Мой ласковый и нежный зверь.

Пару дней спустя

      — Ань, ты же знаешь, я буду ждать!       Казанцева утро начинает не с кофе, и не с зелёного чая. Вместо него бодрит и тонизирует голос старшей сестры в телефонной трубке.       Провод натягивается в струнку, Надежда заталкивает в спортивную сумку одежду, шелестя молнией, что как назло не схватывалась от количества вещей. Чехлы на лезвия, режущие всё, что можно и нельзя, одежда и та книжка-воспоминание о прошлом дне.       Лежащая на соседней полке синяя энциклопедия, пахнущая воспоминаниями и детством, напоминает о том, как Пчёлкин смеялся, вскидывал брови и проклинал тех, кто придумал эти названия.       Казанцеву больше удивляет то, что она запомнила каждую деталь. Складывать в голове по фрагментам нечего : всё давно расставлено по своим местам. Иногда впрямь кажется, что Виктор ей подыгрывает, специально коверкает слова, будто считает так на самом деле.       Надежда же не ждёт от него большего. Игра в азарт и эмоции безуспешна, не для неё. В плотном графике не выделит на это и минуты более. Надежда клянётся, что Пчёлкин вместе с глупыми подколами пролетает мимо. Но нет хуже ада, чем вспоминать поцелуя, которого так и не было. А он был беспредельно близок. Но всё же мимо.       — Тётка с мелкой заставила посидеть, проследить, чтобы она все лекарства пила и с подружками на мороз не убежала. Управы на неё нет.       — Передавай Лиде скорейшего выздоровления. И пусть уже одевается по теплее!       Услышать о самой младшей из Казанцевых, Надежде было всё-таки приятно.       Лида в свои пятнадцать с половиной удостаивается пятёркой с плюсом за сообразительность выйти на улицу в минус пять в одной тонкой кожаной куртке. И было бы ради кого : тот мальчишка живущий по соседству, вокруг которого годами неизменно вьётся целая стая таких наивных как Лидка, никогда не стоил любого внимания.       Когда она последний раз виделась с семьёй? Спорт по головке не гладит, не жалеет и не прощает. Встречи и застолья не по карману Казанцевой, всё изменилось недавно, но слишком быстро. Назад не обернуться, школьная скамья и домик в подмосковье канули в лету.       — Конечно, а то мы сначала попу отморозим, а потом думаем, — Анна косится в сторону младшей Казанцевой, что листала глянцевые страницы модного журнала, а после и вовсе скривилась, показав язык старшей сестре. — Ты сама-то как? Орлова опять замотала?       — Есть такое. У нас с ней, как в теореме по геометрии : пока не докажешь — не выйдет, — Надежда невольно подмечает, что суть в этой нелепой метафоре всё же есть.        Даже следом цепочка выстраивается : сначала доказываешь себе, потом тренеру, потом людям. Пока не поверят — будешь дыркой в бублике.       Всеобщее признание имеет вес, причём немалый, мастером спорта России быть ведь хочется? Не меньше, чем того же самого треклятого золота. Это главное.       — Ну, с геометрией у нас точно все в порядке. Перебесится и отстанет, это же Орлова!       — Да, перебесится и устроит мне очередную лекцию. Плавали, знаем. Я побежала, а ты не пропадай. Звони и держи меня в курсе всего.       Казанцева поспешно кидает взгляд на настенные часы, неумолимо тикающие в сторону двенадцати часов дня. Опоздать — значит запороть всю тренировку, положив в её начало тяжёлый взгляд тренера в купе с напоминаем о грядущем.        Надежда помнит и про то, что головы на плечах у неё нет, и что в облаках летает, и даже про то, что вылетит, как пробка, если на сборах не выдаст всё в лучшем виде.       