Мой ласковый и нежный зверь.

      — Это всё? — Казанцева учтиво улыбается, хоть и неискренне совсем.       Какой раз за вечер хочется сбежать? Проверяет записи в блокноте и сверяется с гостями. Важные дяденьки в лощёных пиджаках, чудом схватывающихся на круглых животах с нескрываемым пафосом лениво осматривались по сторонам, почти не замечая Надежду. То ли бизнесмены с наглостью подобной Пчёлкину, то ли депутаты, ей, по сути, мало интересно.       А она должна произвести на посетителей неизгладимое впечатление. Подвести Пчёлкина в очередной раз равносильно тому, что добровольно позволить отпускать насмешки в свой адрес ещё как минимум неделю, как максимум месяц.       — И бутылочку рома. На твой вкус, красавица, — брюнет средних лет с залысиной на блестящей макушке смотрит похабно снизу вверх.        Взгляд его почти прикрытых глаз не излучает особого интереса. От его низкого голоса с нотками хрипотцы, по всей очевидности, от курения, передёргивает, неприятный промозглый холодок бежит по спине.       От мужчины разит чересчур насыщенным ароматом парфюма, а Казанцева прячет блокнот в кармашек тёмного фартука. Как только отворачивается от любезной улыбки не остаётся и следа. Она спешит передать заказ на кухню и лишь молиться о том, чтобы всё прошло должным образом.        Боль в ногах даёт вспомнить о нелёгкой тренировке с утра. Прогон короткой, грозные наставления Орловой по поводу отбора на чемпионат России. Она кричит, что у неё не собраны ноги, но Казанцева сегодня не собрана вообще. Развязанные шнурки на коньках и падение с лутца. Как обычно.       Она приходит всё в тот же ледовый, на тот же лёд, и, кажется, будто бы это никогда не кончится.       Ей отчаянно нужно чувствовать на шее тяжесть драгоценного металла. Золота, предпочтительно. До последнего бороться, вытаптывая с усердием дорогу к пьедесталу днями-ночами.       Чтобы потом улыбнуться с небывалой лёгкостью, маша рукой болельщикам с высоты ступени первого места. Это больше, чем каприз, прихоть. Больше, чем цель. Стеснительно говорить «спасибо», принимая букет от неизвестного поклонника.       Мучаться от бессонницы в ночь на чемпионат, успокаивать дрожащие худые ладони, вместе с ними и колени. Собирать себя по кусочкам, по всему катку.       Чтобы потом выдохнуть, прикрыв глаза, зная, что всё позади, когда после остановки лиричной музыки трибуны взорвутся бомбой замедленного действия от оваций.       Кажется, будто ещё чуть-чуть, и начнёт падать с ног, не выходя на лёд. С каждой секундой сил остаётся всё меньше и меньше, оставляя отпечатки усталости на ладонях, таскающих подносы безустанно. Надежда ждёт с нетерпением, когда же гости за заветным столиком захотят расплатиться и покинуть заведение.       Они разговаривают почти беспристрастно, то ли о политике, то ли об инвестициях, разбираться желания не было, время от времени подливая себе в бокалы алкоголь. Внутри оранжевый свет чуть приглушён, как всегда до слуха нотками доносится тихая музыка, усыпляюще действующая на Казанцеву, что остановилась у бара за компанию с Тарасовой, что сегодня объявила себе отпуск, взяв лишь два столика от силы.       — Тебе Пчёлкин решил конкретно отомстить, я гляжу, — у темноволосой тонкие губы, украшенные перламутровым блеском растягиваются в насмешливой улыбке, пока та постукивает длинными ногтями по барной стойке. Ленка смотрит в сторону ненавистных Казанцевой посетителей, сощурив глаза.       — Надеюсь, они всем довольны, иначе я не знаю, зачем всё это нужно, — она знает, что Пчёлкин сам прохлаждается сейчас у себя, наверняка, тоже осушая бутылочку крепкого. Не занят ни важными звонками, ни встречами, которых у него в последнее время накопилось достаточно, чтобы посвятить им хотя бы день своего времени.       Если он сейчас думает о том, что Надежда обслуживает тех людей, которые ему так сильно нужны, то она готова поклясться — он заливается смехом, абсолютно не сдерживаясь.       Казанцева не имеет права халтурить, если не хочет остаться на мели. Пчёлкин знает, что снова не оставил выбора. Пчёлкин знает, что сейчас она закусывает губу, думая о том, что хочет наконец стянуть с себя этот фартук и уехать домой на метро.       Ей свет слепит глаза, жаждущие сна, а тело медленно рассыпается на молекулы, не желая продолжать бегать от кухни до стола. Нужно собраться и закончить этот день.

