Мой ласковый и нежный зверь.

      Ледовый пустует, Казанцева любит приходить раньше, не делить ни с кем ни лёд, ни чьё-то внимание. Встретив здесь по счастливой случайности Шувалову, поняла, что не одна такая.       — Ты бросаешь мне вызов?       Надежда смеётся, раскатываясь на гладкой поверхности, начищенной до блеска. Повторяет все дорожки шагов за последние два сезона, наверное. Проверяет каток, словно на прочность, подпрыгивая на ходу. Наслаждается звуком шороха льда под ногами, получая истинное удовольствие даже тогда, когда, болтая с Лизой, чуть ли не падает на живот, теряя равновесие, вместе с тем теряя подругу где-то позади. Увлечённые беседы на пару минут уже давно не удивляли, хотелось чего-то простого, но непосредственного, восклицать и спорить о золоте японки в прошлом сезоне на чемпионате мира, о романе тренеров в Ледовом и предвкушать костюмы на сезон, что должны были быть готовыми уже в этом месяце.       — Почему бы и нет?       И Лиза смеётся тоже, понимая, что впервые за долгое время ей здесь не скучно. Что есть, ради кого приходить на час раньше и толкаться в метро. Собирается припомнить Казанцевой то обещание отлучиться на чашку чая в обед, но это потом.       Кажется, что темы для разговоров неисчерпаемы, а они ещё даже не начали обсуждения по поводу сборов, до которых уже как рукой подать. Заливаясь хохотом, тянется к ней, уверенно чиркая лезвиями, оставляя за собой тысячи следов. Пустой зал, эхо слышится отчётливее с каждым словом. Они веселятся, как дети, словно время повернулось вспять.       Казанцева не чувствовала этого вкуса беззаботности уже давно, но именно сейчас, Шувалова возвращает её назад шутками о прыжковом битве перед основной тренировкой.       — Тогда начинаем с двойных и заканчиваем тройным акселем, идёт?       Казанцева сама не уверена в том, что приземлит триксель (чёрт бы его побрал), но предложить подобную авантюру стоит. Сегодня настроение такое. Рисковое. Аж упасть на отбитые рёбра нестрашно.       От подобного предложения у Лизаветы глаза округляются, сливаясь со льдом, пока Надежда горделиво объезжает её вокруг и вонзает заточенный зубец в лёд, кроша его с характерным звуком.       Поправляет волосы, распущенные и       длинные до талии, а где-то на этой необъятной площади катка одиноко валяется её резинка для волос — следствие их с Шуваловой ребячества.       Надежда смотрит под ноги, разъезжающиеся в разные стороны так забавно, словно ей шесть и она оттачивает «ёлочку». Сегодня всё возвращает её в те годы.       Когда не было никакого чемпионата России на носу, не было никаких тройных прыжков в её программах, вместе с этим не было и ожиданий страны, что с придыханием наблюдает за ней который сезон подряд.       Никому ничего не надо было доказывать, а главным достижением были тренировки и время Натальи Антоновны. Шувалова поднимает руки, не сдерживает улыбку и отдаётся безудержному веселью.       Надежда рассматривает Лизу уже не первый раз за всё их знакомство, но её удивительная внешность цепляет глаз. В модельном бизнесе, должно быть, была бы востребованность до небес. Высокий рост еще никогда прежде так сильно не придавал шарма, а длинные ноги созданы для того, чтобы с пафосом вышагивать по подиуму в костюмах от самых статусных модельеров.       Волосы гладкие, блестящие в свете прожекторов, чуть запутавшиеся после гонок у обшарпанных бортиков, но всё ещё прекрасные. Тонкие кисти, крутящиеся в точном скольжении. Такая недооценённая красота.       — Я уже готова к поражению. Только можно в таком случае сдаться без боя?       Шувалова откатывается назад, показывая ладони в смирительном жесте, оценивая мысленно всю серьёзность намерений Казанцевой.       А у Надежды аж азарт в глазах вскипел, мол, давай испытаем друг друга на прочность. Посадим новые жёлто-лиловые синяки, посмеёмся и навыки заодно отработаем. Совместим приятное с полезным, так скажем.       Честно, не ожидала, что она с таким удовольствием согласится, ведь идея детская до глупости. О каких прыжковых битвах может идти речь, когда Россия через полтора месяца? Идея идиотская до единой детали, может поэтому интерес появился. Парадокс в действии.       — Ты сама первая предложила, так что я не ручаюсь. Кто первый?       — Типун мне на язык, чёрт возьми. Ладно, попробуем.       Елизавета, по правде говоря, уже жалеет, что заикнулась. Но пока ещё они одни, а на трибунах не души, попробовать действительно стоит.        Чирк-чирк-чирк. Острые, заточенные разве что вчера, лезвия разрезают идеально залитый лёд, фигуристка поглядывает за плечо, набирая скорость постепенно. Рывок за рывком всё с большим усердием, внутри только оценивая свои силы, которых осталось мало после всего дурачества ещё с пару минут назад.       Зубец вгрызается в лёд, поднимая всплеск снежинок в воздух. Двойной тулуп, считай, уже в её кармане. Шувалова шустро вытягивается, проворачиваясь ровно два раза. Ни больше, ни меньше. После чего, изящно прогибает тонкую спину, аж каждый позвонок видно сквозь ткань тонкого спортивного купальника.       — Ну что, 1:0? в мою пользу, между прочим.       Казанцева перенимает некую эстафету. Все надежды возлагает на излюбленный двойной сальхов, что был в числе козырей в её рукаве ещё лет в семь. Но уже в восемь перестала двойные скручивать. Стало вдруг слишком просто, когда появилась возможность наверстать до тройных.       