Мой ласковый и нежный зверь.

      Утро должно было начаться с кофе, хотя бы ради того, чтобы наконец-то продрать глаза и собрать себя заново, словно конструктор лего. Ядовито-оранжевый луч настойчиво разрезает стену комнаты, пачкает белёсые обои в мелкий цветочек. Скачет по шифоньеру, потолку, прикроватной тумбе, но лучшей пристани, чем лицо Казанцевой, так и не находит. Как итог : Надежда мечтает с головой залезть под одеяло и спрятаться от всего, что сейчас её касается : будильника, заведённого на восемь, головной боли и солнца, слепящего сквозь закрытые веки.       Только грохоту ложек и свисту чайника удалось вывести Надежду из дрёма. Краем уха уловила то, что Аня проснулась, и, кажется, уже давно. Хозяйствует на кухне, ведь если не откормит её своими кулинарными изысками сейчас, то посчитает, что миссия на приезд осталась не выполненной. Проснись и пой.       Её футболка задирается, когда миниатюрная Казанцева вытягивается в струнку и прикрывает зевок ладонью. Отражение в зеркале выделяется помятыми кудрями и синяками под глазами цвета спелых слив. С кухни доносится заманивающий сладкий запах чего-то мучного. Точнее того, отчего Надежда обычно сдержанно отказывается, делая выбор в пользу спортивного телосложения. На что старшая Казанцева только ущипнёт за бок, скажет, что кожа да кости и всё равно поставит перед ней полную тарелку. А у Надежды спросонья мало сил сопротивляться.       — О, блудная дочь проснулась. Давай садись, ешь, не зря же я встала на час раньше.       Казанцева не обращает внимание ни на её слишком бодрый голос, ни на то, что масло со сковородки брызжет в разные стороны, пачкая чистый гарнитур и укалывает её, когда та роется в шкафу в отчаянном поиске аптечки. Запах блинов порхает по кухне, незримо врезается в рецепторы и манит своей сладостью. Дразнит, зазывая бросить мысль о завтраке одним чаем и фруктами, и побаловать себя чем-то жирным и сладким.       Она облизывает пересохшие губы, перебирая в голове названия лекарств, в руках же теребит разные пластинки и баночки. А потом на стеклянную поверхность стола падает тубус с большими таблетками, выкатывавшимися из открытой упаковки. То, что нужно.

      Жажда.

      Надежда шмыгает носом и тянется на верхнюю полку буфета за чашкой. Журчание воды прямо из под крана. Холодная вода приводит в чувства, по подбородку и шее стекают капли-ручейки, пробираясь под растянутую футболку и неприятно охлаждая кожу, пригревшуюся в одеяле. Нужная таблетка быстро проскальзывает внутрь, остаётся ждать. А иначе просто свихнётся, ведь головная боль, видимо, решила сегодня выжать из неё все соки, и получается у неё это успешно. От ноющих ощущений, бьющих по вискам со всей своей силы, хочется начать отсчитывать минуты, нет, секунды, до того, как лекарство подействует. Хотя таблетки эти — дрянь, толку от них мало. Как и от фармацевтов, впихивающих что угодно, лишь бы получить выручку.       — Вижу, вчера ты хорошо провела время.       Анна медленно подплывает сзади, аккуратным движением убирая спутанные песочные волосы. На их фоне багрово-лиловые пятна заметно контрастируют, показываясь во всех своей красе. Словно кляксы на белоснежном, чистом полотне. Полотном как раз таки являлась белая, как первый снег, кожа Надежды.       — Вот блин…       Кажется, ещё чуть-чуть, и от такого замечания у Надежды глаза на лоб полезут. Хаотично хватается за шею, словно нащупать пытается то, от чего вчера блаженно прикрывала глаза. Смотрится в отражение стеклянной дверцы буфета, иронично, ведь именно в него ещё недавно гляделся и красовался виновник последствий прошлой встречи. В этом же отражении видит и лукавую улыбку сестры, которой уже не нужны оправдания. Нет, она не верит, что всё это ей показалось, что не он оставил на ней свои рисунки. Губы, «рисовавшие» подобного рода «живопись», оставили на ней следы необъятной страсти, неконтролируемого влечения. Здесь всё вполне очевидно. результат негласного свидания виден, и Анна легко складывает дважды два.       — Ну, было или не было?       Казанцева старшая поджимает подкрашенные губы и вскидывает брови многозначительно. Не нужно ломать голову, чтобы понять о чём идёт речь. Ведь знает, что алые, уже почти посиневшие, засосы, ставят не от удовольствия от милой беседы по душам. А другой смысл приписывать и не нужно, всё прозрачно. И понятен каждый мотив того, кто оставил за собой эти улики.       — Не было!       До скрежета зубов пытается доказывать своё. Если прямолинейность — козырь, преимущественно, Анны, то в ответ Надежда может дать отпор упрямством.       — Если что, я сделаю вид, что верю.       Старшая сестра сидя на деревянном стуле, облокачивается о стену и выуживает из кармана халата мрачную, не обремененную обилием деталей, пачку сигарет. Кончиками пальцев зажимает тонкую палочку. огонёк потёртой зажигалки, верной спутницы Казанцевой на долгие годы, лизнул пламенем тонкую хрупкую бумагу не с первого раза. Анна щёлкает несколько раз неумело, покуда мешали её длинные ухоженные ногти, и всерьёз задумывается о том, что зажигалку пора сменить. Облачко серого полупрозрачного дыма медленно распространяется по кухне, точно исследуя каждый её сантиметр.       — Квартиру прокуришь, хозяйка мне уши надерёт.       — Ладно, мам, больше не буду! — передразнивает Анна, зажав сигарету между пальцев изящно. Смотрит загадочно в сторону окна, прикидывая погоду на сегодня.