Воспоминания ещё холоднее, чем бушующий ветер за окном. Пронзительный взгляд серых глаз Орловой она пытается не вспоминать хотя бы сейчас, оттянуть чтение моралей еще хотя бы на полчаса.       В зале разминаются девушки из соседней группы, пара девчонок самой Орловой, которых она почему-то не видела уже слишком давно. Надежда считает, что им несказанно повезло, ведь сама Антоновна ещё в фойе, быть может встретила коллегу и оставила своих непутёвых и безнадёжных наедине с самим собой, твёрдо рассчитывая на их благоразумие.       Одна оттачивает кривой аксель перед длинным зеркалом, другая — точит ногти, причитая и негодуя по поводу поставленной короткой на сезон вперёд, не упускает возможности похвастаться тем, что ей подарил бойфренд на выходных.       Казанцева затягивает в узлы хлипкие шнуки, оборачивая их вокруг конька, будто это спасёт ситуацию. На льду всё ещё пусто, видимо, отработка элементов в зале затянулась в виде разговоров ни о чём, ни о спорте точно.       Так прохладно, по спине проходят мурашки, к которым надежда точно привыкла уже лет как тринадцать. На потёртой белой коже коньков замечает ещё одну трещину, но менять их кажется Казанцевой чем-то из ряда бесчеловечного.       Именно они были с ней последние лет пять, прошла в них и через огонь, воду и медные трубы. Первые крупные медали в них, первые победы и всё, что Надежда назвала бы успехом. Февраль, 1979.       На том же месте Надежда когда-то сделала первые шаги в сторону большого спорта. Спотыкаясь, быть может, ещё не так уверено и стремительно, как сейчас, но попытка не была столь неудачной.       Орлова бы сказала, что для пяти лет катается она неприлично слабо, но это Орлова. Прожекторы светят не мимо сощуренных глаз Надежды, что не отчаивается даже после неудачной либелы. За бортом сидит мама, первый фанат, первый болельщик, самый ценный зритель, от которого не уйдет ничего.        Надежда катается, придерживаясь за бортик, разъезжаясь носами коньков в разные стороны и смеясь, когда теряет равновесие. Показать маме, что до акселя ей рукой подать, как сама думала — главная цель последних месяцев, и уж точно не преграда, Казанцева верит, что у неё получится.       Но ещё важнее то, что мама поддерживает любую инициативу. Знает, что она совсем скоро встанет на ноги, представляет, как вместе та направит её, научив вращаться так же изящно, как Надежда видела на старой кассете.       Не обращает внимание на то, что её прекрасная, вечно сияющая, мама совсем перестала ходить. Что сил осталось лишь на одобрительный кивок, когда она, такая крохотная, кричит : «мам, посмотри!».       Болезнь беспощадно отбирала шансы, которых и без того с каждой минутой становилось всё меньше. Ольга никогда не бросалась в отчаяние, не жаловалась, что где-то больно, а где-то совсем безнадёжно, тяжело и утомительно. Её поразительно добрая улыбка всегда была при себе.       Прошёл месяц, к Казанцевой пришло поражающее своей неправдивостью осознание : маме хуже. Теперь это не то, что могло причудиться. Это не простая усталость после обыкновенного домашнего быта, и врачи, метавшиеся у её кровати почти каждые выходные точно не ради профилактики.       Другие скрывали : безбожно, нечестно. Тётя Маша говорила с неподдельной, как казалось, уверенностью, что маме просто нужен покой. Она идёт на поправку и все ещё достаточно поправимо. Она не умирает, не мучается. Быстро соскакивала с темы разговора, заставляя додумывать и не доверять. Надежда знала, они все врут.       