Перейти на новый уровень. Несколько раз чертит зигзаги под ногами, приседая. Мах левой ногой, вонзается лезвием безжалостно, чтобы наконец прыгнуть выше. Чище. Увереннее. Не рассыпается, прижимая руки к себе. А дальше всё по сценарию : эффектный выезд и улыбка. Кто бы сомневался, что чемпионка Европы не приземлит простейший прыжок.       — Параллельный двойной лутц. Как тебе идея?       Казанцева кивает ей, откидывая спутавшиеся волосы назад. Резинку, брошеную где-то у борта, стоило бы поднять и забрать непослушные волосы, но явно не сейчас. Надежда пытается синхронно разгонятся, чувствуя как лёгкий, но прохладный ветерок ударяет в щёки, заставляя их порозоветь, застлав молочную кожу плотным румянцем.       Она расправляет руки-крылья, пытаясь взлететь, откатываясь на левой ноге с пару секунд, прежде чем ей удасться. Краем глаза наблюдает за Шуваловой, что сконцентрировалась, пытаясь почувствовать лёд под ногами чётче, сжимает кулаки до белизны.       Время останавливается, отдавая эти секунды в их распоряжение, и они застывают в воздухе на секунду, может чуть меньше. Даже сердце затихает, оставляет в полной тишине, только шум от старых ламп и стук коньков о лёд по приземлению.       Неудачному, одновременно рухнув отбитыми бёдрами на твёрдую гладь. Даже боли не чувствуют, только это смешно сейчас почему-то. Казанцева не собирается приподниматься с холодного до неприязни льда, только слышит, как распластавшаяся по нему Лиза заливается заразительным низким смехом, разрушая эту тишину. И Казанцева больше не в силах сдерживаться.       Какие же они идиотки. Вряд ли после этого они продолжат этот мнимый турнир, но это их не тревожит.       Шувалова лежит на спине, раскинув руки в стороны. Чуть подрагивает от смеха, глядя в потолок, хоть свет слепит глаза неприятно. Её волосы каштановые разбросаны по льду так красиво, собирая ледовую крошку. Он смеётся звонко, по-настоящему, искренне.       И привычная боль после подобных неудач уже не чувствуется, отступила назад, поднимая ладони, сдаваясь, как пару минут назад сама Лиза.       — Так хорошо. Даже курить не хочется.       Казанцева усмехается, чуть приподнимаясь.       — Ложись рядом.       Безмятежное мычание Шуваловой в паре метров, их безудержное веселье и болтовня на пятнадцать минут обо всём, что их только окружает, всё это позволило скрасить часы тренировок и зарядить вдохновением на новые подвиги. Работать в удовольствие, наконец. Не то, чтобы Казанцеву не радовала последние несколько дней её работа, но заниматься, когда под боком есть сплошной комок из улыбок и шуток, намного приятнее.       — Тоже мне, королевы двойных прыжков.        — И не поспоришь ведь.       — Так кто из нас победил в итоге?       Казанцева задаёт глупый вопрос, отчего смех вновь прорывается наружу. Победила дружба, так ведь правильнее говорить в таких ситуациях?       — А чёрт его знает. Аксель прыгать ещё будем?       — Не думаю.       Всё так же спутанные кудри улеглись на льду, до которых не было дело. Ни одна ведь расчёска потом не справится.       Они переглядываются. Вновь хватает сил на улыбку, хватает сил оценить обстановку, в которой они одни, пока ещё есть время. Пока на каток не заявились остальные девушки старших групп и не испортили идиллию своими надменными взглядами.       За металлической дверью как-то слишком отчётливо слышны шаги, неспешные, но уверенные в их адрес. Казанцева с большей уверенностью мысленно заявляет, что это Наталья Антоновна, ведь остальные сейчас работают над хореографией, которую она решилась прогулять впервые за всю свою работу в Ледовом. По инициативе Шуваловой, конечно же.       Скука скучная, однако. У них ещё минут пятнадцать было в запасе, их хватило на обсуждения и чемпионатов, и девчонок в других группах. Сейчас бы им обоим влетело бы точно.        Даже считать вероятность не нужно, Орлова бы расправилась с ними без сожаления, отправив на растерзание в зал к остальным, или же применив собственные меры в виде прогонов произвольных в первую очередь.       И оценила бы их в двойном объеме, строже, чем обычно. Строже, чем всех остальных, даже тех, кто халтурит которую тренировку подряд.       — Бежим.       Шувалова свою руку ей тянет, когда их почти спалили с поличным за бездельем. А слушать нотации ещё на остальные минут двадцать, если не больше, хочется меньше, чем продлить своё веселье. И это так неправильно, и вроде, как привыкли говорить, не в её стиле.       Так непохоже на то, что серьёзная и важная двухкратная чемпионка СССР, золото сборной и просто надежда всей федерации бегает от своего тренера с подругой. Но не всегда же чисто катать и удивлять штаб.       Бежать на лезвиях тяжело, но долго не приходится, когда в порыве адреналина едва ли показалась выкрашенная дверь, потрёпанная жизнью, а изнутри ещё и исписанная разными надписями, теми, кому принадлежит.       «Чёртов дупель», «Алина + Женя = любовь», «Орлова — сука» и прочие надписи красуются на дубовой поверхности уже не первый сезон, и разбираться, кто авторы этих произведений искусства уже надоело всем.       Они то ли выцарапаны, то ли нарисованы перманентными маркерами, и сколько бы не пытались закрашивать новым слоем краски, они всё появлялись и с каждым разом увеличивались в количестве.       