По блату

О том, насколько велики глаза у страха, не хочется даже думать, потому что за Асю всё говорит экстренно открытый в частной клинике больничный и сообщение в рабочий чат о том, что она несколько дней поработает из дома. Ася отдаёт тысячу за приём у молоденькой докторши, чтобы никто не расспрашивал особо о самочувствии, тратит на дорогу полчаса туда и обратно и старается не заходить в диалог с Тоней, чтобы не пялиться на её аватарку нищенским печальным взглядом и не выглядеть совсем уж жалкой. Кажется, последний раз, когда Ася бегала от своих проблем, был ещё в университете, когда кое-то из администрации застал её с бывшим бойфрендом за почти сексом в одной из аудиторий. И тогда всё было легко: они безбашенные, горячие, молодые, а в аудиториях, вроде как, ничем таким заниматься нельзя, но Ася чувствовала себя правой, как и Валентина Ивановна, целый год при любом случае грозящая поднять ту историю и отчислить Асю ко всем собачьим чертям. Но затянувшийся конфликт разрешился в итоге тонким конвертом с деньгами и букетиком цветов и хоть и был выматывающим, но остался в прошлом. С тех пор Ася предпочитала решать появляющиеся проблемы жёстко, радикально и как можно скорей, но в этот раз всё выглядело в её глазах гораздо серьёзнее, чем любая ссора, недопонимание или зависть, потому что касалось напрямую её и её чувств и поэтому просто так тут ничего не могло решиться. Приходится оттягивать момент любым доступным способом и попутно волновать тех, кому Ася не безразлична. Больше всех переживает Серёжа, звонящий каждый вечер, чтобы справиться о самочувствии. — Что тебе привезти? — спрашивает он в трубку, и Ася, забыв, что её не видно, мотает головой. Если бы она действительно болела, попросила бы апельсинов, шоколад с фундуком и халву, но прямо сейчас проблема заключается не в плохом самочувствии, а в ужасном моральном состоянии, и всего этого ей не надо. Единственное, что надо, — вино, но больным, вроде как, нельзя алкоголь, и Серёжа вряд ли завезёт ей красное полусладкое. — Ничего не надо, я в порядке, отлежусь просто пару дней и всё, — отмахивается она. Серёжа понятливо мычит и прощается, сбрасывая вызов. Она снова всем вокруг врёт, но другого выхода просто не видит. Отсиживаться дома удаётся всего три дня, за которые она перевыполняет собственный рабочий план и скидывает Ире штук пятьдесят видео из рилс в инстаграме. Больничный заканчивается, и прятаться становится негде, но даже в офисе Ася всё равно находит лазейки, чтобы не оставаться с Тоней наедине. Получается плохо, потому что та вызывает её к себе три раза за день, два из которых Ася успешно приклеивается к кому-то ещё из коллег, а третий просто игнорирует, что, вообще-то, в обычных условиях грозит увольнением, но тут ситуация ей позволяет. — Ася Сергеевна, я, кажется, жду вас у себя, — не выдерживает Тоня, облокачиваясь руками на её стол: приходит лично. Игнорирование на глазах у всего офиса провернуть не удаётся, и приходится отвечать. — Ну ждите, — пожимает она плечами, продолжая бегать пальцами по клавиатуре. У Тони в глазах загорается опасный блеск, и она хмурится, смотря очень сердито. От этого непривычно, потому что обычно она спускает всё на тормозах и беззаботно улыбается, а злость остаётся Асиной прерогативой, но в этот раз у начальницы точно нервы оказываются на пределе, и она уже выставляет вперед руку и открывает рот, чтобы сказать что-то очевидно нехорошее. — Ой, пора на перекур, — беззаботно встаёт с места Ася, — извините, Антонина Андреевна, если у вас есть поручение или вопросы по поводу работы, напишите, пожалуйста, в чат, я обязательно прочитаю. Господи, будь на месте Тони кто угодно другой, Ася бы уже искала новую работу на каком-нибудь дурацком сайте с вакансиями. — Что за вольности? Ася, я уволю тебя, если ты не прекратишь этот детский сад, — даже Тоня не выдерживает наглости, но Ася уже ступила на эту кривую дорожку и теперь идёт до конца. — Когда сформулируете «детский сад» — пришлите документ на почту, — добивает