я пыталась подружиться. Она улыбается так натянуто, что вот тут ужасную актёрскую игру не различить уже нельзя. Надо быть или слепым, или недоразвитым. Но Ася не замечает. Никогда не замечает, если дело касается других людей. — Раз мы всё выяснили, — продолжает Тоня, — тогда попрошу вас, Ася Сергеевна, тоже ко мне не «подкатывать». А то это немного непрофессионально. Улыбка её становится какой-то даже сочувственной и чуть более натуральной. Но внутри Аси ураган ненависти разыгрывается, даже более сильный, чем при первом их знакомстве, и хочется ударить хорошенько по этому беспристрастному лицу, несмотря на осуждение физического насилия. Но помимо этого страшного, большого чувства, в груди колет что-то очень маленькое, незнакомое и приятное, как будто какая-то часть понимает, что всё это — самая дешёвая и плохо поставленная пьеса на планете. — Не беспокойся об этом, — выплёвывает Ася и хлопает за собой дверью. Между ними теперь картонная, каменная, деревянная, какая угодно, но стена. Пока Ася дёргает свою сумку и достаёт из внутреннего кармашка сигареты, весь офис следит за ней даже слишком внимательно — она и правда в последнее время слишком много курит на чужих глазах. Но что поделать, если по-другому успокоиться не получается. Подростковые годы вспоминаются слишком отчётливо. Тогда казалось, что с возрастом страсть к лёгким решениям пройдёт и сменится какой-никакой ответственностью. Но не работает. Слава Богу, в курилке никого не оказывается, и Ася выдыхает напряжённо, освобождая от пленки свой новенький чапман, и поджигает первую желанную сигарету дорогущей зажигалкой, подаренной каким-то ухажёром на восьмое марта ещё в универе. Затяжка совсем не помогает собрать мысли в кучу, а вишнёвый привкус только сильнее раздражает, как солнце, светящее прямо в глаза, как ветер, срывающий пепел, или как Мягкова, заходящая минутой позже вместе с Зоей и Эдом и нарушающая мнимый покой. Асино присутствие никто — спасибо хоть за это — не комментирует, поэтому она продолжает курить, пытаясь разобраться в том, что с ней не так, а ещё не влезать в чужие переговоры. Собственные мысли и чувства путаются, сталкиваясь друг с другом, и она упрямо не хочет принимать что-то очевидно мелькающее перед глазами, совсем рядышком. Она точно знает, что не лесбиянка и что Тоня не нравится ей от слова совсем. Она готова списать всё на зависть или на ненависть, но точно не на влюблённость, и аргументом неизменно приводит в своей голове Серёжу. А потом этот же аргумент поворачивается к ней задницей. И путём несложной мыслительной деятельности она складывает два и два. Серёжу она точно любит, даже сейчас. И с Серёжей в самом начале она испытывала что-то похожее. Пиздец. Но пока терпимо, потому что это ещё не значит ничего. — Да бля, я чё, реально сломал тебя? — внезапно напрямую обращается к ней Эд, и Ася понимает, что в курилке, кроме них, никого не остаётся. — Вижу тут чаще, чем Поза, а он пиздец любитель подымить, если ты не знала. Момент, когда девчонки уходят, Ася благополучно упускает, но даже не жалеет об этом. Эд, в свою очередь, ничего не стесняясь, выхватывает из её рук прямоугольную шершавую упаковку, достаёт оттуда две сигареты сразу, одну из которых закладывает за ухо, и возвращает пачку на место. То, что он остаётся в курилке, вряд ли означает, что ему просто не хватает тех скуренных за несколько минут сигарет, и Ася не знает, благодарна ли она за это. В конце концов, они всё ещё не друзья. Наверное. — Начинаю думать, что ты меня преследуешь, — отзывается она, облокачиваясь о подоконник. — Да нахер надо, — открещивается Эд и выпускает дым прямо в её лицо. Нахер ему, в действительности, надо, Ася не знает, но похуистичный настрой влияет, на удивление, благоприятно, и она расслабляется. Он опять ничего намеренно не спрашивает, не пытается разузнать, не лезет — просто стоит рядом и курит Асины вишнёвые сигареты, а ещё делится с ней кусочком своей безразличной ко всему ауры, и от этого становится совсем немного, но легче. — Ты гей? — спрашивает внезапно Ася, прямо заглядывая в ничуть не удивлённые и не испуганные глаза. Она чувствует себя сегодня самым херовым копом на свете, расследующим дела о чужих ориентациях, пока один за другим задаёт бестактные вопросы, но ей не стыдно. На самом деле, она устаёт. В отличие от Тони, Эд не делает вид, что не расслышал и не уходит от вопроса, не посылает её и даже не хихикает, снисходительно хлопая по плечу. Он только задумывается на мгновение, залипая в окно, и выпускает дым. — В основном мне похуй, но прямо сейчас в жопу трахаюсь, да, — кажется, он даже не следит за реакцией. От формулировок Ася морщится, как от кислой конфеты, но отвращения не испытывает, только проясняет: — То есть сейчас встречаешься с парнем? — Ага. Спросить больше нечего, точнее, она не уверена, что после одного бестактного вопроса имеет право задавать их ещё. Но у неё есть что покурить, поэтому она отворачивается, пытаясь что-то для себя разложить в