Резкий хлопок. Фигуристки падают на пол, как на лёд ещё недавно. Девичий хохот проносится в кромешной тишине, разрезаемой только лишь стуком сапог о пол за дверью.       Шувалова закрывает рот рукой, прикладывая все последние усилия на то, чтобы не разразится хохотом, не сдать себя и Казанцеву с потрохами. Надежда же прижимает к взмокшему от пота и интенсивных тренировок телу колени, прислоняет указательный палец к приоткрытым губам и прислушивается к шагам за раздевалкой, что приближались неумолимо, на страх им. Не предвещая ничего хорошего.       Но вместо внятного звука сапог о деревянный пол не слышит ничего, кроме своего сердца, стука, что звучал ещё громче в молчании. А сама улыбается, понимает, что влипли они по самое не хочу и отмываться от всего этого будут до конца рабочего дня.       — Так, милые мои, я вас сейчас закрою, и будете куковать здесь до ночи, а потом пойдете у меня бегать десять кругов вокруг ледового, если не выйдете сейчас же. Считаю до трёх, раз…       По голосу ясно, что шутки плохи, и оставаться здесь ещё хоть на две секунды опасно для их же блага. У Орловой голос поставлен, строг и веет холодом даже сквозь плотные бетонные стены. Будто спиной казанцева чувствует её прожигающий взгляд, которым та уже намеревается испепелить её по выходу. Ей страшно, правда, но смех Лизы сбивает с толку. мешает состроить виноватую гримасу для большей убедительности.       Поднявшись с колен, наконец-то, выходят по очереди, уже навострившись выслушать нечто нелестное в свой адрес. Готовые отдуваться за свои проказы до вечера, если не до ночи, как завещала секунды назад сама Антоновна.       — Наигрались? А теперь с глаз моих долой на разминку.

***

      — Спину прямо, ну чего ты согнулась в три погибели?       Мысль о том, что шалость обошлась им с Шуваловой втридорога, была чертовски правильной. у Казанцевой лёгкие, кажется, посинели изнутри от дыхалки, умершей ещё на втором кругу программы.       Разминает шею и руки заламывает, пока сердце гремит изнутри, отбивает марш. подъезжает уже без особого энтузиазма к Орловой, что становилась на краю льда с горделиво поднятой головой. Острым подбородком и взглядом будто вырезает зигзаги на ней.       Будто сейчас, как строгий родитель, припомнит ей о том, как с Шуваловой бесилась, словно ребёнок малый, хотя заняться чем-то стоящим были все шансы и возможности. Возможности, которыми Надежда впервые не воспользовалась, и ей, вроде, не жаль.       — Мы с тобой договаривались не отвлекаться ни на что и работать. Договаривались или нет?       Орлова сейчас в точности, как змея. Шипит, но не принимается атаковать, действуя замедленно, но верно. Как её голос стал на тон ниже, пробирался под порозовевшую кожу, терзал её на мелкие кусочки. Казанцева в подобные моменты отчасти боялась её. И сейчас был тот момент.       — Договаривались.       Она опять старается не смотреть в её сторону, ведь тогда бы Наталья Антоновна убила бы её взглядом холодно, не пожалев. К самой успешной фигуристке своей группе относится в разы придирчивее, ведь иначе ничего не было, и золотых медалей наперевес тоже.       Казанцева хоть и чувствует себя виновато, но ничего поделать не может, кроме как помчаться откатывать всё заново. Хоть до кончиков пальцев и завершающего штриха было идеально.       Знает, что Орлова добьется своего. Она всегда добивалась. И её частичка в том золоте тоже есть. Поэтому и спину прогибает, и на тройной аксель идёт, хоть и падает. жестко ударяясь запястьями, подставляет их, чтобы не удариться с большей силой.        Раз за разом, круг за кругом, всё смешивается в единую какофонию и плывёт перед глазами, а она сосредоточено скользит на рёбрах лезвий, показывая ту хореографию, которую так бесстыдно пропустила сегодня. Перед завершением сия представления вкручивается в твизлы, выезжает с немыслимым старанием, отдавая последние силы с последним рывком.       Иногда, Казанцева и впрямь думает, что Орлова ещё по строже судейской коллегии будет. И что от её взгляда не проскачет ни один её взлёт, ни одна помарка, сделанная по глупости, спешки.       У неё авторитет покруче других, её боятся, но восхищаются, любят и ненавидят одновременно. За её перфекционизм в деле, за подход к тренировкам уж слишком серьёзный.       — Надь, а чего тебе такого лутц сделал, что ты его так не любишь? Чего падаешь с него уже второй прогон подряд? Мы с тобой чисто катать начнём в этом сезоне или нет?       В своём репертуаре. Орлова поправляет дутую жилетку и склоняет голову набок, стряхнув белёсые волосы. И у самой кошки ведь на душе скребут, хоть она и никогда этого не покажет. Все ставки на Казанцеву, все хотят её на пьедестале, у себя в команде. Но этот сезон съезжает так, что Надежда подстраиваться под ритм не успевает, на поворотах захлёстывает в полную мощь, поднимает планку, кажется, выше её головы.       — Мне нужна передышка.       Руки в талию, и дышать становится больно, даже дыхательная гимнастика бессильна. Нужно просто упасть в кресло на трибунах и ждать, когда придёт в себя, а уже потом доказывать, что может всё и даже больше, хотя выдохлась ещё после акселя, наверное.       — Надь, молодец!       У Шуваловой с расстановкой приоритетов всё немного иначе. Откатав произволку с двумя падениями, довольно растеклась по пластиковому сиденью, жуя шоколадный батончик. Казанцева же завидует её оптимизму сейчас. Вот бы и ей относится проще.