***

      — Ничего не забыла? Точно?       Расставаться тяжело. Но любые отпуска имеют свои сроки, Анна проверяет сумку пятый раз за последние полчаса, кажется, до посинения. Молнии не схватываются, девушка пыхтит, и отстраняется от некой схватки с багажом только когда становится чересчур невыносимо.       — Точно.       Надежда босиком по холодному полу переступает, складывает руки на груди и подминает и без того смятую футболку. Бледные пятки касаются паркета, остуженного сквозняком из приоткрытой форточки. Таблетка действовать всё-таки начала. Следующие пару часов в её распоряжении, теперь лохматую голову не охватывает колючей проволокой боль, хоть и временно.       — Ничего не обещаю, но постараюсь приехать к чемпионату России. Достанешь билет для меня?       — Достану.       Надежда улыбается, не отрывая взгляда от навьюченной сумками и пакетами Анны. Но сама мысль о её присутствии на соревнованиях нравится, даже слишком. На этом важном старте поддержка близких нужна, как никогда. Ещё чуть-чуть и Казанцева сойдёт с ума от ожидания и волнения, даже никакие таблетки не помогут. Будет путать и дни, и шнурки на коньках. Маркерами зачёркивать кривые цифры в календаре, хоть в этом нет смысла. Крики и причитания Орловой напомнят ей о том, ради чего та существует последний год. Надежда тепло вглядывается в мягкие черты своей старшей сестры, словно гладит по персиковой коже, каштановым завиткам, выбивающимся на лоб — прям как у неё самой. И они почти синхронно тянутся руками друг к другу — ещё немного сладости этим утром, и Надежда вновь сядет на диету. Она прижимает ладонями её плечи, утыкается в сиреневую ткань её плаща, пропахнувшего духами, которых раньше не слышала. Новые и дорогие, небось. Надежда щурится и умиротворенно вздыхает, а руки Анны сжимают её до хруста в позвоночнике. Вот бы таких моментов было побольше в серой пелене хмурых дней.

