По блату

Избегать Тоню удаётся две недели подряд. Ася прячется от неё почти буквально, потому что всю отчётность и вопросы отправляет на почту, вместо того чтобы быстро заглянуть в кабинет, приходить старается как можно позднее, чтобы не пересечься, и возвращает вечно недовольное и скептическое выражение лица каждый раз, когда начальница выглядывает из кабинета в офис. Она делает вид, что ей всё равно. Но ирония в том, что сама Тоня никого не избегает совершенно, будто и не было того странного разговора, натянувшего всё между ними. Даже больше того, она зачем-то продолжает улыбаться лучезарно, когда здоровается и всё ещё пропускает Асины тексты в числе первых. И если работа ещё воспринимается просто как работа, то что делать с улыбкой — неясно вообще. Ася так яростно и наигранно показывает своё плохое отношение к Тоне, что Серёжа начинает волноваться за неё теперь всерьёз. Как будто чувствует что-то неладное. Он молчит и терпит день, два, четыре. Ждёт, пока Ася сама расскажет всё или не расскажет, но сама справится, что тоже её выбор. Но она молчит и тухнет с каждым днём от этого всё сильнее, и Серёже больно смотреть на то, как главная звезда в их офисе меркнет. Она же не просто кусочек прошлого, не просто коллега. Это Ася, ради которой совсем недавно он был готов на всё. В какой-то момент он резко сменяет тактику молчаливого присутствия и зовёт её к себе на карбонару, чтобы обо всём поговорить. Но даже два бокала вина спустя ничего не добивается. — Всё нормально, Серёж, у нас с ней сразу не заладилось, а теперь она меня просто раздражает, — нагло врёт Ася, даже не краснея. — Я в курсе, но мне казалось, что вы нашли общий язык, вроде как, — настаивает он. На это Ася только отпивает красного сухого, безразлично пожимая плечами. Алкоголь разливается приятным теплом в груди из-за слишком большого глотка, и камень на шее становится немного легче. Ася знает, что если и может поговорить с кем-то на волнующую тему, то только с Серёжей, как бы парадоксально это ни звучало. Они бывшие. Это правда. Но они друг другу не чужие, и это правда тоже. Что бы ни происходило, родственная связь между ними не исчезает со временем, возможно, потому что они работают плечом к плечу, но ему Ася доверяет едва ли не больше, чем самой себе, а кроме себя она никому не доверяет. Но сказать что-то вслух, что-то волнующее, странное, непривычное — значит это признать. А Ася этого признать не может. Вместо этого она отвлекается на другие мысли, упорно игнорируя что-то более важное. Она смотрит на Серёжу, наматывающего спагетти на вилку, на кажущуюся ещё более смуглой из-за тёплого света вытяжки кожу и думает о том, что именно пошло не так. Они это обговаривали, она уже анализировала, но где была та самая точка невозврата? В воспоминаниях отношения с Серёжей были чудесными, и развалились они в конечном итоге из-за неё, из-за сложного характера и больших ошибок. И признавать это спустя столько времени оказывается легко. Она даже саму себя почти не жалеет. Но принять вертящиеся на фоне чувства — да даже то, что они вообще есть, — тем более к начальнице, к женщине… Вот это никак не получается. Поэтому с Серёжей они молчат, доедая привезённую доставкой карбонару, и не обсуждают. Асе опять дают шанс начать самой, и понятно, что весь этот ужин затевается как повод для разговора. Но Ася не хочет ничего обсуждать, просто хочет впитать в себя мнимое спокойствие, которое дарит вся эта атмосфера: вино, вкусная еда и такой близкий Серёжа. — Ась, ты же знаешь, что я тебя, несмотря ни на что, люблю и ты можешь рассказать мне что угодно? Она кивает, потому что прекрасно знает об этом, но всё ещё не говорит. — И у тебя точно всё нормально? Серёжа не удостаивается ответа, зато получает полный нежности и благодарности взгляд. Невольно в голову лезут ещё более родные воспоминания: о том, как они вот точно так же сидели раньше на кухне, ужинали и жаловались друг другу на разные мелочи. Серёжа всегда соглашался с любой Асиной мыслью, делал ей расслабляющий массаж, наливал вина, которое покупал