она. Что только творит вообще? Ася ведь эту работу любит, и она прекрасный специалист, так какого хрена она позволяет гордости и страху встать перед собой? Почему сложные и странные отношения с Тоней становятся важнее всего остального? Мозги плавятся, каблуки выстукивают страшный ритм, а дыхание замирает, потому что она всё ещё слишком сильно волнуется. Ноги приводят к художникам, хотя ещё пару месяцев назад она бы однозначно пошла к Ире. — Бля, курить не пойду, сама справляйся, — едва заметив гостью, мотает головой Эд. Он сразу отворачивается, теряя интерес и возвращаясь к работе, но Ася сигарет с собой не берёт, так что нужно ей не это. — Можно у вас спрятаться? — еле слышно просит она, теребя серебряный браслет на запястье. Эд даже отвлекается от своих распечаток, смотрит на неё вопросительно и, так и не дождавшись объяснения, спрашивает прямо в лоб, как всегда без предисловий: — Шо уже случилось? Она мнётся, косится на хлопающего глазами Лёшу за соседним столом и молчит, пытаясь собраться, потому что произошло слишком много. И об этом некому рассказать. Ира не поймёт, хоть они и близки, Серёжа и так от всей этой истории получил незаслуженно, с остальными коллегами они немного не в тех отношениях, а вне офиса про Тоню вообще никто не знает. В «тех» отношениях с некоторых пор Ася оказывается с Эдом, потому что он не осуждает и потому что ему, по большей части, плевать, поэтому рассказывать ему что-то легко, и советы он даёт полезные, хоть и очевидные. Только Лёша немного сбивает с настроя… — Я, наверное, схожу за шаурмой, если никто не против, — понимающе сливается как раз смущающий Лёша, и Ася благодарна ему сейчас всей душой, потому что ей правда это нужно. — Мне сырную и без помидоров, если чё, — бросает Эд вслед коллеге и кивает Асе на стул напротив своего стола, — сеанс психолога теперь пять соток за приём, заранее предупреждаю. Если бы он говорил серьёзно, Ася заплатила бы ему двойной тариф, а так она просто кусает губы и вздыхает тяжело, надеясь не расплакаться, потому что тот поцелуй с Тоней, который должен был расставить всё по местам, в итоге всё усложняет. Теперь страхов ещё больше и чувство собственной никчёмности дышит в затылок. Она себя так херово чувствовала последний раз лет в девятнадцать, когда родители наперебой кричали, что она в своих гуманитарных мечтах ничего не добьётся и ей следует перепоступить, пока она потеряла не так много лет. Тогда она себя отстояла. Сейчас что-то идёт не так. — Я призналась, — коротко говорит она, пытаясь не смотреть на Эда, как будто он может убить её одним только взглядом, как медуза горгона. — И тебя окончательно отшили, — задумчиво кивает он, как будто ни секунды не сомневался в таком результате. Ася ждёт, неуверенная в том, стоит ли ей раскрыть карты полностью, потому что она уже предвидит его гогот на весь кабинет и последующее заключение о том, что она дура неписаная. Но на правду не обижаются же, верно? — Я этого не знаю. Информации маловато, и Эд пока что не торопится её осуждать, хотя по нему ясно видно — планирует, потому что глаза щурит выжидающе и руки складывает в замок, как судья на процессе. — Ну, я её поцеловала, — постепенно разбавляет она свой скудный рассказ, — и сбежала. Потом ушла на липовый больничный и теперь бегаю от неё, пока могу. Осуждающий взгляд, которого ждёт Ася, оказывается разочарованным, и это хуже в сто раз, потому что лучше бы Эд над ней поугарал. Саму себя стыдить она и без него может, для этого ей помощь не нужна. Стоит ли говорить, что это всё звучит действительно как история из детского сада? Как если бы Ася принципиально не вставала с горшка, чтобы никто не увидел, что она покакала. А что поделать, если не хочется упасть в говно лицом? Тупые аналогии превращаются в ещё более тупые, и вот Ася в собственной голове уже сидит не на горшке, а посажена на кол высоко-высоко над какой-нибудь древнерусской деревней, и вроде и слезть надо, но внизу толпа — засмеют. Они и так засмеют, но сверху Ася этого хотя бы не