Ольга укладывает дочь, поглаживая своей лёгкой рукой по блестящим локонам, напевая колыбельную, после чего Казанцева слышит её шаги, удаляющиеся в другую комнату. Слышит и её всхлипы.       От беспомощности хочется сжать детские кулаки посильнее, до белых костяшек.       Алексей Казанцев, будучи уже тогда погружённым в свои планы исключительно из личных интересов, давно забыл про то, что жена ждёт дома, что стоило бы подарить ей её любимые герберы и поговорить по душам.       Надежде уже не нужны оправдания родственников, то, что её отец отдаляется, она сложила в голове, как конструктор. И почему-то поняла это, как оказалось в последствии, слишком рано.       Обида за маму съедала, не отпускала даже во сне, а глава семьи приходил, садясь за стол, пил по своей любимой традиции бокал дорогущего коньяка, делая вид, что семья не терпит крушение.       Анна охотно верила сказкам тёти Маши, что словно сама себе внушала, что всё происходящее — дело времени. Брак можно склеить, как разбитую в детстве вазу, а раковые клетки отойдут на второй план, а после и вовсе исчезнут.       Мелкая безмятежно спала своим обеденным сном, ещё не зная, что всё может обернуться неутешительно. Не в их пользу.       Маленькой Наденьке, как и всем детям, хотелось только внимания к себе. Чтобы папа сходил в зоопарк на выходных, послушал выученный стишок, и сам в свою очередь рассказал сказку.        Но у папы иные планы, он задерживается на работе не из-за новых отчётов и договоров. Что и как без труда можно было соединить в голове последовательными нитями и сразу придти к выводу.       Прошло тринадцать лет, мама умерла, отец ушёл из семьи с концами.        А Казанцева узнала, что не у всех сказок хороший конец. Тётушка взгромоздила на свои плечи весь быт и трёх детей в придачу. Заручилась вместе с тем и помощью от старшей Аньки, что в какой-то момент взяла за обязанность следить за младшими.       Утро начиналось с того, что она, бежав по тротуарам, отправляет Надю на каток, а приходя домой, помогает покормить пузатую мелочь.       Казанцеву взяла на себя Наталья Антоновна, что после долгих переговоров и препираний всё же взяла на испытательный маленькую девчонку, лишённую даже элементарных навыков.       — Девочка ладненькая, не дубовая. Ты посмотри на неё ещё. А потенциал раскроем, не помеха. Я бы взяла её, да только группа уже полна, — женщина с интересом следит уже который день за девчонкой, искренне не понимая, в чём, собственно, пробел.       Орлова никогда не даёт ложных надежд, никогда не поощряет самодеятельность, коей привыкла заниматься Казанцева, пытаясь самостоятельно запрыгать.       Счётчик тикает, время летит, а ожидания не спешат оправдываться. У маленькой фигуристки шансов не прибавилось, ровно так же, как и терпения у Натальи Антоновны.       — У нас время ограничено. Я тянуть её за собой не могу, других хлопот хватает, — у Орловой нерушимый принцип — не делать исключений. Не дотягиваешь — вылетаешь.       До поры до времени, правила были едины для всех.       — Как будто тебя это когда-то останавливало.       Тренер показала, что есть профессиональный спорт. Сладкое сменилось на кашу по утрам, подъем с рассветом, ни раньше ни позже. Забываешь о всякой эмпатии к себе, не жалеешь и не жалуешься.       У Казанцевой не было слова «нет». Даже когда тяжело, даже когда тело изнывает от синяков. Даже тогда, когда кажется, что дальше нельзя.

