Мой ласковый и нежный зверь.

      Казанцева выглядит как-то чересчур серьёзно. Слишком тихо, сливаясь с толпой, оглядывается взглядом затуманенным. Находиться в ресторане в нерабочее время — редкость, но от неё до последнего хотелось отказаться. Ей абсолютно всё равно на стол, ломящийся от еды.        Ей в этом просторном помещении слишком тесно, почему-то. Под столом сминает краешек чёрной юбки-карандаш, замечает девушек в блестящих платьях в стороне. Им праздник приходится по вкусу уж точно, хихикают между собой, что-то обсуждая восторженно. Закусывает губу.       Она не хочет дорогого вина в своём бокале, так же, как и не хочет пересечься с ним сейчас. И всё было бы даже проще, если бы его это волновало. Пчёлкин где-то на другом конце стола, взглядом зовёт к себе, и безнадежно, только интереса вызывает меньше, чем бант на блузке, который Казанцева нервно теребит битый час.       Ей на ухо шепчет что-то другой официант, пока та делает вид вовлечённый в этот односторонний диалог. Жестом отказывается от спиртного, когда Миронов намеревается подлить в пустой, сухой и совсем не тронутый фигурный бокал обыкновенной водки, будучи уже навеселе.       Желтоватый приглушённый свет ей так наскучил, а сердце билось, словно птица в клетке, вспоминая о пропущенных тренировках. Нужно исправляться. Воспитывать саму себя и дисциплину, а ещё лучше не сидеть на сомнительных мероприятиях вместо отработки вращений. Казанцева недоумевает от поведения Пчёлкина, но ещё больше от себя.               Воротит от того, что пошла на поводу, а утром выслушивала Анькину мотивацию на полчаса по телефону по типу «развеешься!». Но не ей это нужно. Анна предлагает миллион и один ключик, чтобы подобраться к начальнику и ей кажется это верным, но Казанцева не спешит играть и пользоваться хотя бы из личных соображений.        Она выигрывает чемпионат России и оплачивает учёбу младшей. Здесь нет и не будет пункта с его именем. Где-то с сожалением вздыхает Казанцева старшая.       Пчёлкин такого натиска попросту не выдерживает. Тянет её взгляд на себя, ведь ему сейчас её чужой, чуть строгий взгляд нужен даже больше, чем коньяк в хрустальном фужере. Его тёмно-бурый пиджак сидит на нём идеально, Надежда не успевает себя поймать на мысли, что ей вдруг стало интересно.       Она каждую деталь перебирает в голове, складывая, как конструктор лего. И всё удаётся так ладно, она чувствует взгляд его глаз синих-синих на себе. Как он скользит, мягко поглаживая плечи, прикрытые лишь светло-розовой шифоновой блузкой, как он отпивает из вновь наполненного бокала, не отрывая глаз.       Он где-то на другом конце стола, она чуть посматривает из-под густых ресниц, склонив голову набок. У Пчёлкина же на сегодня миссия невыполнима — он к Казанцевой хочет быть чуть ближе, считает долгом провести хоть с полчаса в её компании, когда так магнитом тянет к нежному силуэту в полумраке.       Это прекрасно и страшно одновременно. Казанцева в момент лишается кислорода, но не сдаётся ему так сразу. На его лице читается только скука, это равнодушное спокойствие на него не похоже, не к лицу и не сочетается никак с его бирюзовыми глазами.       Надежде что-то с энтузиазмом, плещущим через край, как шампанское напротив, рассказывает Тарасова, светившаяся не то от алкоголя выпитого, не то от переливающегося платья серебристого цвета. Из-за шума не слышно, о чём она верещит, Казанцевой и не впрямь интересно, если быть честной. В этой «светской» беседе она точно не лидер и не стремится перетягивать на себя инициативу, ведь лучше отпивать из бокала апельсиновый сок, кивая в такт голосу.       Пчёлкин ныне с азартом, пылающим, как огонь в глазах, скучать совсем не намерен. Он алкоголя выпил достаточно, но всего этого мало. Надоело. Не спешит выкуривать какую по счёту сигарету за вечер, в ней и толку не было бы. Казанцева, твою мать, слишком хороша. Этим вечером она в голове на повторе. В ней что-то до одури милое, кукольное, Пластинка крутится безостановочно.        