Мой ласковый и нежный зверь.

       У Казанцевой очередной день как день сурка. Вечер катится в ночь, а единственное развлечение в восемь часов— просмотр спортивного канала в темноте. Яркий свет от телевизора озаряет тёмную комнату, аж глаза болят. Картинка слегка рябит, но не проблема.       Надежда коротает последние часы выходного, оценивая произвольную парников, осознавая, что по правде говоря, не разбирается в них вообще. Под Баха или Шопена они катаются, она не знает точно. Но всё же восхищается, заметив, как партнёр блондинку поднимает кверху, а она пушинкой кажется невесомой, улыбается так, что даже несмотря на отвратное качество телевизора, Казанцева видит каждую эмоцию.       Это выглядит невообразимо, невозможно, будто сцена из романтического мьюзикла. Будто под платьем нет гематом, а под коньками мозолей. Красивая картинка, однако. До слуха Казанцевой доносится грохот аплодисментов, когда фигуристы синхронно, вплоть до сотой секунды, прыгают двойной тулуп.       Надежда почти равнодушно вскидывает брови, уже рефлекторно подмечая чистоту элемента, после чего надеется, что у ребят всё таки золото, хоть и не болела она за них никогда.       А смотреть одиночников и смысла нет : всех их она знает лично, видела и их номера, не меняющиеся сезонами. Всё одно и то же, по каналу крутят прошлую олимпиаду, на которую так и не поехала Казанцева, к счастью или сожалению. Знала, что пахоты будет непочатый край, да и до должного уровня едва дотягивала.        Можно было бы с лёгкостью сбиться на третьем десятке, пересчитывая сколько было синяков на бледных коленях, локтях, сколько нервов истрачено, сколько раз Орлова срывала голос в крике. Не по-чемпионски, непрофессионально.       А ведь так хочется заслуженно отдохнуть. Пролежать в кровати весь день и не думать о завтра. В ногах вьётся Аксель, своей мягкой шерстью щекочет обнажённые щиколотки, и наконец устраивается на краешке дивана. Надежда умиротворенно вздыхает, уже не желая слышать, сколько там очков набрали юниоры, и о чём так яро говорят, не затыкаясь и на секунду, комментаторы.       Поглаживает пса по спинке кучерявой, когда тот нетерпеливо ёрзает, уткнувшись носом в подушки. Всё же решается откусить ярко-зелёное яблоко, что перекатывала в ладони весь вечер. Тут же морщится. Кислое яблоко никогда не заменило бы заварные пирожные или же коробку шоколадных конфет, что теперь могут запросто снится, а наяву манить из под витрин.       Надежда витает в облаках и мыслях, продолжила бы, быть может, если бы не трель звонка телефона на другом конце комнаты. Вздрагивает от неожиданности, нащупывает под одеялом пульт, делая громкость чуть ниже.        — Я слушаю, — она прикладывает трубку к уху, не зная от кого ожидать столь позднего звонка. Наталья Антоновна всё, что хотела сказала ещё вчера на очередном прогоне короткой, Аня должно быть едет с работы, и последнее, чего бы она хотела сейчас, так это болтать ни о чём, в никуда Казанцевой.       В любом случае, даже ей сейчас вести разговор, честно говоря, не хочется ни с кем. Пока девушка крутит между пальцами пружинящий провод, по телевизору начинается новая мелодрама, хочется снова залечь под плед, устроится поудобнее, задремав на середине фильма.        — Надюш, не спишь? Это Виктор Павлович тебя беспокоит, — от такого известия Казанцева чуть не роняет телефонную трубку.       Откуда у него её номер? Вопрос хороший, но вряд ли последует ответ, ровно так же, как и на вопрос о том, что ему вдруг понадобилось в почти девять вечера.       Надежда делает глубокий вдох, ощущая тревожную пустоту внутри, а сердце бьётся настойчивее. Желание разговаривать уменьшается с каждой секундой.        — Почему звоните? — Надежда смотрит в окно, сдвигая светлые брови ближе и ближе к переносице.       Тяжело сглатывает, не хочет показывать своего волнения, взявшегося из ниоткуда. Пчёлкин на другом конце провода спокоен.        В отличии от Казанцевой, его вечер только начался, ему не стоит волноваться об увольнении, его не гложут мысли о чемпионатах.        — Малыш, разговор к тебе есть, — голос Виктора незамедлительно откликается, так сладко льётся, словно мёд, не излучая никакой спешки, настороженности или даже флирта.       Почти равнодушно. Но это малыш так молниеносно пролетает, задевая слух, что Казанцева кривится похуже, чем от кислого яблока.       Он явно не намерен держать дистанцию, обращаясь к ней максимум по имени, желательно, по полному, обходясь без насмешливого снисходительного тона.        Зато слишком ярко и отчётливо пытается испортить ей сегодняшний вечер, то ли назло, то ли совсем ничего не подозревая. тем не менее, у него это удаётся.        — Что же, я слушаю, — Надежда в ладони сжимает трубку крепче обычного, будто бы удерживается за неё, как за последнее, что есть у нее. До белых костяшек.       Моргает быстро, с непреодолимым желанием сбросить звонок. Но некультурно было бы обрывать связь так просто.        — Это не телефонный разговор. Казанцева, приезжай-ка сейчас. Будем решать, что с тобой делать. Это в твоих интересах, — максимум, что в её интересах на самом деле сейчас — послать к чёрту Пчёлкина, не посмотрев на то, что он её начальник и лечь спать, натянув тяжёлое одеяло до ушей.        С другими исходами она попросту не желает мириться. На фоне по телевизору трещит романтика и санта барбара на часа два, с жутко переигрывавшими актёрами, но даже это лучше, чем слушать Пчёлкина. На дворе темно, он говорит ей ехать, не оставляя выбора. Она же не понимает, с чего такая срочность.        — У меня выходной, давайте поговорим об этом позже.        — На твоём месте, я бы не отказывался, — хмыкает Пчёлкин, намереваясь поставить точку в этом разговоре. Ясно даёт понять, что выбора, как такового, у Казанцевой нет.       Ему нравится эта неограниченная власть, он знает точно, что может делать всё, что ему вздумается. Управляет подчиненными, как игрушечными солдатиками в детстве, только теперь всё вполне реально и удовлетворяет его достаточно. Поэтому не сдерживает самодовольную улыбку.