***

      Шувалова кричит официанту в небольшом уютном кафе в центре и просит принести ей «как обычно». Привлекает внимание сладкой парочки за соседним столиком, но других нарочно не замечает из-за плещущего энтузиазма от долгожданной встречи. А Казанцева долго не думала, соглашаться или нет, да и когда она отказывалась от чашки хорошего чая? Елизавета складывает руки на столе, глядя в окно, за которым жутко пасмурно. Погода меняется стремительно, скатываясь в промозглый ноябрь. Чуть прикрывает глаза и улыбается, слышит отголоски посетителей, разброшенных по всей маленькой площади кафе. И шумный вой ветра за стеклом. Девушка подставляла своё лицо на встречу его хлёстким порывам, но не сталкивалась с леденящим воздухом лбами. Каштановые длинные волосы как и прежде лежали покорно идеально.       Они пьют принесённый чай, вполголоса молвят о постановке программ и ближайших контрольных прокатов, и Надежда старается не показывать, что болтовня о работе её уматывает. Нитка по нитке из неё силы вытягивает, а стоит прикрыть веки, как всё возвращается на круги своя, в её будние, в её семь утра на льду. бррр.       Молчать с Шуваловой не менее приятно. Именно такое качество ценила в людях Надежда. Чтобы чувствовать себя «в своей тарелке» необязательно перемыть кости всему, что только окружает. Но не все люди умеют молчать. Не со всеми людьми хочется выдерживать паузы, встречаться взглядами и отводить их, оставаясь по разные берега мыслей, но всё ещё на расстоянии метра. Быть близко и так далеко одновременно.       О подобной близости молчала Казанцева, отвернувшись к французскому окну. Подпирает подбородок ладонью, пристроив локоть на сером мраморном столе, начищенном до блеска. Жгучая волна дежавю прошлой ночи накрывает её волной, громко разбивающейся о скалы разумных, вполне обыденных, мыслей. Это было близко. у Пчёлкина глаза блестели в свете неона всеми возможными цветами, словно хамелеоны, подстраивались под обстановку, в которой он находился. Тёплые руки. Если бы в тот вечер на его ладонях была красная краска, то на Казанцевой не осталось бы свободного от кровавых отпечатков места на теле. Но его голос, улыбка, вечно смеющаяся над ней, как над маленькой неумелой девочкой согревает её сейчас покруче фарфоровой чашки с кипятком. На секунду кажется, что ветреная буря от таких воспоминаний смиловалась, замерла, вникая в то, о чём сейчас Надежда красиво молчит, дополняя немую сцену мягкой улыбкой, сопровождаемой ямочками на щеках. Словно довольная кошка, удовлетворённая пойманной мышью или приласканная хозяином, она сощурила, почти прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Насколько это позволяли лёгкие. Боже, как же хочется ещё. Она растворяет своё же сердце в этот чай до приторно-медового вкуса, наверное. А после всё-таки открывает глаза и оглядывается с широкой, чуть сонной, улыбкой на остальных присутствующих.       — Чёт я тебя не узнаю сегодня. Влюбилась что-ли?       Шувалова смотрит на неё исподлобья, пряча хитрую улыбку за белой круглой чашкой. Пытается читать по лицу подруги напротив, что в её голове, о чём задумалась и не спешит возвращаться в реальность, отдавая предпочтение мысленной философии.       Влюбилась что-ли? — слова, подкидывающие новую пищу для размышлений. И оттаскивают за шиворот в прозябшую осень прямиком из перламутровых мечт. Мечт об одном человеке. Наматывающем на свои ладони все её мысли-нити, все переживания и чувства, которые сам позволил ощутить. Сейчас он берёт контроль над всем её сознанием, оккупировав каждый миллиметр собой. Казанцева не пробует на вкус чай, отодвинув чашку, но пробует этот вопрос, медленно склоняет макушку и рассыпает вьющиеся волосы. Надежда просто передаёт этот вопрос времени, но провести с Пчёлкиным вечер-другой вместе, была бы не против снова. И снова счёт в его пользу.       — Есть один человек, о котором я думаю сейчас.       Нет, это не из разряда : «Счастье любит тишину». Просто распространяться ещё рано. Пока мысли — лишь мысли, а предложения руки и сердца Пчёлкин не делал, чтобы говорить о любви до крышки гроба. Приятное времяпрепровождение. Однозначного ответа не последует, всё-таки должна быть какая-то загадка. А Казанцева любит оставлять за собой интригу. И закрепить её улыбкой, которой можно приписать кучу значений и потаённых смыслов. Она сейчас либо расплывается, думая о том незнакомом Лизе мужчине, либо чай действительно ей понравился, потому что Надежда не снимает улыбки, когда отпивает подстывший чай.       Взгляд приковывает то, что «секретное место» Шуваловой напоминает некую оранжерею. Зелёные стебли неизвестных растений окутывали белые стены, перекрывая красивые картины на них же. Боролись за внимание пришедших сюда ради кофе или чая. Листья склонялись над столами, как на подбор заполненными одинаковой посудой. Изящный белый чайничек с извивающейся струйкой пара над ним, блюдца, такие же, какие обычно родители хранили в сервизах на «особенный» случай.       — Хочешь помолчать об этом?       — Определённо.

