Мой ласковый и нежный зверь.

      Надежда знает, что в жизни ничего не бывает просто так. Ничто не падает манной небесной, никто не поднимет тебя с колен, когда будешь на дне, и то, что медали никому не падают просто так на шею.        Этот урок выучила с детства, как дважды два четыре, казалось, и примера легче быть не может. Помнит и про переломный восьмидесятый, ей шесть и всё не так серьёзно, а впереди длинный путь, лишь стоит запастись терпением.       Она падает и встаёт, слёзы катятся, подступают, но она их стойко сдерживает. Путь оказался тернистым, чем выше поднимаешься — тем больше захлёстывает на крутых поворотах. Она лавирует, не жалуется. Не её метод.       Прошло тринадцать лет, а кажется, словно время застыло на месте. Поломанные часы в фойе остановили за собой абсолютно всё. Будто плакаты на стенах Ледового не изменились, лишь пожелтела их бумага, в рамках на стенах висят портреты заслуженных тренеров, и эти фотографии давно никто не менял.       Правда, несмотря на всё это, чемпионат приближается неумолимо. Казанцева который сезон подряд лидер сборной, и это неоспоримо. Ей как по лезвию ножа ходить, подводить себя, страну, и Наталью Антоновну, в конце концов. Но самый большой страх не в падении с коленями на лёд, всё это знает и проходила ни раз.       Надежду в дрожь бросает от одной мысли, что есть хоть минимальный шанс подвести себя. Не оправдать ожиданий, а она так привыкла держать себя на олимпе собственного рейтинга. Вне конкуренции. Какие заголовки вновь посветят ей? Самая стабильная фигуристка России. Самая перспективная.

      Давление.

      Казанцевой далеко не в новинку критика и каждодневные ожидания. Они растут, как на дрожжах, стоит лишь приподняться чуть выше, получить хоть на сотую баллов больше, чем в прошлом сезоне.        Ей не в новинку самокритика, и как рушатся идеалы она тоже знает не понаслышке. В голове каждый день выбор — разочароваться из-за неудавшегося трикселя, или плюс трёх кило на весах?       Иллюзия выбора уже давно не иллюзия. Впахивай, как проклятая.       Дорожкой шагов очерчивает дуги по кругу. Казанцева уже не чувствует ни ног, ни льда под ними, тренировка обещает закончится уже через полчаса. Сегодня одна — и так даже лучше, никто цербером над душой не стоит, никто не рассекает молниеносно каток по всей его площади, не отвлекает своим навязчивым присутствием.       Надежда кроме работы и не знает ничего. Лёд второй дом уже четырнадцатый год подряд и расставаться с ним не думает и не хочет ещё как минимум лет пять. Орлова шутит, что та у неё скоро начнёт спать на коврике и матах в спортзале, и та посмеивается в ответ, понимая, что в каждой шутке доля правды, какая никакая, но всё же есть.        Юниорские давно позади, не её уровень. А если идёшь дальше, то идёшь до конца, таков девиз и здесь ничего не поделать, кроме как отработки техники, если не хочешь, чтобы та высокомерная брюнетка обошла тебя на турнире.       Надежда — изящный белый лебедь на льду, но не озере. Хоть балет в произвольную ставь. Отточенные скольжения — роскошь, словно купленная дорогом бутике, таких, как у неё ещё поискать надо, но не сыщешь, Это её фишка. Хореография отложена в дальний ящик, в ней нужды сегодня, как таковой, нет, ведь если Орлова заподозрит неладное, а именно недокрут хоть даже в четверть оборота, то устроит то ещё выступление.       Она не смахивает падающие волосы, рассыпающиеся как назло из тугого низкого хвоста, пряди подлетают, как снежинки в воздух после каждого толчка лезвий. Не жалеет последний сил, почти израсходованных в ноль, и не жалеет себя. Это табу, запрет.        Бауэр, она прогибает спину параллельно льду, разъезжаясь коньками в разные стороны, откидывает влажные ладони назад, запрокинув их. Голова больше не кружится, лёгкий ветерок ласкает приятно, охлаждает пыл с азартом в одном флаконе.       Элемент, названный в честь великой фигуристки выходит «на ура», и Казанцева ловит себя на мысли, что если работать чуть усерднее, то, быть может, и для неё когда-нибудь назовут новое скольжение, а то и прыжок.       Здесь так просторно, спокойно, хоть порой и считает, что находится в самом эпицентре взрыва. Лишь одна искра до пожара. Казанцева расставляет колени шире, опускаясь, откидывается назад, слыша шуршание льда.       