***

      Пчёлкин откатывается в большом кожаном кресле, словно в троне, назад, к шкафу. В руках оказывается бутылка хеннесси, а вместе с ней и граненный стакан, в который через край плещется небрежно янтарная жидкость.       Внутри ресторана необычайно тихо, лишь только лёгкая, чуть слышная музыка доносится до заветного кабинета. Виктор отпивает, от спиртного не морщится даже, чувствует, как тепло разливается по телу, шаловливо обжигая, но так привычно.       Он равнодушно смотрит куда-то мимо Казанцевой, теряя бдительность каждую следующую минуту разговора. Надежда опирается на стену, сминая краешек бежевого длинного свитера. И в чём же срочность? Сидела бы дома, засыпая под шум телевизора, а сейчас видела бы десятый сон, ведь время близилось к десяти вечера.       Подавляет зевок, ожидая дальнейших речей от Пчёлкина о том, что ещё один промах — и с работы она точно вылетит, всё это слышала уже. Мог бы дождаться утра, раз так захотелось напомнить.       Виктор с грохотом приземляет стакан, подзывая жестом Казанцеву, что не собирается скрывать своего недовольства от встречи, которую хотела бы оттянуть, желательно на неопределенный срок.        — Выпьешь? Не мог не предложить даме, — Пчёлкин усмехается, вновь принявшись за распитие алкоголя прямо на рабочем месте. Безрассудно ли? По мнению Казанцевой, да.       Предложение такое же сомнительное, как и его желание поговорить с ней здесь и сейчас несмотря на позднее время. Надежда кривится, представляя горечь от напитка, глядевшего на неё с края дубового стола.        — Придерживаюсь принципа не пить с начальством, — делает вид, что её не смущает ничего. Говорит так вольно, а в глаза не смотрит, даже не старается, голову отворачивает в сторону, принявшись за рассматривание какой-то дорогущей картины на стене.        Приглушённый свет мягко поглаживает её утончённые, хоть и чуть растрёпанные кудри, придавая золотистый оттенок каждому завитку. Пчёлкин прыскает со смеху.        — Дурацкий принцип, — он подливает себе в стакан, хотя стоило бы остановится.       — Так зачем вы меня вызвали? — она нетерпеливо обрывает его мимолётную потеху, хотя хотела бы оборвать всю встречу и не толкаться в метро час ради неё. Брови чуть заметно дёргаются и она вновь серьёзна, холодна и непоколебима.       Скоро искры из глаз полетят. Ледяные. Но вряд ли это остудит Пчёлкина.        — Точно. В общем, если ты ещё не надумала увольняться и тебе хоть как-то важна твоя работа, ты послушаешься меня. На днях здесь будут мои знакомые, важные люди. У меня к ним большое дело. И если ты без проблем обслужишь их, я подумаю над твоим графиком работы. Всё просто, милая, — Виктор чуть наклоняет голову, насмешливо смотрит и так пристально, будто в душу заглянуть пытается, но ограничивается лишь взором на мягкие очертания тонкой шеи, малиновые губы. В тени торшера силуэт Казанцевой принимает всё большую изящность.       Она чёртова статуэтка из чопорного музея.       — Почему именно я? — Казанцева спрашивает спокойно, даже почти безразлично, словно вопрос был заучен задолго до этой беседы.        — Потому что другие, в отличии от некоторых, не наглеют в открытую. Но, я, Надь, не настаиваю. У меня всегда найдется лишняя минутка для заветного заявления, — он снова играет в её судьбу, словно в детские игрушки. И если это кого-то и веселит, то точно не Надежду. Снова шантаж, снова выбирать. А так хочется, чтобы всё было предрешено, просто и определённо.       У Пчёлкина нет выгоды идти на уступки, а у Казанцевой нет выгоды сказать «нет».        — Ладно, я согласна, — для большего смирения останется только поднять ладони вверх, но были бы силы. Спорить не хочется от слова совсем. Потерять работу тоже, поэтому берётся за свой «спасательный круг» со всем усердием.       — Так бы сразу!