***

      Сумерки закрыли небосвод слишком быстро, не дав и пару лишних мгновений насладится закатом. Только жёлтый фонарь, одиноко стоявший неподалёку от окна квартиры Казанцевой, бил в окно, впуская лишний свет в пустую кухню. В ней всё ещё стоял запах свежих блинов и Надежда спокойно вдыхает тонкий аромат. Покусывает кончик синей ручки, думая, о чём бы ещё могла излить душу на листы дневника. Её верный питомец мирно спит и безмятежно посапывает, уткнувшись продолговатой мордочкой в ноги Надежды.       «Мы вчера хорошо отдохнули. Мне не хватало этого, по правде говоря. Не могу выбросить из головы его прикосновения. Он делает что-то невероятное со мной»       Он. Эти две буквы она хочет обвести несколько раз, да пожирней. Он в её голове встрял так же прочно и чётко, как и на белоснежной бумаге, исписанной ныне мыслями только о нём. Синяя ручка обещает закончится раньше времени, такими темпами. Сколько мурашек по коже вновь, и Пчёлкин — причина каждой.       «Мне стоило бы разобраться в своих чувствах. Но, блин, его глаза. Его губы, потерявшие любую жалость, впивающиеся с таким остервенением. Я потерялась от этого.»       Надежда склоняет голову над разлинованной бумагой ежедневника в благородной тёмно-синей плотной обложке, не выпуская из губ зауженный пластиковый кончик ручки. Игнорирует мелкие невесомые прядки, с усердием выбивающиеся из двух маленьких рожков, в кои были заплетены её непослушные волосы, ведь забирать их — привычка из спорта, мешают же, что на тренировке, что в быту. Густые волосы, плотно скрученные в два увесистых пучка, не желали мириться с участью быть заколотыми шпильками, поэтому пушились, распадались, как мелкие паутинки на затылке. Не зря же в детстве, мама при жизни нарекла её одуванчиком.       Она своим каллиграфическим, не совсем разборчивым почерком, добавляет что-то о том, как устаёт на тренировках, и что Орлова с новым хореографом наконец-то поставили ей «Маргариту» в произвольную, а она и счастлива, как дитя откататься под любимый роман. Но всё это на фоне меркнет, теряется, не помнится ею, стоит вернуться к истокам, с чего началось её сегодняшнее вещание. Вернуться к нему.       Уже когда в голову закралась мысль добавить пару финальных строчек в записи, и рука поднялась над страницей, раздаётся телефонный звонок. Неприятный, сейчас режущий слух, привыкший к гробовой тишине, звук заставил сорваться с нагретого места и подбежать к телефону, нетерпеливо кричащему на всю кухню.       — Ало? — Казанцева натягивает чёрный витый провод в тонкую напряженную струну и переминается с ноги на ногу, стоя у плотных штор, что завесили окна, будто охраняли покой.       — Узнаёшь кто?       Конечно узнаёт. Этот голос на повторе в её голове, наверное, забрался в самую глубь черепной коробке и водит там хороводы с её мыслями. Но она не сопротивлялась. Смиряясь, складывала ладони и мысленно поднимала белый флаг. Сейчас он вновь появился, заговорщицки говорит по телефонному звонку, и Казанцева уже не ищет подвоха. Просто так приятно слышать этот голос.

Чёрт.