***

осень, 1992.       Ресницами хлопает, и всё вроде возвращается на свои места. Картинка быстро приобрела прежний вид, а выцветшие воспоминания вновь рассеялись, уступая место реальности. Нет ни сил, ни времени жалеть себя, продолжая думать о прошлом.        Всё, что оставил за собой тот год — лишь рваные фотографии, нелепо склеенные скотчем в ветхом фотоальбоме, мамины платья в загородном доме и обида, которую давно стоило бы отпустить с концами, ведь прошлого больше нет.       У Орловой сегодня день не задался с самого начала, а скверное настроение подтвердил прокат Надежды, что не оправдал ни одно из тысячи ожиданий. Всё средне, не на должном уровне и не так, как она себе представляла. Казанцева теряет силы, прогоняя одну и ту же программу третий круг подряд, вместе с тем теряя любое желание сталкиваться мнениями с Антоновной.       Молчит. Это даже неудивительно, тренер с той же неизменной подачей критики, ведь сегодня у Надежды руки явно и не с того места, когда дело в друг коснулось хореографии.       — За аксель со сложного захода плюс, за падение со второго прыжка в каскаде — минус. Итого — ноль. Пока не соединишь аксель с тулупом, на похвалу не рассчитывай, — Надежда знает прекрасно, что именно поддержку Орловой нужно заслужить.       По её нерушимому принципу — она говорит правду, без тени лести, ведь это скажут за неё зрители. Лишняя мягкость к спортсменам быстро их разрушает, стержень теряется, вместо неё появляется лень, стремительно действующая на технику, даже допинг не поможет.       Если кто-то и гладит по головке, то точно не Орлова. У неё свой взгляд на спорт, свои методы воспитания. Сомнительные для обыкновенных зевак, мучительные для учеников, но тем не менее, уже многие годы приносящие особые плоды — первые медали русских фигуристов в одиночном катании, а это дорогого стоит.       Тройной аксель — самое, что ни на есть зло, в виде нестабильности и напрасной потери сил.        Казанцева уверена, что ещё пару попыток, и начнёт проклинать день, когда он у неё по счастливой случайности получился, и Орлова решила, что это — зелёный свет, а значит теперь нужно прикладывать все усилия, чтобы злополучный прыжок окончательно сдался.       Падаешь — вставай. Если разговор о принципах, то у Надежды их бесчисленное множество, один из них совсем прост — никогда не бросать начатое. После очередного неудачного старта она обещает, что когда-нибудь этот элемент будет отточен до блестящего идеала.       Перфекционизм — это же так в её стиле, в этом слове, кажется, и есть вся она. До кончика носа и посечённых местами кудрей. Покорив все тройные к тринадцати годам, ненавистный аксель дразнил, не давая покоя.       Орлова уходит в сторону, полы её пальто подлетают от стремительных шагов, а пепельные волосы чуть ниже плеч подрагивают на ходу, словно сами боятся настроения их обладательницы.       Она тихо перешёптывается с хореографом, наверняка о том, что короткая Казанцевой никуда не годится, и нужно поставить новую в кратчайшие сроки.       Ей же так нужно, чтобы в её группе был порядок, вплоть до зализанных пучков на головах спортсменок, до каждого «штриха» лезвием по льду.       У Надежды выбора, как такового, не остаётся. Каждая тренировка нитка по нитке вьёт из неё веревки, и хочется верить, что не напрасно.        Восемь часов льда почти ежедневно, не на полставки, отдавая себя всю льду, фигуристка знает, что такой труд просто не имеет права остаться не отмеченным медалью, золотой ни меньше.       Знакомые по группе шепчутся, вероятно о ней, вероятно не так лестно, как хотелось бы, когда очередь доходит до неё на прогонах. Поправляют макияж, но он сотрётся всё равно, всё в пустую. Их достижение — удачно выдуманная отмазка для прогула, у Казанцевой новый синяк во всё бедро.       Смотреть аж противно, но не противнее от успеха, быстро растерявшегося по пути на новую дорожку шагов и после помарки на прыжке. Прыгать выше головы не хочется, и Надежда соврёт, сказав, что день настроился против неё. Ведь дело не в усталости, и даже не расшатанном лезвии на коньке.       