***

      Виктор покачивается в кресле, пока кабинет неторопливо заполняется персоналом, по его же просьбе. Официантки переминаются с ноги на ногу, лишь изредка воровато поглядывая на Пчёлкина. Несколько парней заходят в самую последнюю очередь, отдавая предпочтение остаться где-то в проходе. Удовольствия от внезапного «собрания» мало.       Каждый думает только о том, как разъехаться по домам и упасть лицом в подушку. Пчёлкин во всей многообразной толпе разыскивает Казанцеву, что безучастно оглядывается по сторонам, подавляя зевки.        Если она вновь сделала что-то не так и это лишь повод вновь публично заявить ей об этом — то она готова прямо сейчас уйти, не дожидаясь ровным счётом ничего. Нет настроения.       — Ну чё, возрадуйтесь, крепостное право отменяется, но пока только на пятницу. Намечается тут торжество по поводу годовщины ресторана. Всем быть, — он шутит, но у других после восьмичасовой смены нет сил даже улыбнуться. От таких заявлений лишь непонимание способно нарисоваться на лице в виде изогнутых бровей и поджатых губ.       — Или у кого-то есть возражения?       Он лениво обводит взглядом не гаснувших и на секунду бирюзовых глаз всех присутствующих. Азартная улыбка Пчёлкина может с лёгкостью заменить тусклый торшер в глубине кабинета, а он постукивает костяшками пальцев по столу, задевая поверхность перстнем на безымянном пальце.        В кабинете настолько тихо, что можно слышать только непринужденную музыку в зале. Едва уловимые разговоры за дверью. Молчание.       — Вот и я не против. Мы ж с вами коллектив дружный, семья одним словом! — громко сказано, даже слишком. Язвительно, словно Пчёлкин сам насмехался над абсурдностью фразы. Словно он знал, что в здешнем заведении о слове дружность не слышали очень давно.       — Семья? — Казанцева недоверчиво цепляется взглядом, морщась от сказанного только что. Если он сказал это серьёзно, то должно быть это лицемерие века. Если шутит — несмешно. Или попросту юмор его ей не по вкусу.       Не в её планах развлекаться в разгар сезона, тратить время в пустоту бездумно. Не в её планах завалить отбор на чемпионат. Она делит каждую минуту, считает секунды, чтобы успеть всё и всегда. Пока Пчёлкин поджигает кончик сигареты, она лишь думает о том, что на этом празднике жизни обойдутся как-то и без неё.       — Все свободны, — Пчёлкин хмурит светлые брови, затягиваясь в очередной раз чуть глубже, когда и так пропитанный едким запахом кабинет заполняется благовониями никотина вновь.       Обходит дубовый стол, чуть облокотившись о стену в проходе. Так внимательно он смотрит в сторону официанток с вырезами на блузках, и это даже не удивляет. Глупая улыбка, он провожает взглядом Тарасову, что идёт совсем ненамного впереди Надежды, опуская свой надменный взгляд чуть ниже тонкой поясницы, пока та уверенной походкой проходит мимо, усмехается, заметив на себе его многозначительный взор.       Казанцева разочарованно прикрывает глаза, устала за этот день до кончиков пальцев, хочет домой и в тёплый душ. рука Пчёлкина ловко останавливает прямо у порога. Снова непонимание, снова хочется сбежать.       — Стоять, — настойчиво. Казанцева по деталям складывает его образ в голове, как в детстве складывала пазлы. Ладонь Пчёлкина тяжёлая и раза в два больше её, а от него пахнет только что выкуренной сигаретой, аж кашлять хочется. В полумраке скулы кажутся ещё более острыми, как лезвиями заточенными.       — Вот тебя я хочу видеть в первую очередь,— он не убирает ладонь, Надежда не скидывает её со своего плеча. Виктор чуть склоняет голову, пытаясь уловить её взгляд.       — Я не приду. Лучше схожу на тренировку, полезнее будет, — говорит на полтона тише, но всё же поднимает кучерявую макушку, смахивая прядь золотых волос.       