      Пчёлкин стоит под её окном, задирает голову и наугад ищет нужное окно, за которым скрывается Надежда. Бросил машину где-то позади и откровенно наплевал на то, что перегородил другим выезд. Не сейчас думать об этом. Он наравне с одиноким сияющим в вечерней тьме фонарём — освещает всё своей улыбкой. Своим присутствием, даже на расстоянии пяти этажей.       — Витя-я-я.       Казанцева заулыбалась ещё шире, чем раньше. Ей сейчас до лампочки, до той самой почти перегоревшей на кухне, что он где-то там, внизу, выискивает её, не бросая трубку. Казанцева не отодвигает занавеску, шаловливо прячась за толстой тканью, крутит локоны на пальцах, телефонный провод и старается скрыть лёгкий смех, надеясь на худшее качество звонка.       — Покажись, золотце.       Штора тут же была безжалостно задвинута в сторону, лишая её последней возможности скрыться. Надежда никак не может уловить, что в такой поздний час он делает около ее дома, но долго думать не приходится. Виктор всегда найдет хотя бы маленький, почти несуществующий способ, чтобы хоть как-то насладиться их общением. Она не рада? Ложь. Конечно, рада.       — По какому поводу приехал?       Она не перестаёт улыбаться и на секунду, с тех пор, как он набрал её номер. Внутри что-то нещадно било ключом, нечто разгоняющее тепло по телу. Заставляло сердце участить свой стук, с особым рвением вырываясь из грудной клетки. Трепет, лёгкое хихиканье и свет фонаря, сопутствовавший их разговор, свидетель её внезапного счастья по телефонному проводу. Выброс окситоцина в чистом виде, не иначе. А Пчёлкин точно не жалеет, что сорвался с работы раньше положенного. Почти нарвался на аварию по пути, превышал скорость, свистел шинами на резких поворотах, но явно не жалеет. Ради нежного голоса где-то близко. Ради силуэта за окном. Казанцева приоткрывает окно, а на дворе холод — жуть, прикладывает по плотнее трубку к уху, ведь так будет ближе.       — Хотел тебя увидеть. Выйди хоть на пару минут.       — Нет, Вить, уже поздно. Давай как-нибудь в другой раз.       Отказывает, противоречит себе и думает, что сможет сейчас спокойно занавесить шторки, погасить измученную на последнем издыхании лампочку и залечь под одеяло, при всём этом уснуть спокойно. Опять выдумывает для себя правила на ходу, дисциплину мнимую соблюдать, во-первых, и во-вторых хотя бы сейчас себя сдержать и не бросаться на его руки, губы, и всё, что так мешало ей держать себя в руках последние пару дней.       — Опять отговорки ищешь?       — Не ищу, просто я уже спать собиралась и ты не предупреждал о встрече.       — Казанцева, я ведь сейчас сам поднимусь. Хочешь так?       Всё-таки, чаша весов коварна, склоняется не в её пользу, предаёт её совершенно бесстыдно. Из приоткрытого окна ей что-то тихо насвистывает ветер, и это что-то явно о нём, хоть, быть может, бредит. Волосинки, выбиравшиеся из тугих пучков на свободу, не сопротивляются, взлетают с каждым дуновением, даже самым лёгким. Голос Пчёлкина решителен. Он готов сорваться с места, выйти из поля зрения незаметно.       — Вить, нет-нет! Вить, я не могу сейчас…       Отчаянный вопль Казанцевой быстро обрывается. Она в растерянности смотрит в открытое окно, теряет в темноте его, теряет последнюю надежду на то, что отказ всё же в силе.