всегда только для неё, и целовал в шею, скользя руками на талию — за такие вечера с ним Ася тогда была готова отдать что угодно в мире. Казалось, что это часть любимого всеми конфетно-букетного, но потом они съехались, и Ася потеряла голову от обожания совсем; они оба, вообще-то, потеряли. И не в хорошем смысле. Серёжа стал ломаться под гнётом её эгоизма и вспыльчивости. Они громко ссорились, громко мирились, но Серёжа неизменно всегда извинялся первым, покупая украшения, платья, туфли — что угодно, что захотела бы Ася. Через несколько месяцев, почувствовав свою власть, она начала бить посуду во время скандалов, потом перестала реагировать на его попытки сглаживать острые углы и, в конце концов, превратила сильного и уверенного в себе мужчину в удобную домашнюю собачку, готовую прыгать на задних лапках только ради её улыбки в виде едва поднятых кверху краешек губ. Серёжа очень её любил, и она, с клятвой на Библии, тоже его любила, но результат их совместного быта заставлял сердце горько сжиматься. Их любовь породила не симбиоз, а самый настоящий паразитизм, жертвой которого стал Серёжа. А пока плохо было ему, вину чувствовала и Ася. Она честно пыталась тогда усмирить свою жажду внимания, своё высокомерие и свою истеричность, но с каждым Серёжиным согласным кивком желание давить сильнее возрастало в ней с новой и новой силой. Кульминацией собственного самобичевания стало предложение руки и сердца. Ася навсегда сохранила себе в памяти то восхищение в тёплых карих глазах, когда её мужчина встал на одно колено. Конечно, она сказала «да»; конечно, они начали планировать свадьбу; естественно, получили кучу поздравлений от родственников и коллег, и всё стало налаживаться. А потом Серёжа посмотрел с не меньшим восторгом и обожанием на кого-то другого. Вопрос о детях они обговорили ещё до того, как съехались, и Серёжа знал прекрасно, что Ася их не хочет совсем, ни сейчас, ни через год, ни через десять. Знал, и его, казалось, всё устраивало. Оказалось, он просто был слишком влюблённым и слишком зависимым. Но перед свадьбой что-то в нём возродило надежду. Он читал о суррогатном материнстве, лайкал все фотографии новорождённых малышей своих знакомых и постоянно рвался нянчиться с дочкой Асиной младшей сестры. И он не надеялся на то, что Ася передумает, не предлагал ещё раз это обсудить, не рвался в детский дом брать себе ребёночка посимпатичнее. Он просто обречённо мечтал, молчал и глазел на семьи с карапузами и на детскую площадку под домом. Он любил Асю так сильно, что пытался зашить этим чувством пустое пространство в сердце. Но у него не получалось это никак, поэтому он злился, кусался и хлопал дверью. Его фрустрация была полностью очевидна, но он упорно игнорировал её, продолжая раз за разом извиняться. На это злилась уже Ася, поступая точно так же. Они замкнули круг, теряясь в водовороте недомолвок. Расстались они за месяц до назначенной даты свадьбы и никому не сказали почему. Разошлись спокойно, впервые честно всё обговорив и обсудив все свои чувства, не ограничиваясь и без того очевидной любовью. Они сказали друг другу об обидах, о несовместимости и, самое главное, о прощении. И всё стало легче. Любовь никуда не исчезла, поэтому они остались близкими друг другу людьми, но больше не жили в одной квартире, не делили счёт в банке и не строили пустых надежд на то, что получится измениться, чтобы соответствовать. Быть друзьями оказалось проще и правильнее, чем быть парой, и поэтому о расставании никто не жалел. Но по былому они всё равно скучали оба, особенно когда собирались вот так вместе в одной квартире, наедине. Что-то хорошее, счастливое, светлое ощущалось вокруг, на красивой кухне, как вкус мёда, купленного у знакомой бабулечки, или печенье с молоком прямиком из детства. Такое нежное, своё — только протяни руку. — Я бы не лез, если бы не знал тебя, Ась, — Серёжа мягко накрывает её ладонь и смотрит осторожно, чтобы ничего не сломать, чтобы не бомбануло, — если бы я был уверен, что ты хоть кому-то рассказала о своих проблемах. Но ты же точно