Ей нравится чувствовать покалывания на кончиках пальцев, когда те касаются на льда в кантилевере, как адреналин будоражит кровь от скорости высокой, но такой родной. Ритма, в котором она находится едва ли двадцать четыре часа в сутки. И это родное место, как сплошной запыленный фотоальбом, коробка воспоминаний. Железная дверь, чуть облезлые металлические бортики и те неизменные трибуны, пустые обычно.       Эхом по всему пространству проносится лёгкий непринуждённый свист. Чуть слышный, но в полной тишине, в которой отражается по привычке лишь собственное тяжелое дыхание и скрежет зубцов коньков. И сейчас сей звук будто насмехается, шаловливо и по-детски.       Принадлежит Пчёлкину, она видит то, как он неспешно проходит у трибун, оглядываясь по сторонам с заинтересованностью на минимуме. Виктор явно чувствует нещадную жажду под кожей и даже в витающем здесь воздухе. Не хватило прошлого вечера. чертовски мало, до непривычки. Интересы неимоверно быстро сталкиваются, когда оба победителя встречаются лицом к лицу. Пчёлкин никогда не уходит один, Надежда никогда не берёт серебро.       — Привет, Надь, — он свои глаза — два застывших озера, щурит от слепящего света прожектора, жуёт мятную жвачку и улыбается как обычно, но слишком широко и весело, будто повод есть.       Казанцевой не под силу оценить этот бодрый и оптимистичный настрой. А он расписывает её плотную маску безразличия яркими цветами, контрастирующими на фоне блёклого помещения катка.       У него есть миллион подходов и не отчаивается, даже когда видит недовольную гримасу в сотый раз. Морозы ему не щиплют щёки, а у Казанцевой закончились противодействия на каждое его действие.       Казанцева внимательно следит за этой беззаботной улыбкой, чуть развернувшись в его сторону. Она знает, что даже сейчас его не остановит ни один её отказ, не удивит и не собьёт с ног.       — Виктор Павлович? Что вы здесь делаете? — ей давно известны все мотивы, хотя спросить ради приличия есть начало разговора.       — К тебе приехал. Посмотреть, ради чего ты сбегаешь с работы, — но вместо этого рассматривает так, будто знает всю её. Будто видит глубже, чем внешний облик, дальше одежды вместе с лёгким интересом в её глазах, сочетающихся почти идеально со льдом, который сейчас она крошит острым зубчиком конька.       Тонкая чёрная ткань облегающая худые ноги, и такого же цвета топ с длинными рукавами и забавными прорезями для больших пальцев. Она не с обложки журнала, но для него слишком хороша.       Конечно это всё лишь повод, хоть даже если ему он не нужен. Пчёлкин сверкает перстнем на безымянном, поправляя золотые волосы. Ему не нужны приглашения, чтобы придти, и он не слышит возражений на этот счёт. Оттепель что-ли?       — Мне кажется, вы ещё на днях переписали мой график, — чуть менее уверено. Казанцева знает, что пашет вдвойне больше, чтобы успеть везде. Устаёт и хочется на стену лезть, только смысла нет и итог один. Засыпает раньше, пьёт по традиции лишь чашку горячего зелёного чая и снова в строй.       Она всё же благодарна за то, что Пчёлкин сдержал своё слово. Не показывает, но он всё знает сам, и это только плюс к общей гордости и самолюбия. Его попросили и он, из чистой симпатии, с неизменной снисходительной ухмылочкой, сделал это, пусть не сразу, пусть заставил заплатить за это пропущенными тренировками и недовольством Натальи Антоновны. Надежда и без него знает, что бесплатный сыр только в мышеловке, и напоминать об этом толка нет.       — Шучу, конечно. Помню про то, что ты у нас звезда, — как же она ненавидит это.       Не любит предписанные статусы, ярлыки, что норовят задушить её своей пестротой. Из его уст это звучит насмешливо, не гордо. Упивается словом, аж кривится хочется, как от самого дешёвого пойла.        Она знает все свои достижения и все недостатки, и для подобных громких слов время пока не пришло. Казанцева старается вникнуть в каждое его слово, спорить с ним в голове, не наяву. Не сегодня, последние часы и так улетели безвозвратно на вращения.       — И, завязывай называть меня так официально. Просто Витя, просто «на ты»       Голос Пчёлкина мягок, с характерной хрипотцой, Надежду удивляет то, как ей стало приятно слышать этот низкий тембр. Всё в нём показалось необычным, стоило только понаблюдать со стороны тихим зрителем. Он сбивает с ног своими появлениями, но у Казанцевой с равновесием всё отлично.       Вспоминает прошлый вечер, свет торшера накрывающий её с головой, его руку на своей спине и эти мурашки. Всё, что он делает недавно стало врезаться в память отчётливо вместе с терпким парфюмом.       Она собирается вновь и вновь нарезать круги, вслушиваясь в шуршание льда под белоснежными коньками. Медленно отъезжает в сторону, намереваясь дать понять, что занята сейчас и трепаться с ним нет резона.       Лучше бы ехал работу работать, а не прохлаждаться на трибунах, делая вид, что вовлечён в занятия Казанцевой на всю сотню процентов. Вместе с шорохом лезвий слышит его размеренные шаги вдоль бортиков.       — Что это у тебя? — он поднимает с сидения небольшую книжку с тёмно-синим потёртым переплётом, которому уж точно больше лет двадцати.       Старая энциклопедия по фигурному катанию, сопутствовавшая надежду ещё с раннего детства, вместо кукол и бесполезного хлама. Запах жёлтых страниц вызывает ностальгию, пролистнув лишь пару.        Пчёлкин хмурит брови, вчитываясь в абзацы, недоумевая от непонятных для него рисунков. Казанцева, подъезжая ближе, всеми силами хочет узнать, что его смущает больше всего.       — Риттре…риттбрег… чего? — эта картина кажется даже ироничнее, чем Казанцева могла себе представить.        У Пчёлкина спорта, кроме как физкультуры, которую он благополучно прогуливал, в жизни и не было. А Надежда и не понимает, чем ему не угодил один из стандартных прыжков.       Виктор же никогда и не понимал, в чём затаённый смысл этих закорючек на льду, и почему они удостаиваются громких аплодисментов с обсуждениями на всю страну, а то и на весь мир.        Не ценитель он искусства, как повидать. Но у чемпионки СССР на это иной взгляд, это смысл жизни, это больше, чем красивые представления, больше, чем спорт.       — Ты имеешь ввиду риттбергер? — она пытается заглянуть ближе, подъезжает, упираясь коньками в борт.        Её забавляет то, как Пчёлкин ломает голову, но не понимает простой истины в написанном чёрным по белому в книжке. Надежда же ловит себя в умилении с того, что у Виктора впервые что-то не получается.       — Ну, типо того. Может для наглядности покажешь что-нибудь? Хочу увидеть тебя в деле, — Пчёлкин никогда и не интересовался подобным, не видел вживую уж тем более, а посмотреть на то, как Казанцева катается только для него, ведь никого кроме и нет, предложение заманчивое донельзя.       Надежду впервые вводит в ступор просьба исполнить что-то из своих программ. В жизни девушки неоднократно были моменты, когда поклонники просили на бис откатать то или иное выступление, ведь для любителей это зрелище незабываемо, завораживает, пробираясь холодом под кожу.        Она не переживает ни за падения, а после и разукрашенную синяками кожу, ни за то, что совсем не умеет импровизировать.       — Полноценную произвольную не обещаю, только если пару элементов, — склоняет голову чуть на бок, чувствуя как длинный кучерявый хвост щекочет спину, вместе с ним и то, как мёрзнут руки, плечи.       Казанцева толкается ладонями от бортика, проезжая назад. В голове схемы, аббревиатуры каждого прыжка, заходы и выезды и полный беспорядок, захламлённый ненужными мыслями.       Надежда не может припомнить ни одного момента, когда бы ей пришлось самой ставить себе программу за пять минут, обычно за неё это делали команда хореографов и Наталья Антоновна во главе. И на это, как правило, уходили в небытие целые дни, недели.       Казанцева привыкла выступать исключительно для широкой публики, поправив на себе подол платья из летящей ткани, предварительно затянув потуже шнурки на коньках. Ориентироваться только на музыку из старых колонок, барахлящих время от времени.       Сегодня же день-мрак — ни музыки, ни платья. А кататься приходится по памяти, поправляя себя по пути.       Надежда старательно отбрасывает мысли о том, как бы осадила её сейчас Наталья Антоновна, заприметив с самого начала и негнущиеся ноги, и неясное ребро на флипе. Да и вряд ли та оценила бы эту самодеятельность. Непрофессионально и бестолково.       