Просто Орлова, как бы того ни хотелось порой признавать, отчасти права. Надежда слишком быстро расслабляется, рискуя также быстро потерять место в рейтинге, вместе с ним и медаль, к которой шла слишком долго, чтобы лишиться всего.       Сколько ещё это будет продолжаться? До чемпионата два месяца и время зажимает в тиски. Она прыгнет и сальхов, и лутц, может, придёт звёздный час и для акселя, но ни один из именитых прыжков не даёт гарантии на золото.       А Казанцевой она нужна хоть до потери пульса. Самоотверженно. Чувствует, как ноги натирают в плотных потёртых годами коньках. Словно на сегодня она сделала всё, что смогла. Последний прыжок, за спиной чувствует тихий топот.       — Красотка-незнакомка, мне нравится это! — чей-то звонкий голос кажется знакомым, из памяти пробирающимся и за спину.        В помещении слишком тихо, все вдруг, как мыши, разбрелись по углам, кто-то и вовсе успел по тихому уйти. Надежда, оборачиваясь, видит перед глазами худощавую и высокорослую девушку, с распущенными русыми волосами до талии. Белая кожа, должно быть, вот вот сольётся с чистым льдом напротив, серая кофта на талии завязана небрежным узлом.       Казанцева примечает, что только её дерзкая улыбка блеснула, встречаясь со светом мигающих прожекторов. Шувалова дёргает кончиком губ обветренных, самоуверенно глядя в сторону, как навстречу обернулась Надежда и тряхнула кудрями. Пшеничными, невесомыми, выделяющимися из толпы монохромной серой массы.       — Ну, привет, — Казанцева неспеша подъезжает к бортику, озираясь по сторонам, даёт себе лишние минуты, пока Орлова занята обсуждением всех деталей с коллегами.       В голове лениво оживляется картинка из девушки, потянувшей руку на одной из прошлых тренировок. Она не видела её давно и даже не знает, как зовут. Неловко.       Голубые глаза, красным окаймлены, словно она не спала уже несколько дней, но духом не падает, смотрит, как ребёнок на заветную игрушку, как на зверька в клетке или на цирковом манеже.       Её насмешливая манера общения не сбивает с ног, ровно так же, как и в прошлый раз слово «селеба», прозвучавшее в упрёк будто.       Шувалова, сидя в первом ряду трибун, закидывает лодыжку на колени, воровато оглядывается, и выуживает из кармана кофты потрёпанную пачку дешёвых сигарет с зажигалкой не менее старой.       — Падай рядом, — русоволосая кивает в сторону свободного места рядом, справляясь с колёсиком зажигалки, что никак не желала обжигать сигарету.       Надежда сомневается, что у нее есть достаточно времени, чтобы тратить его на разговоры ни о чём. Она же расписала сама себя и свою жизнь вдоль и поперёк, Наталья Антоновна ей форы не даёт, особенно сейчас.        Сегодня её злить, как по краю ходить. Слишком рискованно. Она спросит вдвойне, будто до этого не ломала одним только взглядом.       У Казанцевой за последние несколько дней чаши весов зачастили своими появлениями. Так хочется перестать думать о последствиях, вместе с прыжками неидеальными, что отрабатывать и отрабатывать до последнего, пока из них не сложится нечто стоящее, то, на что Орлова соизволит одобрительно кивнуть. Надевает почти выцветшие чехлы на лезвия, осторожно перебираясь к Шуваловой. Рискует, но и здесь не привыкать.       — Мы с тобой и не познакомились в прошлый раз. Лиза! — у незнакомки глаза блеснули ярче, протягивает ладонь вперёд, улыбаясь шире. Игнорирует длинные волосы, падающие на лоб, но такие красивые, как вдруг оценила для себя Надежда.       — Надя, — протягивает в ответ, обозначая, что знакомство с одной из девушек в Ледовом всё же случилось.       Удачно причём, ведь раньше ей было совсем не до этого, фигуристки видят соперницу, Надя не видит и единого повода, чтобы изменить их мнения. Так было и будет, она решила для себя.       Девушка, чуть ссутулившись, опаливает кончик белёсой сигареты. Смотрит на Казанцеву неотрывно, читает насквозь. У Елизаветы струятся волосы по открытым плечам, бликуют в слепящем свете старых ламп. Приятный шоколадный оттенок к лицу.        Надежда игнорирует мысль, что когда-то хотела, чтобы её волосы были такими же идеально гладкими, как у новоиспеченной знакомой. Комплексы уходят достаточно быстро, когда время наступает на пятки, мчится последним вагоном, едва поспевая.        