сейчас забаррикадировалась своими же страхами и ждёшь, чтобы потом на них с голыми руками понестись. В карих глазах видна забота, но это не новость: в принципе, Ася наизусть может перечислить все взгляды, которыми смотрит на неё Серёжа, и ничего без примеси этой заботы там нет. Всегда лёгкое волнение, всегда искренность. Она хочет рассказать ему, правда хочет. Только не знает как. Не знает что. — Асёк, — зовёт он осторожно и гладит тихонечко чужое предплечье. По телу прокатывается знакомая волна тепла, и жар поднимается уже не от алкоголя. — Я просто сама не понимаю, что происходит, — честно признается она, протягивая руку ближе к Серёже. Ей не хочется, чтобы он прекращал касаться, и она даже прикрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться. Хочет хоть что-то понять, проводит сравнительную характеристику и вспоминает их с Тоней совместную йогу. Они тогда были так близко, касались, трогали… Она открывает глаза, сталкиваясь с внимательно слушающим её Серёжей. У Тони тоже всегда цепкий взгляд, будто она ловит каждую Асину ошибку, каждый её промах. — Можешь просто вывалить всё подряд, — подсказывает он, берёт её маленькую ладошку в свои руки и коротко целует пальцы, царапаясь бородой. Всё это такое привычное, такое родное, такое понятное. Здесь Ася не гадает, потому что знает всё вдоль и поперек. Здесь она точно любит и точно любят её, и это так просто… Дорожка буквально выделена всеми возможными указателями, освещена большими фонарями и подсвечена светодиодными лентами. Тоня в отличие от этого — чернота, за которой вполне себе может ждать пропасть. Серёжа продолжает смотреть преданно и спокойно, греет теплом ладоней, ждёт ответ, потому что искренне хочет помочь. Он так сильно рядом, и конкретно сейчас ближе, чем кто-либо. И это заманчиво. Это выложенный на тарелку кусочек торта с твоей любимой начинкой, который ты ела уже сто раз, а рядом совершенно неизвестный десерт, по которому ничего не понятно. Нутро уверяет, что будет вкусно, но насчёт первой тарелки ты уверена. И стоит выбор: брать её или рисковать, бросаясь в омут. Приходится этот выбор делать, толком не подумав. Чтобы встать из-за стола и поцеловать Серёжу, Асе хватает одной мысли и двух секунд. У него губы мягкие, горячие, такие же, как Ася помнит. Она прижимает его ближе к себе, тянет вверх, чтобы Серёжа встал, и просовывает язык в открытый рот. Она знает, как с ним целоваться, знает, куда положить руки, знает, куда он положит свои. Ей хорошо: Серёжа целует мокро, глубоко, жадно, нащупывает ладонями очертания лифчика под блузкой, водит руками по спине. Они почти падают, когда Ася напирает сильнее, ведёт языком по чужим зубам, прикусывает губы. И это так горячо, так нормально, что Асю ведёт. Она скользит на колючую щеку, впивается пальцами в плечи, слегка пьяно и взволнованно смотрит на Серёжу опять, будто чувствует, что что-то мешает нырнуть в эти воды, и, чтобы заставить себя не сомневаться, целует снова. Их спасает стена, о которую ударяется Серёжа, но Асе не хватает ощущений, поэтому она прижимается плотнее, чувствует вздыбленную ширинку бедром, потому что немного выше, и сразу укладывает туда руку, крепко обхватывая очертания члена. И тут что-то включается. У обоих, но у Серёжи раньше, клацает, как чайник, когда вскипел. Он резко отворачивается, тяжело дыша, и перехватывает Асины плечи. По глазам видно, что у неё в голове кисель и она хочет, очень сильно хочет Серёжу и злится от того, что не может его получить. Но он уверенно держит её на расстоянии, борясь со своими желаниями тоже, и пытается собрать в кучу слова. — Ася, что это было? — спрашивает он твёрдо, и в Асиной голове что-то падает, разнося по черепной коробке грохот. Она чувствует себя ужасно. Смотрит на поплывшего Серёжу так, будто видит его впервые в жизни, и почти сразу отлетает на другой конец кухни. Она не знает, что произошло и зачем это было, и ей ужасно стыдно за то, что она заставляет мужчину, прекрасного мужчину, снова это всё испытывать. Снова чувствовать к ней «что-то ещё». Это же она первая