* * *

      На улице поднимается ветер, своими властными порывами сбивая с ног, заставляя подлететь полы пальто. Казанцева руки в карманы засовывает, тело напрягается, покрываясь мурашками от пронзительного холода, что пробирался под кожу стремительно.        Пальто не греет, кажется, словно в нём и нет никакого толка. Утыкается в огромное облако красного шарфа, пока кудри свободно летают в воздухе, подвластно и в такт ветру. Уже совсем поздно, она понимает это, когда зевает раз третий за минуту.        — Давай хоть до дома подвезу тебя, — Казанцева вздрагивает ни то от холода, ни то от голоса сзади. А за её спиной из ресторана уверенной походкой вышагивает Пчёлкин, равняясь с ней.        — Не думаю, что это хорошая идея. Вы же выпили, — подмечает, опустив взгляд и чувствуя, как ещё чуть-чуть и уснёт под фонарём над её головой.        — А я не думаю, что метаться по метро ночью хорошая идея. Я в состоянии вести машину, — он в расстёгнутом нараспашку плаще. Его, похоже, не страшит никакой холод. Ни в поведении Казанцевой, ни на улице.       На удивление, на ногах стоит твёрдо, язык не заплетается, и на первый взгляд кажется, будто в нём нет трёх бокалов чего-то сорокоградусного.       — Пошли.       Виктор не будет ждать. Она заламывает руки, глядя под ноги, где последние медно-красные листья превратились в кашу. Долго думать не хочется, попросту не получается.       Сейчас единственное, о чём едва выходит грезить,так это о подушке и тишине. Возможно, идея о метро действительно неудачная, но и ехать наедине с Пчёлкиным не так уж и рвётся.       Желание упасть лицом в подушку чуть превышает желание препираться. Он кидает последний взгляд, Казанцева направляется к чёрному мерину.       Пчёлкин галантно открывает дверцу на заднее, Надежда юркает быстро, почти стекая по сидению, ещё больше утыкаясь в шарф, пропахший старыми духами, напоминающими о времени, намного лучше, чем сейчас.       В салоне пахнет кожей и табаком. Последний запах въелся прочно, и с каждым вдохом Казанцева думает, что он въестся ей в голову.       Поморщив нос, отворачивает растрёпанную макушку к окну, за которым не видно ровным счётом ничего из-за кромешной темноты, и только где-то мелкими светлячками мелькают фонари.       Пчёлкин жмёт на газ, Надежда вжимается в сиденье спиной. Картинки перед глазами сменяются быстро, как кадры на плёнке. Его руки плотно сжимают кожаный руль, уверенно и непринуждённо. Он посматривает в зеркало заднего вида, метая взгляды, как ножи, в её сторону.       И усмехается в тысячный раз за вечер, быть может, когда Надежда, поймав один из немых взглядов, с тусклым недовольством перевела взор сощуренных от сонливости глаз, рассматривая старательно пейзажи за окном. Температура внутри машины опустилась на пару градусов ниже.       На пальцах Пчёлкина деловито поблёскивают перстни с крупными камнями, стоящими, должно быть, как пять зарплат Казанцевой. Они едут по центру, Надежда видит знакомый Ледовый, скучающе провожает его взглядом, когда автомобиль вновь трогается с места.        — Чё ж тебя на каток так тянет, всё вспоминаю прошлую нашу встречу. Мёдом намазано что ли? Или больше платят? — он видит то, как Казанцева вцепилась взглядом в здание, что осталось позади.       Она замечает еще одну деталь, Пчёлкин совершенно не умеет заводить разговор. Его губы незамедлительно растягиваются.       У Надежды нет ни сил, ни желания посвящать его в свою спортивную жизнь.        — Я всю жизнь этому посвятила, — она может сказать это гордо, ни соврав ни разу.       Вся осознанная жизнь прошла в пределах старого доброго ледового. Коньки становились лучшими друзьями, пока друзья обсуждали новые значки из ларька за школой, пределом её мечтаний был чистый тулуп. Оно стоило всех разбитых коленей.        — Со скуки сдохнуть можно, — в сине-серых глазах бликует свет фар, Пчёлкин чуть задирает залаченную макушку кверху, не лишая себя возможности снова застать Казанцеву своим развесёлым взглядом.       Надежда вдруг понимает, что никогда не любила несерьёзных парней.       Он не отказывает себе в удовольствии отпустить ещё пару глупых шуточек про район, в котором живёт Казанцева, говоря о том, что подобные ей звёзды обычно тянутся ближе к центру. И ещё больше понимает внутри, что Надежда не правило, а исключение.        — До завтра.       Он вновь провожает взглядом, но не провожает до подъезда. Подмигивает ей как-то лукаво, ведь завтра слишком много значит. Слишком много обещает.