Ледяная, спокойная, вплоть до кончиков волос, пальцев. Эти едва заметные скулы, фарфоровое личико. Он думает о том, что стоит за хладнокровной женственностью, ведь это не загадка — целый ребус со своими загвоздками. Но она, кажется, вне игры.       И не признает, как щекочет его взгляд, как хочется сомкнуть колени прочнее от зрительного контакта. Надежда в его поле зрения, в его внимании, как бы ей не хотелось того, а ей не сбежать, не увернуться.       Привыкшей побеждать придётся потерпеть поражение и, возможно, ещё ни раз, если Пчёлкин не перестанет бесстыдно рассматривать её, выворачивать душу наизнанку и залезать в голову.       Пчёлкин не её вариант, из списка всех потенциальных ухажёров его бы вычеркнула в первую очередь, не задумываясь. Из ледяной крошки её сердце, но морозы ниже нуля по цельсию ему, к её сожалению, не страшны.       — Чего заскучали, девчат? — собственной персоной он. И тембр голоса его низкий сзади ей совсем не послышался.        Она не тает, но Пчёлкин пытается. вдох-выдох. Казанцева знает, к кому тот обращается. И знает, что приобнимая их двоих, он сейчас смотрит ей в профиль. Не в глаза, не в губы.       Пчёлкин не знает о слове «субординация» и сегодня знать точно не хочет. Его бокал пустеет с каждым новым глотком, горло обжигает привычно, приятно. Он усмехается, когда Казанцева сдержано ведёт плечом, убирая его ладонь. Она не выходит из зоны комфорта, не выходит даже в ничью в этих переглядках. Ведь в этих метаниях искр из глаз он — профи, она — любитель.       — Украду твою подружку на пару минут. Отойдём, Надь?       Его тяжёлая ладонь гладит её предплечье, прикрытое только тонкой, едва ощутимой тканью. Не сдаётся, настаивает на своей компании, ему в прочем-то всё равно, по какой причине она снова хмурит брови.       Они отходят туда, где люди не подслушают точно, хотя вроде и ничего серьёзного обсуждать они не собираются. Взгляд Пчёлкина смещается, равномерно уделяя внимание любой мелкой детали её фигуры.       — Спорт ей точно на пользу,— он так усмехается этой мысли, в тот момент, когда понимает, что юбка идеально сидит на бёдрах Казанцевой. Вид сзади ещё краше, Пчёлкин не был бы Пчёлкиным, если бы не заметил.       В ушах звоном отражается шум позади. Монотонные диалоги, прерывающиеся время от времени хохотом и вскриками. Надежда складывает руки на груди, глядя на Виктора не без укора. Не то, чтобы ей было весело в компании подвыпивших знакомых, но и пропадать с ним на другом конце зала в полумраке не предел мечтаний.       Она склоняет голову чуть ниже, эти пшеничные пряди падают на лоб, по ним стекает тёплый свет, нашедший её даже в тени. Смотрит на него выжидающе, исподлобья. Пчёлкин дёргает уголком губ, не переставая дразняще очерчивать её по контуру этой пышной гривы золотой, по плечам хрупким, по губам светло-малиновым, таким неестественно пухлым. Но его большие глаза гипнотизируют, Надежда чувствует, что она где-то, но не здесь.       — Грустишь? — томный голос. С характерной хрипотцой, той, которой Казанцева, казалось бы, не слышала никогда.       Его рука незаметно, неожиданно, но таким мягким жестом ложится на её худое плечо, скатываясь плавно к пояснице. Как проводит пальцем по позвоночнику, почти не касаясь. Это невообразимо.       — Просто задумалась, — ей его касания чужды, незнакомы, хоть сейчас вызывают приятный холодок по белой коже. Он снова позволяет лишнее, снова сводит всё в свою пользу.       Он не убирает ладонь с её спины, невесомо щекочет пальцами. Надежда опускает взгляд в низ, и даже не противится. Ей не грустно, не тошно. Весь вечер витает в облаках, думая о скорой тренировке, о том, что с Пчёлкиным она вскоре попрощается, а именно после золота на чемпионате России.       