услышит. — Бля, та за шо? — тянет Эд, и Ася чувствует себя так, будто суровый старший брат вот-вот пульнёт в неё карандашами из органайзера. — А что мне делать? Я же ей не нравлюсь, она почти в глаза мне это сказала! — оправдывается Ася, но её осаждает суровый взгляд. — Собрать сиськи в кулак и перестать от неё бегать. Бля, тебе шо, пять лет? Звучит обидно, но, опять-таки, от Эда и не стоит ожидать отлизывания жопы, к нему только за правдой-маткой в лицо. Ася сидит у него в кабинете, пытаясь понять, когда успела стать такой тряпкой, и сама себя ругает за идиотское поведение. Это ведь действительно не конец света. Ну, пошлют её после этого тупого поцелуя, и что? Ей Тоня изначально не нравилась же, можно попробовать вернуться к контрольной точке, напрячься и снова записать начальницу во враги, работать нормально, не мучая себя навязчивыми мыслями. Всё можно, никто ведь не умрёт, и никого не уволят, по крайней мере если Ася перестанет выебываться и огрызаться. — Спасибо, — искренне говорит она — ни разу ведь ещё не благодарила Эда. Он на это только усмехается. — За что? Я же тебя хуями крою каждый раз, — он даже в этом честен. А ответить хочется, что за всё: за то, что угостил сигаретами в клубе, за то, что выслушал потом, за то, что дал пинка под зад, когда было нужно, что не осуждал, не лез, не пытался что-то выведать, только соглашался слушать и курить, работая частным бесплатным психологом для женщины, которая и спасибо-то не говорила. — Именно за это, — вместо всего говорит Ася, улыбаясь, и ей улыбаются в ответ. В кабинете сразу становится уютнее, как если бы кто-то лампочку заменил с холодного оттенка на тёплый. Ася и раньше на Эда смотрела с тихой завистью, вызванной его простотой, пофигизмом и неиссякаемой уверенностью, а теперь и вовсе не могла понять, откуда он весь такой взялся. — Если тебе интересно, не такая уж ты и сука, — внезапно признаётся он, и Ася удивлённо поднимает брови. Неожиданный комплимент, потому что Ася сама с собой успевает уже давно смириться, а тут вдруг выясняется, что зря. Слышать от Эда, от главного её хейтера, что всё не так и плохо, — это как слышать от всегда негативно настроенной мамы «Какая замечательная у тебя работа, хорошо, что отучилась». Такой же лёгкий ступор и диссонанс. Ася хлопает глазами, пытаясь понять, не спустились ли за ночь на Землю инопланетяне, захватив парочку её коллег, и видит, как Эд тянет ей ладонь. — Закентовались? Абсолютно ясно, что этим жестом он предлагает ей нормальную дружбу, а не странное её подобие, и Ася даже смущается немного внезапности решений, но с готовностью руку пожимает. И это какой-то другой формат отношений, упрощённый как будто. Приятно, оказывается, дружить с кем-то без обязательств, без статусов, без ярлыков, когда не нужно ставить галочки напротив выполненных дел, а можно просто разговаривать, когда нужно. Что-то из школьного времени, когда вы сидите за одной партой, привыкаете к чужой компании и пытаетесь познавать вместе мир. И, возможно, вы друг другу совсем не подходите, возможно, всё это закончится, как только вас рассадят по разным местам, но прямо сейчас вы нужны один другому и у вас есть шанс говорить, помогать и понимать. На душе больше не пейн, за окном не рейн, и от этого хочется улыбаться. — Теперь тебе придётся выдать компромат и на себя, у тебя-то с моими секретами уже целая папка, — веселится Ася. — Ага, вон там лежит, — указывает он на заваленный кучей макулатуры стеллаж, и они коротко смеются, — бля, не люблю на работе разговаривать, не солидно. Но можешь присоединиться ко мне в пятницу в клубчанский. В этом, как выясняется, весь Эд: сразу включается и в разговор, и в дружбу, и в работу, будто у него там какие-то кнопки внутри, и он точно знает куда и зачем тыкать. Ася следит за тем, как даже его выражение лица меняется сейчас. Они ведь только что говорили о личном, они же столько недель об этом говорят! А он всё равно меняется только в эту секунду, когда они ручки жмут. Ощущение, что он теряет тормоза