У старшей Казанцевой иной взгляд, она убеждает, что о такой роскошной гриве ей завидовать будут даже голивудские звёзды. Сработало, Надежда спрятала расчёски и фены в дальний ящик.       Шувалова курит так, что по ней писать картины можно. Сбрасывает пепел прямо на пол, пристукнув длинным пальцем, с каждой тягой ритмично подпрыгивает огонёк на самом кончике.       Она смотрит на фигуристок в паре метров, как докатывают свои «сплошные недостатки», как выразилась Антоновна, ведь по её мнению это не катание. Даже не уровень.        Лиза не спешит к ним, не прыгает и не пытается воплотить тройной аксель, и, кажется, мало на что надеется. Струйка серого дыма поднимается в воздух, осыпаясь словно, окутывает в своё облако. Нужно признать, пахнет отвратительно, аж глаза щиплет, но у Казанцевой ассоциации с этим ароматом иные.       Тот человек мешал нотки табака с дорогим и пафосным одеколоном, отчего Надежда медленно и тихо сходила с ума. Но ему ни слова.       — Ой, извини, совсем забыла предложить, будешь? — спохватывается Шувалова, резко принявшись нащупывать полупустую пачку.       Протягивает сигарету, что так соблазнительно проглядывала из под помятой бумаги.       — Спасибо, но я не курю.       Надежда отвечает сдержанно, отмахиваясь от предложения разделить некий перекур. Вместо этого наблюдает, как зажимая большим и указательным пальцами, Шувалова расправляется с почти скуренной сигаретой.       Она откидывает голову назад, чувствуя, как никотин даёт в голову стремительно, расслабляет.       — Шувалова, сколько раз тебе повторять, чтобы ты перестала курить на катке?       Звучный и басистый голос прерывает тихую беседу недовольством. Аронова, будучи одним из тренеров, никогда не переносила курящих спортсменов, особенно на территории ледового. Запах курева в принципе мало кого устраивал. Чужой крик был успешно пропущен мимо ушей.       — Ты тренеров совсем не боишься?       — А чего их бояться? Покричат и перестанут. Можно один вопрос? — равнодушно отвечает ей лиза, но вдруг опомнившись отступает от темы.       — Задавай.       — Почему ты с Орловой? Она же деспот просто. Ходячая машина для убийств, — Шувалова хмурит бледные брови, не стесняется в выражениях по отношению к бывшему тренеру, и у Казанцевой это вызывает только лишь усмешку. Будто слышит впервые, ей богу. И похуже говорили о заслуженном тренере СССР.       Надежда отвечает на подобное спокойно, как по шаблону, ведь на этот типовой вопрос у неё давно готов типовой ответ. Ведь спрашивали об Орловой у неё ни раз, и несмотря на все всплески и разногласия с тренером, у Надежды мнение не меняется уже долгие годы.       Предлагали и в чужую сборную перейти, и к новым тренерам с известным именем. Казанцева отвечает вежливо, но отрицательно.       — Здесь я с тобой не соглашусь. Она точно знает, что делает. И если бы не её мастерство, вряд ли я добилась бы того, что имею сейчас. Но за словом она в карман не полезет, это точно.       Наталья Антоновна не была бы ею, если бы стеснялась в выражениях. Все, кому доводилось с ней работать хотя бы пару занятий знают это чётко. Одной интонацией голоса она может заставить работать эффективнее и это даёт второе дыхание.        Её фразы мотивируют, побуждают на подвиги, иногда даже мирового масштаба. Личные рекорды бьются, ожидания наконец оправдываются.       — Видно, что к твоему катанию была приложена её рука. Это же абсолютно в её манере, ставить эти программы, похожие на балет по телику. И из-за этого ты прима, только на льду.       Шувалова говорит с неподдельным восхищением, прокручивая в голове фрагменты с выступлений Надежды, считает это искусством. Её легкие движения, кажутся слишком непринужденными, чтобы быть правдой.       Слишком невесомыми, будто у неё за спиной крылья, несущие её надо льдом, и всё это происходит не через падения, глухую боль и борьбу с собой.       — Это комплимент? — теперь очередь Казанцевой смотреть на Лизу с интересом.        