***

      Она сидит на холодной поверхности уже не впервые за этот день. В голове витают мысли разные, совсем, но одна из них запала глубоко, метко поразив сердце, словно кольнув иглой. Прошлое утро на пятнадцать минут с Пчёлкиным, его остывшее кофе и аромат мужского парфюма у тонкой шеи.       Воспоминания вспышками мелькают в глазах, и ей нравится нежится в воспоминаниях, как в тёплой ванне. Как будто смакует сладкую карамель, на кончике языка его имя, вкус, тепло рук на узкой пояснице.       Белые розы всё ещё белые, не завяли вопреки всем ожиданиям, продолжают радовать глаз, вызывать улыбку и навязчивые мысли о Викторе.       Цветы выглядывают, ни разу не склонившись лепестками над вазой, когда Казанцева заходит в очередной раз на кухню, словно шепчут ей о нём, призывая вспомнить взгляд небесных глаз.       И она сдаётся сама себе, и бабочки вновь прилетают туда, где были, пока он целовал её губы с остервенением. А спина тогда под его ладонью покрылась мурашками, ровно также, как и сейчас от фантомных ощущений.       Как же ей хочется вернуть время назад, так неожиданно для себя. И принимать по обрывкам слов то, что внутри есть трепет. Что он распускается в ней, как те подаренные бутоны, при виде него.        Она смотрит с высоты трибун куда-то на лёд, и взгляд рассеивается, не в силах сосредоточиться на чём-то одном. Игнорирует развязанные шнурки и громкие крики Орловой на кого-то из своих.        Только прежде чем расплыться в улыбке, облизывает губы. А позже всё по накатанной, и широкая улыбка, и лёгкий вдох. И всё это будто кино.

***

      Больше никаких секретов, все маски брошены под ноги. Так обещала себе Казанцева, ведь от сестры прятать что-то было бесполезно. Вездесущая Аня узнала бы их связь с Пчёлкиным рано или поздно, но больше рано, так как пышный букет без повода всё же что-то значит.       Связь с начальником превратилась в интересную для старшей Казанцевой дискуссию. Своими расспросами напомнила Надежде о журналистах, снующих за ней после очередного соревнования. Ей тоже хотелось подробностей. Самых интересных, о которых ещё не знает никто.       — И что, прямо пригласил? Да он идёт напролом, я гляжу.       Анна размешивает сахар в кружке уже битые пять минут, сидит в кресле, пока Казанцева перерывает весь шкаф в поисках более менее сносной одежды.       Откровенно говоря, наряжаться желания не было, но Пчёлкин умолчал о том, куда именно собирается пригласить. Она с непривычки не может найти ничего, кроме пары джинс и старых рубашек, что должны были покрыться пылью давно.        Привыкла, что каждый день одно и тоже, форма для офп, коньки, а больше и не нужно ничего. Тряпок на «особый» случай не предполагалось, как и самих случаев.       — Пригласил, а я согласилась, потому что знала, что он не отстанет от меня.       — Хорошо целуется?       Интерес у Казанцевой, конечно, ошеломляющий, а вопрос встаёт ей дулом в лоб.       И врать сейчас бесполезно. ведь тогда бы предала саму себя, солгав, что поцелуи под дождём и на её кухне её совсем не впечатлили. Будто слишком гордая, чтобы принять поражение, и что её нутро напичкано иглами-ощущениями.        Надежда ловит её взгляд в отражении зеркала на внутренней стороне дверцы. А после, словно окунувшись в холодную воду с разбега, отпрянула резко, делая вид непричастный.       — Хорошо.       Хорошо. В это слово не уместить все чувства. Слишком мало до жгучей несправедливости, но Казанцева как всегда скупа на эмоции и слова. Даже сейчас отвечает так, словно пустяк какой-то, а не то, что взорвало в ней ещё недавно весь годовой запас ощущений.       — Я всё же не пойму, как у вас всё так завертелось. Не доверяй ему впрямь. А то такие истории часто плачевно заканчиваются.       — Ань, ну какие там истории? Сейчас не время для романов, сама понимаешь. Мне сейчас не до отношений. Да и это всё несерьёзно, в конце концов.       У него своя жизнь, в которую она вмешиваться не собирается точно. Но приятно провести время всегда хотелось, особенно в последние месяцы, напряжённые и сковывавшие в тиски. Не видит другой цели, кроме кучи цветного металлолома на шее, пока что это единственный груз, который та готова выдержать. Ценный груз.       Ставший не привычкой, как минимум, наградой за все мучения на сезоне и, как максимум, смыслом жизни. звучит громко, но никогда не чересчур. И не стыдно признаться, что только в этом видела своё прошлое, настоящее и будущее.       — Как знаешь, но я предупредила. Уже определилась с нарядом?       — Ещё нет.       Она, кажется, перемерила весь гардероб. Из всех комодов и шкафов была выброшена на пол груда одежды, напоминавшая лишь бессмысленный хлам, ведь толком-то ничего и не удовлетворяло.       Анна то корчит недовольную морду, глядя на юбку, вышедшую из моды, наверное, ещё года два назад, то смеётся, когда находит свои вещи, прикарманенные Казанцевой ещё со времен, когда они жили вместе.       Пока не поднимает с пола ткань, отличающуюся от всех остальных. Узнаёт в бесформенном клочке ещё одно платье, заставляет Надежду пересмотреть этот вариант и не отчаиваться.       — Вот, самое то!       — Я его последний раз надевала на выпускной в прошлом году. Думаешь, это хорошая идея?       — Повод появился, как видишь. Влезай.       Красный цвет всегда ей был к лицу. полуоблегающий крой мягко сел по хрупкой фигуре, подчёркивая только лишь достоинства, коих было достаточно, чтобы показать.       Простое, почти до колена, платье на тонких бретельках, было забыто ещё давно и заброшено в самый дальний угол, между прочим, зря. Казанцева самокритично поправляет ткань на бёдрах, щипая саму себя, и не спешит соглашаться с выбором, хотя признаёт, что выглядит в нём всё ещё неплохо, как в 91-ом, на школьном выпускном.       — Эх, завидую я твоему начальничку!

***

      Пчёлкин кричит ей что-то вроде : «Карета подана», стоит переступить порог подъезда на улицу. Промозглую. Словно погода ополчилась против неё в этот день, намеревалась испортить настроение резкими перепадами температур, а ведь синоптики обещают первый снег уже совсем скоро.       Наверное, опять лгут, но Казанцева почему-то верит. У чёрного мерседеса в паре метров светятся фары, словно глаза, и слепят её, но она старается не замечать этого, когда кажется, что у Пчёлкина эти глаза светятся ещё ярче.        Сунув руки в карманы своего пальто, он разглядывает её по прежнему без тени стеснения, а может и намерено смущает. Только чёрт знает о его планах. Но ведёт себя, как джентельмен, принц голубых кровей, только не на белом коне в силу современности и отдалённости от сказочных сюжетов.       И руку ей протягивает, и дверцу на переднее пассажирское открывает. Надежда как ни старалась, не смогла сдержать улыбку, вопреки желаниям побыть в амплуа холодной королевы ещё хотя бы мгновенье.       Увидела его и тот трепет, что испытывала сидя на трибунах, вновь оживился. Рой бабочек, затаившихся и выжидавших своего часа, встрепенулся от его голоса. Творится что-то невероятное, девушке неподвластное.       — И куда же держит путь водитель этой кареты?       Ей бы тоже хотелось поиграть с ним. позаигрывать, хоть и опыта не было никакого. Она профи в другом деле, а вот с парнями флиртовать как-то не доводилось. Спрашивает его осторожно.       Виктор, придерживая руль одной только рукой, даже не пытается скрыть улыбку. Как-то голос Казанцевой его щекотнул, вынудил. Она смотрит прямо, не отрываясь от дороги, уплывающей у неё из под ног, и щупает кусочек кашемирового пальто.       — А ты нетерпеливая. Едем отдыхать, поэтому не забивай себе голову. Всё узнаешь позже.       «Отдыхать». Как приятной вязкой негой растекается это слово, и Казанцева даже не припомнит случая, когда отдых был действительно отдыхом, а не полудрёмой в перерывах от прокатов.       Потом, по традиции, гаркала Орлова, возвращая из розовых снов в реальность, поэтому удовольствие обрывалось скоро. Надежда расправляет плечи, глубоко выдыхая. Блаженно прикрывает глаза, смакуя в голове мысль об отдыхе.       Ей этого не хватает, как воздуха на тренировке сегодня. И сейчас, она словно выпустила весь запас кислорода на выдохе, когда ладонь Виктора добралась до её коленки, где пальто чуть собралось и обнажило кожу, обтянутую тонким капроном.       Тёплая ладонь заметно контрастировала с прохладной кожей, согревала мимолётной лаской, в тот момент, когда Пчёлкин поглаживал её так невозмутимо, не отнимая взгляда от происходящего на дороге. Поднимался выше, задирая ткань верхней одежды бесцеремонно. Снова вдох, один, другой…       Она старается дышать беззвучно, чтобы он точно не услышал, насколько та откликнулась на эти простые движения. Для него абсолютно обыденные, для неё — что-то из ряда вон выходящее.       Ещё несколько неаккуратных поворотов, прежде чем Пчёлкин, прихлопнув по кожаному рулю, заявит о том, что они на месте. Только теперь Казанцева щурится не от жёлтого света фар, а вывески, переливающейся всеми возможными цветами.