предлагает расстаться тогда, она говорит, что им будет лучше не жениться, она заставляет его страдать так мучительно долго. И вот теперь она снова ведёт себя как конченая эгоистка, использует Серёжу, чтобы перекрыть хоть чем-то непонятно откуда взявшиеся чувства, и вместе с тем даёт однозначно пустые надежды. Жестоко и несправедливо. И если раньше Ася поняла бы это только несколько недель спустя, то сейчас всё происходит даже слишком быстро. — Эй, всё нормально, Ась, всё хорошо, — она чувствует, как Серёжа обнимает её аккуратно, как водит руками по спине, совершенно не так, как делал это только что у стены — без страсти, с одним только желанием поддержать. Она утыкается носом в его плечо, до боли сгибая шею, и только сейчас осознаёт, что плачет. Весь груз неозвученного валится на плечи, и камень на шее оказывается меньшим из зол — у неё будто все конечности гвоздями прибиты. — Прости, прости меня, — она чувствует себя самым ужасным человеком в мире и всхлипывает, пока он гладит её волосы. — Ничего, Ась, ничего страшного, — шепчет он, не переставая успокаивать. Серёжа этого всего не заслуживает, но разве заслуживает Ася? Почему вообще у неё появляются все эти чувства, почему ей разбивают сердце, почему она снова не может встать в стойку и закрыться от этого всего, почему не может отпустить то, что даже не успело случиться? У них ведь с Тоней не было ничего, так почему это происходит? С Серёжей Ася жила два года, но его ведь получается отпустить, по крайней мере, это ощущается не так больно. И почему тогда она не может отпустить какую-то простую девчонку, которую и знает-то без году неделю? Будто она срастается с ней, приклеиваясь, как стикеры к монитору. Будто становится голосом в диктофоне, повторяющим «Давай дружить». Будто что-то простое и сложное смешивается в один большой комок непосредственности и надевает оверсайзный свитер под массивные кроссовки. — Я, кажется, влюбилась в женщину, — говорит она едва слышно, первый раз произнося это вслух, и, удивительно, не чувствует, что мир вокруг неё рушится. Серёжа ничего не отвечает, только продолжает гладить её и обнимать до тех пор, пока она не перестает плакать, а потом смотрит прямо в глаза с нежностью и пониманием и говорит совершенно искренне: — Я рад.

***

После признания становится легче. И Ася снова чувствует себя способной нормально не только базово функционировать, но и работать. — Бля, у меня уже перед глазами двоится, — устало трёт веки Дима и встаёт из-за стола, — схожу покурить, никто не хочет? Кроме Аси в коллективе никто не курит, но и она последнее время особо не злоупотребляет: пачка чапмана до сих пор остается незаконченной, поэтому Дима уходит один, и в ту же секунду, как дверь за ним закрывается, Айдар вскакивает с места, вставая рядом с дверью кабинета главного редактора, потому что это лучшее ораторское место, а сама Тоня ещё минут двадцать назад уходит к художникам, и явно собирается поделиться чем-то очень интересным. — Ребята, новость — пушка! — начинает он, и Ася хмурится на тот факт, что они зачем-то дожидаются ухода Димы перед этим, — Я на восемьдесят процентов уверен, что наша начальница лесбиянка. Ася безразлично отворачивается, потому что с этой информацией он довольно сильно припоздал. Серёжа тоже молчит, чтобы не задеть ничьи раны, и всем своим видом кричит о том, что готов затыкать Айдара кулаками, если придётся. Между ними витает немая благодарность, и даже хорошо, что Айдар перетягивает всё внимание на себя. Остальным ни к чему знать их личные тайны. — С чего ты взял? — недоверчиво спрашивает Оксана, и они с Лёлей переглядываются осторожно, негласно обсуждая что-то понятное только им. — Гулял вчера по центру с пацанами и застал её целующейся с какой-то девчонкой возле бара на Матвеевской, — абсолютно гордо, как если бы разрешил мировой конфликт, вещает Айдар. Ася готова рубить гонцу, принесшему плохую весть, голову. Но вместо этого она глотает колючку, застрявшую в горле, пропускает несколько ударов собственного сердца и пытается сконцентрироваться на плывущих