Ей, честно, всё равно на его цели по поводу неё, у Казанцевой своих забот хватает. Виктор не входит и в пятёрку главных.       — Выглядишь обалденно. Но леггинсы на твоих ножках смотрелись круче, — сейчас он точно в мыслях на одной из прошлых тренировок Казанцевой.       Её рельефное тело, обтянутое плотной тканью, прилегающей к самым излюбленным женским частям тела Пчёлкина. Она же помнит и насмешки, и похабный скользкий взгляд. Ныне едва сдерживает улыбку, поджимая в тонкую нить губы, а далее следует фирменное и неизменное подмигивание. Даже при слабом освещении заметна его искра, блеск в глазах, что сочится в её адрес нон-стопом.       — Неудачный комплимент.       — Слушай, ты прости за то, что грубил. Не с того мы начали, — Виктор отводит глаза в сторону, смотрит мимо, щурясь.        Голос чуть ниже, тише, Казанцева замирает от неожиданности. В воздухе виснет немое недоумение. Больше всего не ждала от него извинений, у него и не было необходимости в них. А Надежда слишком занята, чтобы злиться, на что-то обижаться, но ещё не находит времени, чтобы думать о нём. Особенно если на прокатах. Особенно если от усталости валится с ног.       — Мы же с тобой ещё можем всё исправить? И давай уже перейдем на «ты».       Пчёлкин сам уже не помнит, в какой момент ему вдруг захотелось узнать её ближе. Растопить лёд, с азартом не только смотреть. Алкоголь в голову ударил.       — Не стоит, Виктор Павлович. Если хотите что-то исправить, так исправьте мой график работы. А так, я не держу зла. Всё в порядке.       Казанцева искусно игнорирует его просьбу. Не всегда же уступать. Ей не нужны ни красивые слова, ни жесты в свою сторону. И уж точно не он сам. Но она не злится впрямь, в душе не воет вьюга, не протестуют метели, и лёд покорно тронулся, как показалось, лишь только Виктор мягко прикоснулся к её пояснице.       — Неужели реально отказываешься от моей благосклонности?       — Смотря, что вы подразумеваете под благосклонностью, к тому же, мы с вами и не враждуем.       Но он ладонь тёплую не убирает, продолжает стремительно водить пальцами по её пояснице тонкой, по выпирающим позвонкам. Она же упорно не верит ни чувствам, ни его честности в словах.       Отказывается от мурашек под шифоновой блузкой, но от этого мягкие прикосновения чувствуются острее, ярче. Быть может, Пчёлкин в чём-то прав. Ей конфликты нужны лишь в последнюю очередь, тем более если с ним. Это изнуряет хлеще силовой в зале.       — Давай уже мир, а?       Ему надоело ловить её отрешённые взгляды. Нить, натянутая между ними, должна была непременно лопнуть от невыносимого напряжения. Надежда всё смотрит в его глаза, взвешивая по крупице все «за» и «против». Будто собирается выследить в синих искрах фальшь, ловушку. Но Пчёлкин беспечен до кончиков пшеничных зачёсанных волос, в них отражается свет ближайшего торшера.       — Хорошо. Попытаемся.       Его губы растягиваются в довольной победной улыбке. Но проигравших нет, а победителей не судят. Пчёлкин устал от всей этой канители с сегодняшним днём не меньше, по глазам видно. В ушах гул, будто эхом слышна лишь возня других людей, их голоса и казавшаяся слишком громкой музыка. Он не смеет её отвлекать больше, всего понемногу. Простр кивает в сторону толпы, не задерживает, ведь сказал всё, что хотел.       — Иди, отдыхай дальше.       Надежда на нём в последние секунды задерживает взгляд, будто подбирая слова, дразняще перекатывавшихся на кончике языка. Так пристально, требовательно, с прежней строгостью, гордостью, может быть. Разворачивается, на сегодня разговор окончен, уплывает походкой в противоположную сторону, уже не чувствует на себе его ладонь, но спиной ощущает его взгляд. До мурашек по коже.