***

      Он на пороге её квартиры. Всё, как в первый раз. Пчёлкин в полумраке прихожей скидывает кожаный плащ, глядя на Надежду пристально, ещё чуть-чуть, прожжёт своими искрами белую футболку на ней.       — Опять кофе захотелось?       Дёргает уголками губ, приподнимая их непроизвольно. Вот же кошка. Играет сейчас с огнём, не боясь, что обожжётся, растает. Жаль только, что кофе кончилось, а пустая банка в шкафу маячит перед глазами, отдаёт ассоциациями о нём. Виктор стремительным шагом догоняет её, пока Казанцева возвращается на кухню и собирается сесть на уже пригретое место.       Он обводит мало заинтересованным взглядом скудное, но уже знакомое пространство и вырисовывает в голове незамысловатые, но нужные ему планы. Видит в фигурной вазе им подаренные розы, чуть завядшие, окаймлённые бурой строчкой, — усмехается кротко, не выбросила в ближайшую урну, хотя этот сухоцвет лишь бесполезный хлам, но для Казанцевой всё ещё услада для глаз, и выбросить жалко.       — Обойдусь, как-нибудь. Я здесь не за этим.       Только его руки перехватывают. За талию, сминая измученную ткань футболки, у Надежды не хватает и доли секунды отреагировать.       Он сажает её на кухонный гарнитур, целует. Это неподдельная жажда. Казанцева отвечает ему незамедлительно, чуть поддаваясь назад, а Пчёлкин усыпляюще, лениво гладит её по старательно зачёсанным и вплетённым в рожки волосам, от этого хочется только покорно склонится, принимая ту ласку, что он дарует сейчас. Ей, обычно, не нравится, когда посторонние трогают её волосы. Неподатливые, вечно вьющиеся в упругие локоны, но ему можно. Да и не такой уж он и посторонний, на самом деле. Пчёлкин постепенно срывается, терпение его кончается, но, прежде всего, с нежностью, ему несвойственной, губы её цепляет, пробует их почти приторный вкус, а у Казанцевой сердце, что ещё пару минут назад выбивалось из груди, словно запертая в клетке птица, как показалось, замерло. Затаилось, ожидая дальнейших действий того, кто доставляет ей окрыляющее удовольствие поцелуем. Ещё одним. И ещё. Чередует : сначала коротко, через секунду же вновь, но каждый раз всё с большей страстью, искрами, за которыми следует пламя. Потребность в кофеине больше не была потребностью. Казанцева сама заводит эмоции, придаёт им новый оттенок, сама будоражит разум. Сама виновница этого взрыва и минутной слабости. Сама хочет этого. И знает прекрасно, без доли сомнения, что он тоже. Иначе не было бы глупого и бессмысленного разговора, Пчёлкин бы не оказался у её подъезда, а Казанцева бы не пустила его в дом ещё раз.       Его ладони устали скользить по поверхности футболки, сминать её в кулаках, когда на пределе эмоций, когда ходишь по краю и едва сдерживаешь равновесие, не падая в бездну. Надежда шумно выдыхает, ведь кислород приубавил свой объем в лёгких, был отобран и перехвачен чужими губами, что не соглашаются и на секунду порознь, а тяжёлое дыхание — лишь следствие борьбы за пылкие касания.       Виктор обхватывает её губы, обволакивая влажным поцелуем. Языком наощупь ищет её, чтобы когда соприкоснутся, прочувствовать на себе электрический разряд, то, что проходит между нибудь каждую последнюю встречу. По другому объяснить было бы нереально, а попытки не отличились бы успехом. По коже скачет покалывание, словно каждый миллиметр их изучает друг друга, даёт ответную реакцию на всё более новые ощущения. Врывается между её губ языком, тут же встречаясь с её. Глубоко проникает, чуть засасывая, вынуждает промычать в ответ. Она даёт ему зелёный свет, но он и на красный бы пробежался. Ведь Казанцева сносит крышу, а он ломает любые рамки, понятия о правильности и неправильности, и, быть может, поэтому спонтанно заехал к ней во двор, а потом и в квартиру заявился, точно желанный и жданный гость. Желанный уж сто процентов, ведь она отвечает и отдаёт отклик на любое прикосновение. По позвоночнику тонкому, хрупкому и прямому чересчур, не изуродованному плохой осанкой, по осиной талии, а потом и по бёдрам. Мигает злосчастная лампочка, еще чуть-чуть и точно сдаться, оставит их в темноте слепо искать друг друга, но он всё так же будет трогать её тело, пытаться расправить её волосы, а она прижмётся к нему ещё крепче, ведь темноты боится с детства.       Случайно задевает зубами, чуть прикусывая его припухшую от жарких сумбурных прикосновений губу, невинно хлопает глазами, когда Пчёлкин переводит дыхание с трудом и большим усердием, игнорируя, что всё это тщетно, а кислород будто выкачали насосом из этой комнаты.       — Озорница.       Он глубоко дышит, хоть и рвано. Она виновато опускает взгляд, но не жалеет. Надежда поджимает уголки зацелованных губ, когда их взмокшие лбы соприкасаются, а он держит её плотно за затылок, весь в паутинке мелких волосков. Поддаёт дров в пылающий огонь, поддаёт адреналина ей в кровь словами, от одного только прозвища мурашки разбежались хаотично по коже, а счастье медленно, вязко поплыло под ней, напоминая растопленный воск. Необъяснимое. Ей нравится получать желаемое на льду, а после на пьедестале, но куда больше чувств испытывает сейчас, когда мокрые губы небрежно коснулись вновь, а под выпирающими рёбрами взорвался разноцветный фейерверк из гормонов, пресловутых бабочек и внезапной радости. Внутри всё трепещет, искрится, и такого, она не ощущала уже последние пару лет. Чувства, полученные за медали, высшие позиции в международных рейтингах безжалостно обесцениваются в этот момент, а у Казанцевой беспредельный восторг от нужного внимания.       