перед глазами буквах. Она ловит обеспокоенный взгляд в свою сторону и сразу получает сообщение от Серёжи, но даже не открывает его, коротко качая головой. Не до этого. Лучшая награда для сплетника — круговорот его сплетен, поэтому когда коллектив взрывается разговорами, Айдар удовлетворённо возвращается на место и ждёт уточняющих вопросов, которые непременно должны последовать. Ребята бурно обсуждают новость: Лёля переспрашивает что-то, явно не доверяя болтливому языку; Витя удивлённо хлопает глазами, выдавая что-то вроде «Серьёзно? Неожиданно»; пока Оксана размышляет о том, мог ли Тоне понравиться кто-то из их коллектива. Очень самоуверенно она приводит всех к выводу, что если и да, то это наверняка была она сама. Айдар на это грубо шутит о том, что девушка, с которой он видел начальницу, была поэффектнее, и назревает полушутливый, но конфликт. Их голоса сливаются в один непонятный гул, и Асе хочется по-детски закрыть уши ладошками. Но она взрослая женщина, которая уже позволила себе слишком много, когда расплакалась перед бывшим в его же квартире, поэтому она держится. С возвращением Димы разговоры резко стихают — теперь понятно почему — и он хмурится, удивляясь тишине в их офисе. — Пока я курил, вы решили почтить кого-то минутой молчания? — спрашивает он, усаживаясь на свое место обратно, и Серёжа машет ему рукой, мол, забей. Больше всего Ася жалеет о том, что не ушла с Димой курить. Поэтому она делает это сейчас, никому ничего не объясняя. Просто вытаскивает сигареты, кивает Серёже, что всё хорошо, и выходит. К кабинету художников ноги приводят её сами, и она заглядывает к ним прямо так, без стука, надеясь, что известный своей вспыльчивостью Эд не бросит в неё ножницами (они оказываются похожи даже больше, чем кажется). В обитель искусства без самой острой необходимости обычно стараются не заходить, потому что мало того, что творческий беспорядок в этом месте не прекращается, так ещё и Эд бесится каждый раз, когда кто-то что-то трогает, задевает или перекладывает. Работа — наверное, единственное, к чему он относится максимально серьёзно. Ася находит его сидящим на полу перед расстеленным проектом с разными вариантами логотипа издательства, хаотично разбросанными по бумаге. Он выглядит максимально занятым, как будто заранее говорит «мне не до вас, оставьте сообщение», но Ася не успевает уйти незамеченной, потому что ей молча машет рукой Лёша, который, в отличие от пришибленного коллеги, по-человечески сидит за столом, и привлекает этим внимание Эда. — Оп-па, чё надо? — «здоровается» он, и Ася немного неловко трясёт сигаретной пачкой. — Бля, купи в следующий раз шоколадные или с ментолом. Вишня — хуета. Он машет на неё рукой, как будто говорит «Хрен с ним, что с тебя взять?», и встаёт, отряхивая чёрные джинсы. То, что он отрывается ради Аси от работы, крайне странно, но Ася не спрашивает, почему и зачем, только открывает перед ним дверь, открывает пачку и услужливо тянет зажигалку вперёд. В курилке они оказываются одни, и это уже выглядит как традиция, образовавшаяся из ничего, но Асю вполне устраивает такой поворот событий. Терпеливого молчания Эда хватает на минуту. Ровно, чтобы Ася успела затянуться, выдохнуть и посмотреть на оконные пейзажи. — И шо ты меня от работы отодрала? — усмехается он, и в этот раз Ася в игру с метафорами не играет, потому что усекла, как всё получается, если копить слишком долго. — Кажется, я стала лесбиянкой, — обречённо выдаёт она и смотрит, как ветер разносит дым по солнечной улице. Эд некрасиво ржёт на её заявление и красноречиво одаривает взглядом а-ля «ну ты и долбоебка, конечно». Крайне неожиданно это выбивает из колеи, и хочется теперь не поныться, а оправдаться. — Чего? Я втрескалась в начальницу, как глупая девчонка, получила от неё отказ, разбивший мне сердце, а ты угараешь надо мной? — добавляя возмущения в голос, спрашивает она, растерявшись. Не такую реакцию она ожидала увидеть. Даже несмотря на то, что это Эд и от него она ожидала услышать вообще что угодно. — Сорян, но ты не «стала лесбиянкой», — делает