Казанцева проезжает спиной вперёд, заглядывая через плечо. Под лезвием быстро бежит лёд, и ей кажется, будто она под прицелом. Ведь Пчёлкин выглядит слишком заинтересованным, для человека, который ни назовёт ни один прыжок.              Блондин гордо приподнимает голову и из виду не упускает, настойчиво держит образ фигуристки в своей голове и на льду, одним взглядом магнитит, пасть на твёрдый и такой холодный до мерзости лёд не даёт.       Двойной лутц, Пчёлкину кажется, будто его дыхание синхронизировалось с её, светлые брови приподнимаются, вместе со взлетевшей Казанцевой, которая рада, на самом деле, что хоть сегодня не запорола выезд.       Наблюдает внимательно за тем, как её тонкие руки очерчивают фигуры в воздухе, ладонью мягко проводит по груди и от себя. Пчёлкин признаёт достойное поражение, Надежда, играя по задетым струнам его внимания, вращается, вытянувшись максимально, а после запрокидывает свободную ногу, придерживая за лезвие.        Она эффектно останавливается. У Виктора в голове, как ей удаётся? Он предпочитает перенять её игру, возвести холодные баррикады, или же перевести всё в шутку привычным способом.       — Надь, Ледовый аплодирует стоя! Конкурентки завидуют, поклонники преклоняются! А автограф не дадите? — у Виктора в глазах огни загорелись разом, делает интонацию самую воодушевляющую, дополняя общую картину хлопками в ладоши.       Он подмигивает на последнем сказанном предложении, улыбаясь так добродушно и тепло.       У Казанцевой лёд таит не то в душе, не то под ногами от его взгляда. Как медленно отступила метель в навечно холодном сердце, околдованном снежными нитями — загадка, на которую ответить может только сам Пчёлкин.        Он вновь лидирует, она и не прочь проиграть. Его шутки глупы до невозможности, вероятно, на уровне недалёких бывших одноклассников Надежды, но сейчас это всё дошло до предела, до щекотки под солнечным сплетением.        Она впервые чувствует удовольствие после тренировки, не боль от отбитых костей, не усталость до дрожи в коленях. Шутка глупа, именно поэтому Казанцева отворачивает голову немного в сторону, пряча улыбку, а спустя пару секунд уже почти смеётся, когда Пчёлкин отвешивает ей поклоны.       Виктор всё видит и, честно говоря, не верит, что увидеть её улыбку — реально. у Казанцевой ужасно милые ямочки от приподнятых уголков губ. У Снежной Королевы глаза светятся ещё ярче, искры не вонзаются насквозь под кожу, в сердце. Не оставляют ледяные дорожки.       Она устало вздыхает, всё ещё не возвращаясь в прежний образ, отчего у Пчёлкина остаётся еще пару секунд форы полюбоваться.       Но её рутинная, обычная улыбка больше не достижение. Больше не повод для самолюбия и в ответ ни доли похабной усмешки. Были у Виктора девушки разные — и по статистике, не подводившей никогда, ему не приходилось напрягаться, чтобы вывести на эмоции.       Явление обычное, они охотно глядели ему в рот, даже когда он пьяным нёс очередной бред про экономику и про мечты о должности министра финансов. Даже когда времени на них не было, а в мыслях совсем другая. Его не удивляет, но девчонок устраивает всё и даже больше.       Она рассмеялась от его глупой попытки привлечь внимание, словно отдавая второй шанс на то, чтобы исправить всё, что когда-то было не так. Он такой дурак.       Надевая на заточенные лезвия чехлы, Казанцева чувствует, как на фарфоровых щеках проявляется запоздалый румянец от долгого проката и ребячества по инициативе Пчёлкина.       К шее навязчиво прилипают влажные пряди на затылке, выпавшие из почти распавшегося хвоста. Её не волнует это ровно так же, сколько прыжков нужно было отработать, и что там скажет Орлова. Она забыла про то, что в ее жизни есть место для обычной человеческой радости. Забыла о том, что может не думать о чемпионате денно и нощно.       Пульс нещадно бьёт по венам, холодные щёки покрываются розоватыми румянами, аж укутаться в пальто хочется. Тянется за бутылкой воды, оставленной еще в начале дня на серо-белом бортике с выцветшими надписями и вывесками изнутри.       