И в ней было что-то сокровенное, неясное с первых секунд их первой встречи. Её непосредственной в совсем наивном поведении.       — Считай, как хочешь!       — Ну, в таком случае, если я прима, тогда ты настоящая бунтарка.       — Хах, можно и так сказать. Но тренерский штаб точно не терпит это. Не знаю, как долго продержусь здесь.       — Это ещё почему?       — Последний сезон прошёл тяжело. Я ни раз травмировалась, приходилось сниматься с соревнований, а если всё же удавалось учавствовать, то в тройку лучших не входила. Чую, турнут меня скоро, я и так сейчас на испытательном.       Глаза Шуваловой потухли, стоило поднять тему, очевидно больную. Надежда чувствует себя виновной тут же, и слышать про то, как девушка терпит неудачи, ей определённо неприятно. Она знает по себе, что значит уступать, какого приходится, когда старания по щелчку пальцев становятся напрасными, утекают, как песок сквозь пальцы. Не приносят ничего, кроме разочарования.       — Ты главное руки не опускай. Ещё не всё потеряно, к тому же, это же блеф! У Елены Викторовны учеников и так мало, если она откажется от тебя, то останется без работы. А ещё, танцы на льду никто не отменял. Всегда можно попробовать новый путь.       Как нечестно, лживо. Не Казанцевой уж точно говорить о том, что руки опускать непозволительно. Много раз пыталась бросить всё, внутри придумывая миллион и одну отмазку, чтобы закончить все неудачи.        Всё же, что-то держало, не отпускало. Она приходит обратно, ведь знает, что Наталья Антоновна ждёт её всегда. От Надежды требуется лишь желание и её труд, не покладая рук. Запросы, однако, велики, а запасы терпения не бесконечны.       — О, боже, да! Ты представляешь меня, танцующей аргентинское танго с невыносимым красавчиком в строгом костюме? Безумие!       — Ты права, но это не менее романтично.       — Сейчас уже поздно, но пообещай, что как-нибудь мы выпьем по чашечке морса или чая, что ты больше любишь? Пока что ты единственный человек здесь, с кем мне приятно находиться, — у Лизы глаза поблёскивают, она с азартом оборачивается в сторону Надежды, ожидая на то, что та согласится.       Предложение заманчиво, Казанцевой аж хочется согласится. Выделить часок в один удобный день и так просто поболтать на самые разные и нелепые темы.       Если честно, ей не хватало этого. А чашечка чая, зелёного, любимого, растопило бы ей сердце безукоризненно.       — Хорошо. как-нибудь Я разделю с тобой чаепитие.       Она устало улыбается, и эта взбалмошность подруги её успокаивает. Уж точно не ждала знакомств в Ледовом, где большую часть времени проводила в гордом одиночестве, где дружбы ей казалось нет.       А в Шуваловой было что-то располагающее, умиляющее и так захотелось, чтобы встречи случались чаще, хоть графики их тренировок пересекались лишь иногда. Беседа с приятным осадком оседает в душе, и день, вроде даже не испорчен.

***

      Дверь в Ледовый хлопает, поддаваясь порывистому ветру. Холодный октябрь не обрадовал минусовой погодой и тучами, закрывшими некогда ясное небо.       Будто пыльная вата, облака сгущались, наслаивались друг на друга, сквозь них еле проглядывает полумесяц, уступающий ярким фонарям, ведь день давно катится в своё законное завершение.       Казанцева покрепче завязывает пояс на бежевом плотном пальто, и этот глупый шарфик, подаренный когда-то сестрой, спасает как никогда.       Нужно домой, согреваться и отмыкать в ванной после рабочего дня. пить чай, глядя в телевизор и не удивляться, когда будут крутить по спортивному каналу старые программы, ведь это уже привычное.       Хотя стоило бы отдохнуть, не вникать в катание даже дома на диване. А пока на улице только мрачно, и идти ещё минут двадцать. Поправляет лямку сумки спортивной на плечо, вздыхает, на секунду оставляя в воздухе небольшое облачко. В ряду машин, на парковке рядом видит чужой силуэт.       Чужой, но словно знает его наизусть, успела выучить этот профиль лучше любой программы. Потому что проведённое как-то время вместе дало о себе знать, пожинай плоды, Казанцева. А ещё лучше, тони в этом всём. Потому что эти светлые волосы, переливающиеся в жёлтом свете фонаря она помнит тоже.