***

      Пчёлкин долго разгоняться не собирается. Разливает по бокалам что-то очень дорогое и пузырящееся ей, а себе то ли виски, то ли коньяк.       Они сидят где-то поодаль от общей гущи людей, и теперь всей этот шум остаётся по другую сторону их вечера.       На мраморный столик приземляется бокал. пробка с хлопком вырывается из тёмно-зелёной бутылки в руках Пчёлкина.       Казанцева смотрит по сторонам, замечая в этих потаённых «уголках» девушек, чьи атласные платья переливаются в свете софитов, а рядом с ними пузатых дяденек, подтирающих пот с лоснящихся розовых лиц.       Синий свет падает на однотипных посетителей за отдельными столиками, будто те были предназначены специально для их бессмысленного времяпровождения.       — О, нет. Я не пью.       — Отказы не принимаются, как обычно, помнишь? По бокальчику. Для настоящего отдыха.       Внутри клуба всё светится, лучами разрезая тонкий силуэт Надежды. Музыка гремит так, что сотрясает всё вокруг. Казанцева узнаёт западные хиты, вроде ABBA или C.C.Catch. То, подо что сейчас молодёжь отдаёт последние силы на танцполе. Всё это в голову ударяет не меньше, чем бокал шампанского.        Пока она пытается расправится с алкоголем, по маленьким глоткам отпивает, смачивая губы, Виктор не упускает возможности разглядеть её вновь, как будто всё это впервые.       И платье её идёт ей, и эти чёртовы пшеничные волосы распущенные. Длинные, такие красивые, до таких хочется дотрагиваться вновь и вновь, зарываясь ладонями, и вдыхать её вишнёвый аромат, точнее, вспомнить его. Восстановить в голове, хотя, чем больше они пьют, тем сложнее это становится.       А за непринуждённой беседой время, по традиции, идёт слишком быстро. У Казанцевой аж продолговатый бокал успел опустеть, но она только покручивает длинными фалангами его изящную тонкую ножку. Откидывается на мягкую поверхность чёрного кожаного дивана, заправляя за ухо кучерявую прядь, и слушает о его планах.       О том, как с друзьями собирается на важную встречу заграницей, и о том, что в работе по горло последние несколько дней. Какие-то бумаги, люди, которых Казанцева не знает и много слов про нынешнюю экономику, в чем сама не разбирается от слова совсем.       Несмотря на громкую музыку неподалёку, почти над её ухом, слышит его отчётливо. Он жестикулирует красиво, на его шее переливается золото, прям, как у самой Надежды в прошлом сезоне.       Бокал наполняется вновь, на этот раз чем-то крепче пузырчатого шампанского. Постепенно привыкает к этой горечи, чуть нахмурив брови после первого глотка, но знает, что Пчёлкин не пьёт дешёвое пойло, а значит в чём-то разбирается.       Она не замечает ничего, кроме него, и старается сильно не удивляться, потому что алкоголь действует на неё достаточно быстро. В глазах прибавилось блеска, а от усталости напротив : не осталось и следа.       Виктор проводит замечательное наблюдение. От кончиков светлых волос, до выреза на платье, в котором до последнего была не уверена Казанцева.       Он подмигивает, сверкая голубыми глазами. Кладёт свою ладонь поверх её так невзначай, когда она увлечённо рассказывает о том, что день сегодня вышел тяжелым. Поглаживает её пальцы в разговоре, вызывая в качестве ответной реакции только смущённую улыбку.       Она прячет её, прикрываясь пеленой из пышных кудрей, но взгляда от него не отводит. что-то тянет, магнитит.       Она не замечает ничего, кроме него, и то, как алкоголь полноправно кружит голову. Сбилась со счёту, какой бокал по счёту был выпит. Чувствует себя слишком расслаблено, словно всё напряжение, скопившееся под кожей, медленно растекалось по телу, заполняя теплом.       Движения становятся более смазанными, неуклюжими, неточными, но она старается быть невозмутимой. Казанцева танцует легко и непринуждённо, разгоняя кровь по венам, купаясь в лучах лилово-пунцового света, хотя будучи трезвой вряд ли стала.       Бёдрами покачивает медленно, в такт музыки не совсем знакомой самой Казанцевой, но под неё тело само подстраивалось в ритм. Словно стук сердца синхронизировался, отдавая бит.       Здесь душно, шумно и темно. Только музыка, она, и цепкий взгляд Пчёлкина, что будто ещё один луч света, направлен только в её сторону. Будто нет здесь больше симпатичных и пьяных девушек.       И она замечает это тоже, вызовом в глазах его поощряет, мол, смотри на меня. Не вздумай отводить взгляд.        Он крутит почти опустевший бокал в ладони, не справляясь с этим напряжением, явно сдавая позиции, ведь Казанцева чертовски хороша, и эту мысль принимает уже который раз за всё их знакомство.       Она не привыкла разрывать танцполы, ведь на катке получала всё людское одобрение, их отклики и бурные овации. Устраивала шоу не в душных клубах, но в холодных аренах.       