он кавычки руками, — это ж не профессия, так не работает, а ты же за этого… Как его… Матвиенко чуть замуж не вышла. Вряд ли ты со своим эго дошла бы до такого уровня самообмана, если бы была лесбиянкой. Всерьёз над его словами задуматься не удаётся, но в том, что с Серёжей у них было намного больше, чем платоническая любовь или банальная страсть, она уверена. — Би? — полувопросительно исправляется она, но Эд всё равно цокает. — Да похуй вообще, чё ты так загоняешься? — он разводит руками, будто пытается что-то ей показать, но, кроме прокуренного балкона с покоцанной чем-то дверью и сломанным, незакрывающимся окном, она ничего не различает, — влюбилась и влюбилась. Отшили и отшили. Ты же эта, ёбана… Джулия Робертс в «Красотке» ж была? Тебя все вокруг хотят и все завидуют, не поебать ли тебе, кто тебя там отшил. Сама упустила, сама пожалеет. Как ты призналась в любви, так и тебе уже завтра признаются. — Я не признавалась, — негромко вставляет она в его вдохновительную речь, и Эд смотрит на неё как на идиотку. Он единственный вообще, кто постоянно смотрит на неё именно так. — Ты ж тока шо сказала, что тебя отшили, — не догоняет он. — Меня отшили, но я прям в чувствах не признавалась, там по-другому вышло. Судя по виду Эда, что там и как вышло, его мало ебет, потому что он работает с фактами. И факты говорят сейчас, что он пидор, вишнёвые сигареты — говно, а Ася Сергеевна течёт крышечкой и путается в показаниях. — Ну и чё ты распизделась тогда? — осуждающе произносит он, выбрасывая в окно сигарету. — Пока ничего прямо не сказано, никто не отшит, ничто не отшито. Мысль о том, что это можно распечатать на плакате и повесить в прихожей, не отпускает Асю потом весь день, но ещё сильнее её не отпускает мысль о том, что жизненные принципы Эда охренеть как сильно помогают жить и этому стоит поучиться. Вечно высасывающей драму из пальца Асе уж точно. Она думает над всем этим вплоть до самого вечера и не торопится уходить домой.

***

— Не грустите, не болейте, за ночь друга не убейте, — прощается Витя, по-джентльменски пропуская Лёлю вперед себя. — До завтра! В офисе теперь остаются только Ася, которая не очень понимает, есть ли в этом хоть какой-то смысл, и Айдар, которому некуда спешить. — Ты домой собираешься? — спрашивает он бодро, выключая монитор. Ася свой тоже выключает, но уходить не собирается, однако делает вид, что очень к этому стремится: раскладывает папочки на столе, скидывает нужные вещи в сумку и вертит в руках флэшку на тридцать два гига. Отмазка слабая, и с Айдаром эта тактика может быть опасной, но настроение у него слишком хорошее, чтобы что-то заметить, и Ася рискует. — Да, надо занести Антонине Андреевне флэшку и пойду потом, до завтра, — натянуто улыбается она и ждёт, пока последний её коллега выйдет за дверь. Обычно Тоня тоже на работе не засиживается, но сегодня все карты выпадают прямо Асе в руки, и она ждёт коварно и решительно одновременно, пока начальница начнёт сворачиваться. Свет из окон уже не льётся, и все лампы, кроме Асиной настольной, не горят, поэтому в помещении витает приятное вечернее спокойствие. Ася не спешит никуда, наслаждается атмосферой пустующего офиса, в котором всё прибрано, разложено по полочкам и оставлено в блаженном покое до самого утра. Здесь особенно хорошо, когда ничего не шумит, никто не разговаривает, не шутит, когда вокруг тихо и темно. Есть в ночных офисах своя магия какая-то, когда смотришь на стопочки бумаг, заботливо собранные их хозяевами, на сияющие огоньками переходники, на оставленные ручки и понимаешь, что это всё такое только в этот самый момент, что с наступлением утра у каждого предмета в комнате появится своя жизнь и свои заботы. А сейчас есть только ты, они и тишина. А ещё начальница за дверью. Из кабинета Тони слышится шарканье, которое в идеальной тишине различить слишком легко, Ася распознаёт сигнал, усаживаясь за свой стол. Бездумно совершенно она хватает белый лист из лотка принтера и чиркает нелепый список задач зелёной ручкой, потому что та оказывается ближе всех. На