Заводит руки под белоснежную футболку. Дальше всё — слоумо. Как в фильме, но в разы лучше, живее, без фальши и переигрывавших актёров. Ведь их страсть, порыв необъясним, перерастает в нездоровую близость, желание открыться ближе. По крайней мере, Казанцева расценивает ситуацию так. Он дёргает за мысленные нити, заговаривает без слов, даже алкоголь не был нужен Пчёлкину, чтобы понять, насколько он хочет её, её тело преимущественно. А ведь подобная эйфория чаще всего накатывала после бутылки дорогостоящего и крепкого, и то через раз. После усмешки резко дёргает её на себя, нахально берёт за бедра, притягивая к себе и вызывая у Надежды неконтролируемое желание обнять его крепче, переместить тонкие ладони с мужских плеч на крепкую спину и перестать отдавать себе отчёт, хотела перестала, наверное, еще после первого поцелуя. Их тела разделяет сейчас разве что одежда, когда он притягивает её вплотную, позволяя почувствовать его напряжение в паху, упирающееся ей между ног, окольцевавших его таз. Ей понравилось, как он её назвал. Дал почувствовать себя ещё более дерзкой, разжигал желание сделать что-то непозволительное, после чего получить реакцию намного бурнее. Его ладони под тканью футболки, шустро и не теряя времени каждый её миллиметр оценивает незримо. Хотя ещё одно касание — и футболка полетит в неизвестном направлении. Бархатная, нежная кожа контрастирует с шероховатыми ладонями Виктора, перстни из драгоценного металла и не менее драгоценных камней на его пальцах обдают холодком. Казанцева усмехается про себя : он привык носить золото на пальцах, а она — на шее. Интересная параллель. От солнечного сплетения до низа живота, словно эхом доносится мысленный крик желания. Его руки беспрепятственно, напрямую, поднимаются выше, ласкают обнажённую грудь под лёгкой, почти полупрозрачной, домашней футболкой. Пчёлкин целует места засосов, что оставил собственноручно, но прежде усмехается, ведь от одного вида воспоминания о прошлой ночи дали в голову, как крепкий алкоголь. Целует коротко, нарочито оставляя влажные следы, которые стынут тут же, заставляя мурашками от прохлады покрыться кожу вокруг. Облизывает, прикусывает, играясь с ней и её ощущениями, как на музыкальном инструменте, попадая не в ноты, а в чувства прямиком.       Казанцева смыкает веки настолько, насколько это возможно и есть силы. Отчаянно ловит воздух приоткрытыми губами, его шею пульсирующую сжимает ладонями, хватается, как утопающий за спасательный круг. А она и вправду тонет. Тонет в ощущениях новых, тонет в отрывках вздохов и в его волосах тоже, когда ладонями наощупь в них зарывается, портит его идеальную и неизменную укладку.       — Витя…       Витя забывается. Переходит любые рамки дозволенного, рушит их и строит собственные, к чему Казанцева сейчас явно не готова. Стонет его имя и боится. Боится собственных ощущений.       — Не сейчас, пожалуйста…       Умоляющее восклицает последний раз, до того как Пчёлкин нехотя оторвётся губами от её изящных ключиц, переводя насмешливый взгляд в её растерянные глаза.       — Когда ж ты растаешь, Снежная Королева?       Снова жадно рассматривает её, закрасневшуюся и растрёпанную. Облизывает нижнюю губу, с вызовом, вечно горевшим красным огнём в его уверенном взгляде. Устраивает руки по бокам от неё, намекает вполне прозрачно, что от него не отделается.       — Придётся подождать. А тебе что, никогда не отказывали?       Насколько глуп вопрос. По большинстве своём, почти никогда. Девчонки млели, штабелями падали в ноги, к чему Виктор привык ещё со школьной трухлявой скамьи.       — Да нет, было такое. Девчонка в садике не хотела танцевать со мной на утреннике, смущалась видать. А я её за косички дёргал, нравилась мне, зараза.       С поддельной досадой в хриплом голосе проговаривает Пчёлкин, моргая быстро, но после в блаженной улыбке расплывается, дополняя картину низким смешком.       — Хорошо. Только меня за косички не дёргай, мне не понравится.       Говорит строго, словно с укором, смотрит исподлобья, чуть мотает головой отрицательно, а потом, как и он, широко улыбается, как ни улыбалась, наверное, никогда, оголяя ряд белёсых зубов. Морщит остренький носик, и лёгкий девичий смех касается слуха Пчёлкина.       — И на тебя методы найдутся, Снежная Королева.       Снова проговаривает эти слова, как в упрёк за бывший холод, отстраненность. Только ей уже не обидно, только на смех пробивает вновь, нешуточно. Уже успел перейти на имена персонажей из детских сказок, не перестаёт удивлять.       — Ну что за прозвища такие? Мне таких глупых прозвищ лет пять никто не давал.       Казанцева едва сдерживает улыбку, поднимает густые брови и глаза округляет и без того большие, кукольные. Видимо, не дождётся, когда Виктор решит ограничится именем, максимум в уменьшительно-ласкательной форме.       — Ты же вся такая холодная, неприступная. Как мне тебя ещё назвать, а, зайка?       Разглядывает её, выводя на фигуре резные узоры, а после возвращается к тем самым всегда любопытным глазам. Дёргает нижней челюстью, всё так же смотрит с вызовом, чуть сощурив синие глаза, смотрит, будто пытается найти что-то и в её. Пристально.       — Ну Витя-я!       Она шутливо хлопает по его плечу ладонью, всё ещё приложенной к нему. Смеётся громко, а ведь стены почти картонные и уже поздно, вроде как. И вся эта встреча затянулась, забрав незаметно часы и минуты. Щупает плотную ткань его рубашки пальцами, едва склоняет голову в бок и любуется им. И он смотрит абсолютно так же, но не смущается, не в его манере это. Но то, как это делает она — искусство, и наслаждаться можно вечность.