вообще на раз-два, обозначая дружбу, и уже завтра наверняка позовёт к себе домой играть в приставку или пиво пить — похуй же, что Ася не любитель, важно, что теперь они названные «братаны». — Не могу в пятницу, — отвечает она, кривя губы, — я обещала Ире не пропускать больше йогу. — Быстро же ты слилась, королевна, — качает он головой, но по расслабленной позе понятно, что совсем не обижается. — С ней я дольше «кентуюсь», уж прости, — тоже легко отзывается она, — может, в субботу? — Тогда в бар, заодно с Егором тебя зазнакомлю, позавидуешь. Вот бы со всем в мире было так же легко, как с Эдом, собирающимся представить Асе своего парня после того, как они по-детски скрестили мизинчики. Вот так вот просто, как «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись». Это же легче, чем взрослые разборки: и нервы не натягиваются, и гадать не приходится. А ещё носы целее и гордость почти не страдает, если приходится признавать неправоту. Ещё минут десять они просто глупо шутят, перекидываясь подколками, обсуждают книжки, когда выясняется, что Эд читает кое-что из того, к чему рисует обложки, — обычно что-то крайне зашкварное — и отлынивают от работы. Хотя отлынивает скорее Ася, потому что Эд, судя по его же словам, сто лет назад всё закончил, и теперь у него до конца недели из работы только помощь Лёше, который всегда незаслуженно слишком неуверен в себе. Где-то в моменте шутки про «тракториста, которому не сосут, потому что он вибратор слишком хороший» Ася решает прекратить бездумную игру в догонялки с начальницей и довериться судьбе. В конце концов, она ведь действительно сильная и уверенная в себе, и если уж быть отвергнутой, то хотя бы с честью. Плюс ко всему ещё одна выходка, и её уволят ко всем чертям — Айдар на перерыве говорил что-то про накалённые нервы и нехороший Тонин настрой. Саму себя Ася уволила бы уже после первого недооскорбления, но Тоня позволяет слишком много и нарывается этим на всё большую и большую наглость — беда её большого сердца. Прямо сейчас идти к Тоне с извинениями страшно, но Ася точно решает решить всё сегодня и обязательно расставить все точки над и — просто не сейчас, а немножко позже, как-нибудь через пару шуток Эда про жопы на обложке, чтобы предупредить, что жопа ждёт и внутри. Но Вселенная, будто принимая за самое сокровенное девичье желание сам факт немедленного разрешения любых конфликтов, приводит Тоню прямо к Асе и прямо сейчас. И либо у неё с таймингами всё слишком плохо, либо слишком хорошо, потому что в дверь стучат сразу после Эдового: «Знаешь, анекдот из серии «Кто там?», блять». Тоня не ждёт, пока её пригласят, сразу просовывает голову в щель, осматривается, оценивая ситуацию, и ловит Асин вмиг напрягшийся взгляд. Пошла нахуй, Вселенная. — Эд, тебя там, кажется, Лёша ищет, — на ходу выдумывает Тоня и смотрит с лёгкой растерянностью и напускной злостью, как на Асю смотрела ещё несколько минут назад после проигнорированной просьбы. У Эда инстинкт самосохранения, как инстинкт сохранения работы, работает отлично, поэтому он встаёт, не споря, подмигивает зачем-то Асе и подходит к двери. — Во-первых, малой ушёл за хавчиком минут десять назад, а во-вторых, зачем вам свой кабинет, если свои любовные драмы вы всё равно решаете в этом? — Эд осуждающе качает головой, грозно бросая напоследок: — Не трогайте тут ничего только, я узнаю, если что. Для пущего эффекта ему не хватает только сделать пальцами жест «глаза в глаза», но он решает не быть таким артистичным и просто выходит, щёлкая ручкой, чтобы плотно закрыть дверь. Весь уют из комнаты испаряется моментально, и наедине с Тоней теперь чувствуется только напряжение, вытекающее из их так и не состоявшегося разговора. Ася молчит, потому что не она ворвалась в чужой кабинет, выгоняя из него местных обитателей… Лёша неловко машет в мыслях рукой, напоминая о себе. Ладно, может, она тоже. Тоня же не торопится — видит, что никто почему-то не собирается больше бегать от неё — и молчит, будто даже растерялась. Она