листе появляется два пункта: «Не струсить» и «Вести себя адекватно». Исполнить их кажется чем-то непосильным. Тоня выходит из кабинета с рюкзаком наперевес, в куртке поверх белой водолазки под горло и в темноте не сразу замечает притаившуюся Асю. — Воу, напугала, — хватается она за сердце, и Ася прикладывает усилие, чтобы смотреть не на неё, а в свой дурацкий лист, — ты чего тут? Рабочий день уже минут сорок как закончился. Чётко по плану, как это обычно начинается в Скуби-Ду, Тоня подходит ближе к столу, и Ася даёт себе последний шанс передумать. Но у неё такая гиперфиксация на этой женщине с самого её прихода, что тут или пан, или пропал, поэтому долго думать не приходится. У Аси выхода нет. Начальница, тем временем подошедшая опасно близко к столу, всё равно не успевает ничего толком разглядеть, потому что Ася переворачивает лист лицевой стороной вниз, чтобы её странные мотивационные наставления не были замечены, и встаёт, одним движением набрасывая на себя пальто. — Дописывала список задач на завтра, — отвечает она, хватая сумку. Тоня смотрит на неё удивлённо-вопросительно и наверняка гадает о том, как часто эта женщина остаётся на переработку — вообще-то никогда, но начальнице об этом знать не обязательно. Настольная лампа выключается прикосновением пальцев к корпусу, и единственным источником света в помещении остаётся достающий до окна уличный фонарь и коридор, просматривающийся из-за приоткрытой двери. В полутьме Тоня выглядит ещё красивее, потому что она скрывает все несовершенства её кожи, выравнивая идеальный тон вместо косметики, которой начальница не пользуется почти, оттеняет скулы, очерчивает профиль и будто специально выделяет тенью родинку на носу. Ася смотрит на неё впервые вот так: открыто, честно, без фильтра напускной агрессии или злости. Смотрит влюблённо, как на неё саму обычно смотрят все подряд, и решается признаться. Вот только сказать этого не может, поэтому, хватая сумку, она в три шага подходит к Тоне вплотную, тянет её за ворот дутой куртки вниз, благодарит свои каблуки за то, что добавляют такие нужные сантиметры, и, выдыхая весь воздух, прижимается губами к чужим губам. Ныряет теперь в нужный омут. У Тони губы сухие, потресканные. Они царапают больно, и Ася боится, что может задеть их зубами до крови, но целовать Тоню всё равно приятно. У Аси пальцы дрожат, пока она держит в одной руке сумку, а в другой чужой воротник, а ещё она не может поверить в то, что сама решается на первый шаг в отношении кого-то. Это чувство такое странное, незнакомое, но до бабочек в животе волнующее. Ася никогда не была тем, кто отдаёт первым, поэтому сейчас чувствует себя слишком потерянно для всего этого мира. Слишком много новизны, много эмоций — почти сумасшествие. А ещё это оказывается страшно: вручать частичку себя на золотом блюде и ждать, что с этой частичкой сделает другой человек. Примет он её, сохранит, откажется, сломает, выбросит… Это какой-то особый уровень надежды, новый уровень доверия, и когда Ася думает об этом всем, прижимаясь к чужим губам, она понимает, что совершенно пока не готова. Не готова к отказу. Ей никогда ещё не отказывали. Она не влюблялась первой, всегда выигрывала в конкурсах, с первого раза поступила туда, куда хотела, и даже на первую работу её, можно сказать, пригласили, потешая царское эго. Конечно, она ощущала лишения, у неё были свои сложности, свой жизненный путь, войны с родителями, ментальные проблемы, тысячи запретов и предупреждений, но никогда она не слышала категоричный отказ. Обычно она просто не просила, если знала, что не получится. Но в этот раз избежать не удаётся. Приходится идти на риски. И это оказывается так сильно пугающе… Поэтому Ася отстраняется, мимолётно заглядывая в большие полные шока зелёные глаза, и сбегает. Просто уходит в светлый коридор, оставляя Тоню стоять посреди офиса с этим самым метафорическим золотым блюдом. И ей не стыдно даже — только страшно. Потому что рано или поздно теперь придётся услышать ответ. А Ася не умеет совершенно проигрывать. Это все знают.