***

      — Вить, мне завтра в 6 утра на тренировку, если я просплю, Наталья Антоновна меня точно убьёт.       Надежда сонливо протягивает каждый слог, как нараспев, а после потягивается на белых простынях, уже не помня, как оказалась на кровати.       — Выпроваживаешь меня значит? А я хотел на ночь напроситься.       Пчёлкин строит гримасу из сожаления, но вызывает обратные чувства, а у Казанцевой уже живот болит от смеха. Она почти с головой ныряет под полотно одеяла, натягивает его до макушки и подрагивает от хихиканья. Свет торшера неприятно слепит уставшие глаза, как сегодняшнее солнце утром. А вставать уже через пару часов, от подобного известия приятнее не становится.       — Некрасиво в гостях засиживаться, знаешь?       Виктор рядом сидит, как с маленькой девочкой, которой надо прочитать сказку, да обязательно с хорошим концом и пожелать спокойной ночи. Последнее он точно готов выполнить.       — Ладно-ладно! Спокойной ночи, Надь.       Без прозвищ на этот раз. Как-то нежно, ласково, что приятно щекочет и заставляет сердце удовлетворённо застучать. Она закрывает глаза, пытаясь настроится на лучшие сны, когда от стресса они успели пропасть, но надежду всё равно не теряет. Пчёлкин аккуратно, боясь нарушить её покой, проводит по ажурной линии желтовато-пшеничных волос одними подушечками пальцев, внимательно и как-то серьёзно всматриваясь. Целует сначала в щёку. Опять по другому. Уже не страстно, с желанием бешеным. Напоследок оставляет короткий, секундный поцелуй на губах. И это лучшее «спокойной ночи».