выдвигает стул, строя из себя камень, кремень, бетонную стену, и садится прямо напротив Аси так, что их коленкам не хватает всего пары сантиметров, чтобы соприкоснуться. — Что это было? — спрашивает она после ещё нескольких секунд паузы, необходимой им обеим, чтобы собраться, но тон её всё равно сквозит нервозностью. Она словно не знает, что сказать. Но оно и понятно — наверняка забыла уже свою первую мысль, пока бегала за взбалмошной Асей, пытаясь её схватить. Как Том, который гоняется весь мультик за Джерри, чтобы вроде как его съесть, но когда ловит, так и не съедает: и в клетку сажает, и время тянет, и сам даёт убежать практически, потому что не понятно, нахера оно ему нужно, если честно. И если зрителю понятно, что к чему, то самому коту вот это «съесть» как будто чуждо. Вот так и Тоня сейчас выглядит: сбитая с толку, потому что а что говорить… даже не «хуй». И Ася говорит первой, потому что по-другому у них не получится ничего. — Ты мне нравишься, — признаётся она, упрямо смотря только на дурацкий браслет на запястье, — и я пыталась это отрицать. Но с тех пор, как я узнала, что ты по девушкам, я не могу перестать о тебе думать. Даже не так. С тех пор, как ты меня от того велосипедиста спасла. Абсолютная правда, если не уточнять, что первое время думы эти были о том, как спрятать Тонин труп. А потом очень плавно перетекли в розовые щеки от случайно выхваченного взгляда. Ася поднимает глаза медленно, боится столкнуться с жестокой насмешкой, но Тоня над ней не смеётся совсем. Она только качает головой без остановки, из-за чего её высокий хвост дергается в разные стороны, как маятник, и выглядит слишком испуганной для того, кому только что признались в симпатии. — Прекрасно, и что прикажешь мне с этим делать? — ни с того ни с сего взрывается Тоня, резко вставая с места и едва не роняя стул. — В смысле? — непонимающе хмурится Ася. Не этого она, конечно, ждала. В голове рисовались картинки увольнения, непонимания, любимого Тоней приёма «А? Что? Вас не слышно!», даже надежда на взаимность где-то глубоко-глубоко, но ни в один пункт не попало. И тут где-то Вселенная снова хохочет, вкидывая шутку. — Чего ты от меня ждёшь, раз бегаешь как от огня уже который день? Хорошо было бы, умей Тоня читать мысли. Тогда она бы ещё минуту назад узнала ответ на свой вопрос. Тоня снова на себя не похожа, потому что она не мило хохочет, не шутит, не улыбается, она злится, разносит бурю вокруг, набирая с каждой секундой обороты, и этому не находится логичного объяснения у Аси в голове, потому что… Ну, несложно же понять, в чём причина, откуда столько эмоций тогда? В ответ на огонь распаляется только такой же огонь, и Ася тоже встаёт с места, готовая отбивать чужие атаки. — Судя по тому, что ты прямым текстом сказала, что я не в твоём вкусе, жду, что ты меня так же прямо отошьёшь! Они повышают тон настолько, что их наверняка слышно из коридора, но так даже лучше — никто не рискнет зайти. — И зачем тогда ты меня поцеловала? — Потому что хотела узнать наверняка! Тоня сжимает руки в кулаки и опускает взгляд вниз, и что-то в ней незаметно меняется, делая образ уже не таким злым и огненным, скорее печальным. Она смотрит волком на Асю, у которой, по её мнению, всё так просто и легко, и не может ни за что в ней зацепиться, мечется, страдает, ищет что-то. — Ты не понимаешь… — озвучивает она свой вердикт и — вот это действительно неожиданно — разворачивается, чтобы уйти. Но Ася хватает её за запястье с такой силой, что Тоне приходится отступить на пару шагов назад, чтобы руку нахрен не оторвало. Забавная рокировка, после которой Тоня собирается убегать от Аси, а не наоборот. Вот только в Асе уверенности побольше, и она пресекает это на корню. — Что я не понимаю? — настаивает она, и Тоня совсем теряется, будто не знает, как это объяснить. Даже больше — не хочет объясняться. Она вырывает своё запястье из цепкой хватки и берётся за ручку двери, но Ася даже на каблуках успевает перегородить ей путь, потому что так просто это закончиться