Сейчас, очевидно, только алкоголь за штурвалом её действий. Каждого скользкого телодвижения, что кажется, вот-вот произойдет авария и она вместе с миражами лёгкости вылетит в кювет.       И эта лёгкость фальшива, ей градус подбросил это ощущение, но заберёт как только протрезвеет, а ей лучше и не пить больше. Для здоровья вредно, а у спортсменов лучший допинг есть отсутствие болячек и силы на тренировке, коих вряд ли будет на следующих день у Казанцевой.       Ритмично музыка бьёт по слуху, но сбегать ещё не хочется, значит всё не так плохо. Она на расстоянии протянутой руки от Пчёлкина, но ему, сука, мало.        Он выпил, наверное, даже больше, чем обычно, но только Надежды ему не хватает критически.       Её тело движется незамысловато, пытаясь подстраиваться в такт музыке, но мимо.        Пчёлкин пытается сдерживаться, мимо. Надежда запускает ладонь в собственные волосы, как в съемке замедленной, пытается распушить их ещё больше. Приподнимает руки и смотрит совершенно невпопад, куда-то вперёд, но ближе к Виктору, ведь он единственный, кто наблюдает так пристально.       Он должен был остаться и пить виски, дожидаясь Казанцеву, которую вот-вот настигнет усталость в двойном объеме : после тренировки и танцев под надоедливую музыку. Сидел бы, развалившись на чёрном дорогом диване, бесстрастно глядя в сторону танцпола.       Искал бы в толпе других звёзд вечера, ещё более свежие ощущения. заискивающе оценивал и стрелял глазками. Как обычно. Вместо этого срывается, самоконтроль ведь давно на нуле.        Теперь его руки всюду, у Казанцевой кожа покрывается мурашками под плотной тканью, по привычке, словно подстраиваясь под его касания.       Этот вздох дался крайне тяжело. Надежда хватает воздух губами, задыхается, тонет в этом с головой. Когда алкоголь подействовал, всё стало ощущаться куда ярче.       Пальцы, сжимающие талию, притягивают к себе порывисто. Здесь, в толпе, так много людей, потеряться не составит огромного труда, но когда Виктор прижимает её так крепко к себе, это нестрашно совсем. Они потеряются вместе. Уйдут вглубь, может ещё надолго. Музыка ускоряется, заставляя двигаться быстрее. Казанцева медленно ведёт плечами, бёдрами, чуть сгибая ноги в коленях, задевает его сзади. Хорошо, что сейчас она слишком не в себе, чтобы потерять эти касания. И хорошо, что её устраивает сполна позволять приносить ей удовольствие, когда Пчёлкин настойчиво целует её шею.       Нетерпеливо откидывает пряди, прежде чем оставит там с тысячу влажных поцелуев, добираясь до ключиц с невыносимым рвением. Виктор горячо опаляет светлую кожу, тонкую, как лепестки тех же самых роз. И это явно не то, что было раньше.       Кажется, что стоило её льду коснуться хотя бы раз его огня, то дошла до точки невозврата. Скидывает маску, ту, от которой Пчёлкина воротило, но она и забавляла. Снежная королева была сожжена инквизицией.       Он больно оттягивает кожу на тонкой хрупкой шее, Казанцева прикрывает глаза, чуть нахмурив брови от смешанных ощущений. Он же с жаром прежним касается следом языком нежнее, зализывая бесформенные багровые пятна, что сам и оставил.       — Хочу тебя.       Хриплый голос, разрываемый громкой музыкой. Но слышный, на удивление, разборчиво. Нечто под кожей запульсировало в разы отчётливее, так, что можно было заподозрить закономерность в ударах.       Это что-то покруче пресловутых бабочек в животе. Словно таймер на бомбе замедленного действия напоминал о том, чем могут закончится эти развлечения с Пчёлкиным. От него разит скуренной сигаретой, она чувствует этот резкий запах, когда Виктор невнятно скользит губами по чёткой линии её подбородка, шее, ключицам.       Запах выпитого спиртного в одном флаконе с запахом его кожи сводит с ума. Он тянет её в сторону, где людей гораздо меньше и в смутном сознании Казанцева может окрестить это место неким коридором. Тёмным, с мигающей, почти перегоревшей лампочкой в паре метров.       Даже опомниться не успевает, что всё заходит слишком далеко, и что сама себе сейчас неподвластна. Противоречит принципам, обещаниям и самой себе, в конце концов. Он толкает её навстречу стене, Надежда, упираясь в гладкую поверхность спиной, отдаёт себя в его руки. Добровольно, рассыпаясь пеплом не то на губах, не то на кончиках пальцев. И подобный расклад событий её устраивает даже больше, чем просмотр мелодрам и ужин из зелёных кислющих яблок.       Его губы, пропитанные алкоголем, порывисто влетают в память, пятная всё, чего касаются. Её же — побаливали от размашистых и небрежных движений Пчёлкина, забывший о педали «тормоз» и втаптывавший до упора «газ». По отношению к своим чувствам и убеждениям, он уже давно отпустил условный штурвал.       Виктор с каждым новым касанием заставляет казанцеву раскрыть губы ещё шире, проникая языком глубже, крепче сцепляясь с её до еле слышного вздоха, перекатывавшегося в стон. Оповещающего, что он вновь делает всё верно. По отработанной схеме, не дающей сбоев и помех уже долгие годы. Надёжнее любых швейцарских часов.       