Казанцева ни на секунду не сомневается в правильности расстановки приоритетов. Но прежде всего ей хочется осадить начальника. Проведёт эти часы на пару с катком, коньками и сонатой Бетховена, под которую будет дорабатывать короткую. И не пожалуется, если вновь поставит гематому на бедре или локте.       — Ты можешь хоть на один день забыть о своих тренировках? — не может. Да и было бы ради чего. Это невыгодно. Надежда отсеивает любой вариант пятничного вечера, кроме того, что с коньками на ногах и на льду. Без придурковатых начальников, как минимум.       Пчёлкин резко поворачивает голову в сторону, в голосе ничего кроме раздражения по поводу того, что слышит далеко не впервые. А сейчас не хочет слышать вовсе.       Казанцева складывает руки на груди уверено, будто ничто не переубедит её. На поводу идти не собирается, это так точно.       — Не могу.       — В общем, не упрямься. Если я сказал придти — значит нужно придти. В пятницу, в восемь вечера, поняла? — в голосе сталь, не идёт на компромисс, навстречу, и даже не собирается. За ним последнее слово.       Хочет видеть Казанцеву и хоть пять минут не слышать о её чемпионатах, о которых она не затыкается. Он смотрит спокойно, не отпуская зрительного контакта, от которого ей колют иголки по коже, по спине и плечам.        Он смотрит, ожидая услышать положительный ответ. Это не было секретом ни для кого, с Пчёлкиным любое «нет», незамедлительно превращалось «да».       Взгляд-перестрелка, в которой она чувствует себя слишком уязвимо, пока Пчёлкин не спешит взглядом соскользнуть на другой объект внимания.       Она проигрывает, ведь её ледяные стрелы, летящие из под пушистых ресниц его не ранят, не волнуют.       Против его взгляда она обезоружена, поэтому и глаза чуть в сторону отводит в конце концов. Пчёлкин снова чувствует горько-сладкий вкус победы.       — Я подумаю, — Казанцева снова стеснена его вольностью. Отвечает неоднозначно, неопределённо, а у Виктора шансы теперь только пятьдесят на пятьдесят. Он проиграет, обанкротится, если в итоге ответом послужит кроткое «нет», как сам думает.       Она его чуть дразнит, сама того не замечая. Пчёлкин не принимает её отказов, Надежда же не принимает его правила игры. Пытается осторожно свои нашёптывать, но уходит в обыкновенный ожидаемый с начала проигрыш. Отчаянно.        «Я подумаю» по задумке означает не больше, чем «Нет, но я не скажу прямо». Но Пчёлкин настолько убедителен в своих словах, что Казанцева сомневается в своей уверенности. В уверенности, что она точно не появится в его компании следующим вечером. 1:1?       У Виктора расстёгнута пара верхних пуговиц на идеально отглаженной рубашке, Казанцева замечает это сразу после отвратительного запаха табака.       Пчёлкин же замечает то, как из плотного хвоста выпадает белокурая прядь-пружинка, которую хочется машинально поправить почему-то.       Она по прежнему морозит его своим взглядом, недоверчивым, боязливым, чуть исподлобья. Как её глаза по его глазам перескакивают, словно определяясь с чем-то.       — Хорошо подумай, — снова излюбленным жестом подмигивает, так быстро, что едва удаётся заметить. Смотрит как-то лукаво, хитро.       В его глазах бликует томный полумрак, тает по краю радужки. Надежда смотрит на него чересчур пристально, не в силах выдать ещё с одно слово. Чересчур хочется уйти.       И она уходит, не закрывая за собой дверь строго под его заинтересованный взгляд. Чувствует спиной, но не оборачивается.       Не ждёт фирменных насмешек, вместо этого натягивает пальто. Вечер скатывается неумолимо в ночь, она спешит по станциям метро. Пчёлкин как обычно застревает в пробке по пути домой. Повседневно.