не может. Она ни одного ответа ещё не получила, а только за этим ведь и затевался весь их разговор. — Отойди, — угрожающе цедит Тоня, дергая дверь, но Ася её снова закрывает. — Нет, ты не ответила. Никто из них не хочет уступать, но если Ася в побегах, драмах и спорах мастер спорта, золотая медалистка и вообще сэнсэй, то Тоня максимум чайник, и поэтому она сдаётся первой. В секунду вид у неё становится такой несчастный, что даже котёнка в дождь жалко меньше, чем её. Асе почти больно, и она почти отходит от двери, давая ей уйти. Почти. Но не успевает. — Я это уже проходила, ясно? — взрывается Тоня, и в ней снова видно ту самую женщину, видавшую немало дерьма, а не девочку, живущую в фантазиях. Раньше Асины высокие каблуки всегда компенсировали их разницу в росте, но теперь у Тони кроссовки на платформе, и она на добрых десять сантиметров выше и оттого страшней. Прямой и категоричный взгляд свысока выдерживать сложно, и Ася прикладывает максимум усилий, чтобы во время долгой паузы не сжаться в комочек и не укатиться куда-нибудь под стол. — Ты же никогда в женщин не влюблялась, да? — вопрос кажется риторическим, но Ася на всякий случай кивает. — Конечно, и почти вышла замуж за Матвиенко: слухи здесь разлетаются быстро. Это о многом, кстати, говорит, в том числе о том, что тебе точно не нужны отношения с девушкой. Ты ведёшь себя так, будто тебе все должны, и купаешься в чужом внимании. Ася, твой интерес ко мне вызван не мной как человеком — тебе просто прикольно, что в поле зрения появилась лесбиянка, которая ещё и работает с тобой плечом к плечу. То, что ты верила в отказ, но всё равно полезла, это доказывает. Я тебе не нравлюсь на самом деле, ты просто нарвалась на возможность интересного эксперимента и снова ждёшь, что все падут к твоим ногам, потому что не умеешь сдаваться. Звучит почти абсурдно. И это не просто пришедшиеся к слову факты, а самые настоящие обвинения, много где беспочвенные, которые задевают Асю так сильно, что хочется что-нибудь сломать. — Ты правда думаешь, что я не могу различить свои же чувства? — заводится теперь она, уходя в глухую защиту, и даже не пытается услышать чужие слова. — Не знаю, может, ты правда ошибаешься и поймёшь, что это не твоё, гораздо позднее, а может, знаешь уже, и просто играешь в какую-то тупую игру. Но это неважно, — в зелёных глазах буквально горит табличка «Сломано», но Ася игнорирует её, потому что спасти себя сейчас важней, — я не буду наступать на эти грабли снова, поэтому найди другую подопытную, пожалуйста, и прекрати эту показательную сценку. В данный конкретный момент Ася не понимает смысла всего, что говорит ей Тоня. Она слышит только обвинения, обвинения и обвинения, слышит, как её упрекают в чем-то, чего она не совершала, и пытаются пристыдить. И она не может смириться с этим, потому что зажжённый пожар так легко не потушить. — Господи, сколько слов и ничего по делу, — раздражается Ася. Они всё ещё беседуют на повышенных тонах, поэтому приходится прокашляться, но Ася хочет продолжать говорить. В секундную паузу — передышку — она успевает подумать о том, что в этой ссоре они как-то и забыли о первоначальной теме и съехали куда-то в сторону её ужасного характера. И про характер Тони в ответ сказать что-то сложно, потому что она терпеливая, улыбчивая, милая, и вот эта ситуация, кажется, вообще единственный раз, когда она по-настоящему кричит. Ася всё ещё лелеет надежды, всё ещё хочет услышать, к чему Тоня это всё ведёт, поэтому припечатывает решающим вопросом: — Просто скажи прямо, я нравлюсь тебе или нет? Со своими эмоциями я уж сама разберусь, будь уверена. Тоня смотрит ей прямо в глаза ещё мгновение, отталкивает Асю в сторону, едва касаясь плеч, потому что больше никто не сопротивляется, и выходит из кабинета, хлопая дверьми. Ответ оказывается очевиден, но, что с ним делать, Ася не знает теперь, потому что это не тот ответ, на который она рассчитывала. Отсутствие отказа выливается в ёмкое «да, но…», и откуда берётся это «но» — непонятно.