Ещё один поцелуй, словно пуля прямиком в нутро, разрывает клапан с ощущениями внизу живота. Пчёлкин подхватывает её бёдра, наваливается на неё так, что надежда прижимается к голой стене и хмурит густые брови, когда он дерзко кусает её нижнюю припухшую губу.       Они переводят дыхание, в гонке за впечатлениями нехило заносит на поворотах. Дышат тяжело, в висках отстукивает пульс, сбившийся уже который раз за вечер. Дышат друг другу в губы.       Ладонь Казанцевой касается щеки виктора, чуть укалываясь о щетину, но не отстраняясь. Прошли сутки, но она скучала. Будто бы ей шесть, весь день пропадает на тренировках, а дома ждёт сладость, и она сходит с ума от предвкушения. От мысли о том, как расправится с ней, как только переступит порог и пробежится по ковру, не разуваясь.       Пчёлкин вновь ведёт игру, начиная второй раунд, когда зацеловывает хрупкие плечи и стягивает тонкие красные лямки. С жаждой дикой и необузданной. У Надежды сердце обещает выпрыгнуть из груди, ещё хоть раз он коснётся горячими губами её тела. Ей так нельзя терять контроль, ведь спиртное играет с ней злую шутку. Побуждает делать то, о чём можно запросто пожалеть, чуть проветрившись на улице по пути домой.       Осознание приходит ровно в тот момент, когда ладонь пчёлкина подтягивает облегающую ткань её платья выше. Сползает медленно, тягуче, на внутреннюю сторону бедра. И виктор явно напропалую сейчас переходит неясную черту, что в их взаимоотношениях уже стёрлась почти. По его инициативе, конечно же. Стоп-кран.       — Вить, нет, не нужно.       Руки под платьем останавливаются. Пчёлкин фыркает, подчёркивая в мыслях слово : «недотрога», что было уже до этого написано крупными прописными буквами и светились, как неоновые вывески перед клубом.        Он усмехается, даже не принимаясь думать и гадать о том, по какой причине она вновь обламывает его кайф, Казанцева найдет причину, по которой опять ускользнёт у него из под носа. Она же стеснительно опускает взгляд под ноги, пытается оттолкнуть, но вместо этого проводит ладонями по крепкой груди.

***

      На улице пусто, время неумолимо скатилось за полночь. Анька, скорее всего, видит десятый сон. Казанцевой тоже хотелось бы, понимает тогда, когда зевает раз пятый за последнюю минуту. Пчёлкин оглашает то, что вызвал две машины такси : трезвости, чтобы отвести свою барышню и доехать до дома самостоятельно, ему не хватает.       Прохладный ветер сдувает лёгкую золотистую прядь, прежде чем это собиралась сделать сама Казанцева. После жаркого клуба, ледяной воздух показался раем. Лёгкие вальсирующие порывы мягко поглаживали по объемным кудрям, румяным щекам.       Надежда сонно смотрит по сторонам. Где-то курили те же самые дяди за соседним столиком, что-то мрачно обсуждая и взмахивая подожженными сигаретами. Недалеко от Надежды звонко смеялась пьяная молодежь, видимо, впервые вырвавшаяся в клуб.       Подъехавшая «Девятка»многозначительно и призывно сигналит, а значит, вечер окончен. Но перед тем, как отпустить, Пчёлкин хочет повторить одну деталь. С нежностью, граничащей со страстью, касается её уже зацелованных, малиновых губ.        Это невероятно : всюду слякоть и грязь, рваные огромные лужи от прошедших недавно ливней, запах сырости и табака, но при всем этом огромные светящиеся надписи при входе в клуб, светятся цвета фуксии с фиолетовым. Она закрывает глаза, и самообладание медленно покидает её.       Он притягивает её к себе, согревая от свистящих ветров, и других не замечает. Таксист нетерпеливо сигналит вновь, выразительно глядя на пару через стекло. Пчёлкин матерится, Казанцева возвращается с небес на землю.       Виктор открывает дверь для Надежды на заднее сидение. Будучи раздражённым от того, что его прервали на самом сладком и излюбленном, переливается к водителю, опираясь на спинку пассажирского сидения.       — Довезёшь её в целости и сохранности, понял?       Кидает несколько крупных купюр ему прямо в лицо, не заботясь ни о чем. Это лишь чопорные жесты, что так к лицу Пчёлкину. Смотрит на испуганного таксиста, как на злейшего врага и не сразу отпускает эту зрительную перепалку. Казанцева смотрит совершенно удивлённо, чуть поддаваясь к окну.       — Позвони, как дома будешь.       Он убедительно кивает, кладя тяжелую ладонь ей на плечи. Ей же не остается ничего, кроме как тихо согласиться. Наконец, машина трогается с места, унося её от пронзительного взгляда Пчёлкина.       Надежда перебирает его в мыслях, словно снимки плёночные. Расслабляется сразу же, почти засыпая. А за окном картинки меняются стремительно, все похожие друг на друга вывески, логотипы магазинов и лишь изредка люди. Она вспоминает каждую секунду, проведённую с ним сегодня, мечтательно смотрит навстречу слепящих фар впереди и устало улыбается снова.