голове по пыльным полочкам, и достаёт новую сигарету. Такими темпами новая пачка закончится к обеду, что не есть хорошо, потому что планировалось растянуть её хотя бы на месяц. — А чего ты решила поинтересоваться, куда я сую член? — Эд всё ещё ничего не стесняется, но выглядит заинтересованным. Он даже не затягивается больше, просто стоит, пока пепел тлеет, и внимательно смотрит на коллегу. Асе как-то не хочется отвечать, что всё из-за того, что минут двадцать назад ей всаживают кол в сердце, а она даже не может это нормально признать, но Эд и не требует слишком многого, поэтому сам отвечает на свой вопрос, позволяя Асе сохранить её никому даром не нужную тайну. — Пф, если ты на меня дрочишь по ночам, то я не против, — самодовольно улыбается он, — но у нас с тобой ничего не получится, сорян. Ася смеётся тихо, снова чувствуя пресловутую лёгкость. — Нет, к сожалению, на тебя я не дрочу. Но должна признать, что ты оказался приятнее, чем я полагала, — честно признаётся она и следит за тем, как Эд снова выдёргивает у неё сигареты, полностью игнорируя ту, которая маячит за ухом. Ася не возражает, потому что задолжала ему гораздо больше четырёх сигарет. — А ты нет, — просто отвечает он и подмигивает, грубиян. — Факт, — она не обижается даже. Перекур помогает расставить всё по местам хотя бы на какое-то время, и с новыми силами и не очень устойчивым, но всё же спокойствием, Ася идёт исправлять ошибку, которую случайно совершает в погоне за идиотским ненужным чувством, которое всё ещё не готова назвать влюблённостью. Она скомканно прощается с Эдом и выходит, сразу намечая план действий хотя бы на ближайшие пару часов. — Привет, — снова заглядывает она к Ире. Та всё ещё выглядит сурово и даже зло и намеревается уже снова вытолкнуть Асю, как утром, но в этот раз ситуация обрастает каким-никаким пониманием, и Ася входит раньше, чем Ира успевает встать из-за стола. — Прости, я ужасная подруга, — сразу начинает она, делая максимально жалостливый вид, и действительно чувствует себя виноватой. — Согласна, и что? Ира до сих пор категорично настроена, но выпихивать её за дверь уже не собирается, по крайней мере, прямо сейчас. В реальности их дружбы это уже хороший знак, поэтому Ася становится чуть смелее и тянет вперёд руку с телефоном. — Что это? — недоверчиво косится Ира, устрашающе сложив руки на груди. — Номер того тренера, — пытается улыбнуться Ася, но натыкается на всё такой же жёсткий взгляд, — у него нет девушки, и он считает тебя красивой. А ещё он, кажется, недавно тяжело с кем-то расстался, поэтому будь осторожнее. Ира меняется в лице всего на долю секунды, но телефон в руки берёт. — Ты это всё узнала, пока вы мило ужинали на выходных? — цедит она, но уже больше обиженно, чем зло, и это не может не радовать. — Я с ним даже не списывалась, у Тони спросила, — уверяет она и честно-честно говорит правду-правду, — он мне не нравится даже. Едва построившийся мостик Ириного спокойствия рушится в один момент, и она снова бесится. Господи, Ася даже в этом взгляде чувствует невообразимое родство — так они похожи. И это одна из причин, почему так сильно хочется уладить всё и распутать клубок недопонимания между ними. Они подруги. И всё это не просто так. — И зачем же ты тогда вообще к нему полезла? — вполне резонно спрашивает Ира. — Ты никогда ни с кем не знакомишься, а тут даже номер умудрилась взять. Какое интересное изменение принципов прямо на мужчине, который мне понравился. Если быть совсем честной хотя бы с собой, Ася может легко объяснить это, задействуя Тоню в рассказе, но помимо того, что ей самой не хочется об этом говорить, есть ещё тот факт, что Ира — жуткая гомофобка, фукающая на любого манерного парня в округе. Как она реагирует на лесбиянок, выяснять не хочется, потому что, скорее всего, ответ Асю не устроит. А ещё, сама Ася всё ещё не лесбиянка, и этот факт она держит в голове, пусть и на тоненькой, но верёвочке, ладно, уже на ниточке… На паутинке. — Я просто не сообразила, что это тот самый Илья, — оправдывается она, совершенно бессовестно соскакивая с вопроса, — Тоня называла его Макаром. Прости, блин, я же говорю, я ужасная подруга. — Я показывала тебе фотки! — настаивает Ира. — Ага, но ведь не только его, мы только за один вечер в тиндере анкет двести пролистали, — парирует Ася. На пару секунд кабинет наполняется напряжённым молчанием, в котором Кузнецова раздумывает — нарочито долго, чтобы нервы пощекотать, — над тем, стоит ли прощать нерадивую подружку. Асины нервы не щекочутся, потому что у них поход в дорогущий ресторан запланирован на будущую субботу, а ещё они целые выходные не делились друг с другом новостями, а это нужно и важно — Ире так точно — поэтому Ася ждёт не вердикта, а чужую снисходительную улыбку и взгляд из-под ресниц. Она точно знает исход этой недоссоры. — Ладно, но теперь ты оплачиваешь нам ресторан, — сдаётся Ира, и они обе улыбаются. Как минимум одну свою проблему Ася успешно решает. О второй думать пока не хочется.