Вместо чуть ощутимого холодка от работающего кондиционера, чувствует чужие руки. Тёплые ладони, лежащие на предплечьях. Казанцева едва ли роняет бутылку, но не теряется, не показывает. Ставит обратно, молчит, не останавливая, Пчёлкин не понимает с чего вдруг такое послушание и покорность. Надежда отчётливо не понимает, когда вдруг успела ему позволить так посредственно обнимать себя со спины.       Его пальцы на её талии, на этой чёртовой полосочке живота, чуть ниже кромки эластичной ткани топа до пояса леггинсов. Виктор медленно склоняется ближе к её лицу, убирая густой и кудрявый хвост на другое плечо. Казанцева отдаёт ему всю власть. Так лестно. Странно, чувственно и жарко.        Воздух явно становится горячее, суше, дышать — тяжелее. Пчёлкин поглаживает её талию, скользит по обнаженной коже живота, чуть оттягивая ткань ниже-ниже-ниже.       Надежде всерьёз кажется, будто ещё пару лишних движений, и между ними пройдёт электрический разряд, соберётся на кончиках её прядей — пружинках-завитушках, и достанет до его пальцев, вырисовывающих узоры, рук, которые притягивают сзади к себе.        Это страшно и невероятно. Страшит и пускает адреналин по венам. И, правда, неважно, что пора ехать домой, что может нанести нежданный визит Антоновна, и это её не обрадует так, как чистый прокат. Как же не хочется думать. Хочется только его руки, крепче к себе прижимающие, согревающие своим теплом, и дыхание его поверх шеи и ключиц.       Пчёлкин мягко целует где-то за ушком, а у Казанцевой переворачивается всё внутри, бабочки в животе вовсе не миф, как считала раньше. Они кульбиты совершают внутри, дальше, ниже живота.       Рваный вздох, негромкий, но в полный тишине почти эхом отражается в просторных стенах. Покой их немой нарушает. Виктор всеми силами старается не представлять то, как отымеет её, посадит на этот холодный борт, согревая собой. Ведь тогда пути назад не будет, и его вряд ли остановит что-либо. Но силуэт её, фигура, как от модного и безумно дорогого итальянского бренда, лишь подливают масла в огонь, подкидывают новые мысли, всё хуже прежних.       — Нравится? — Виктор внаглую преодолевает с успехом резинку на леггинсах, ещё и умудряется спрашивать, правда дурак.       Шепчет, Казанцева мысленно умоляет его остановится, ведь иначе с ума сойти можно. Его пальцы «шагают» к намеченной цели ниже, а Надежда мечется между двух огней.       Кладёт свою ладонь поверх его, сжимает пальцы, и так хочется, чтобы их на ней не было. Поддалась ему, дала слабины. Игры заканчиваются, рано или поздно. Пчёлкин увлёкся, она — не меньше.       Его руки согрели, вместе с теплом отдав запах мужского парфюма с нотками табака. Он пропитал его насквозь, тенью за ним следует. казанцева прочно запомнила, что этот запах принадлежит только ему.       Сжимает, не отрывает, не отталкивает. Вместо препираний, несмело разворачивается макушкой к нему, не ожидая, что он так близко.       Попытка провальная, Надежда чувствует его жар, и морозный румянец на щеках робко отступает. Ну и способы у Пчёлкина. А он и не думает отстранится. Это лишь Казанцевой прерогатива. Он положил начало хаосу, замершему на мгновенье сердцу и дыханию, слышному на всё помещение катка.       Виктор близко до предела, до мурашек по спине, и Надежда боится пошевелиться. Его губы ещё ближе, ей приятнее. Руки настойчиво разворачивают в свою сторону, направляют, Пчёлкину начинает надоедать её игра в недотрогу.       Казанцева отрезвляется, приходит в себя хладнокровно и бескомпромиссно. Нельзя. Красивые ошибки случаются, но ей не простительно ошибаться. Даже если очень хочется.       — Прости, мне идти нужно. Встретимся на работе, — Пчёлкина отшивали так жестоко последний раз лет десять назад, если не больше. У неё взгляд потерян, как ото сна, слишком много на сегодня, хватит. Нет причин объяснять, она и не находит оправданий.       Он заходит далеко, а Казанцеву учили на провокации не вестись. Пчёлкин хочет эмоций, не в ту кассу. Её как водой холодной облили, Надежда думает о том, что не унесёт эти чувства с катка, а всё, что было здесь — останется здесь. Ни больше, ни меньше, Пчёлкин опешившим взглядом не успевает даже попрощаться. Казанцева почти убегает, только золотистые пряди мелькают.