Мой ласковый и нежный зверь.

      Каждый день в Ледовом начинается для Казанцевой одинаково уже на протяжении битых тринадцати лет : Офп в 6 утра, длится всего-навсего час, а кажется, словно это навечно, и закончится только тогда, когда Надежда падёт бездыханным телом. На разминку на льду даётся лишь только десять минут, чтобы откатать пару незамысловатых кругов, проверяя качество свежего льда, в отражении которого, если постараться, Казанцева может разглядеть собственную сонную физиономию, а ещё через пару секунд и круги под глазами. После разминки, дающей единственную возможность опробовать проблемные элементы, «настроить» коньки, прочую рутину, и не облажаться перед тренерским штабом на основных прогонах, все фигуристки передают кассеты с аудиозаписями, мелькают ничем не отличающимися друг от друга чёрными кирпичиками, складывая их на столе неподалёку от барахливших колонок.       Казанцева, сидя на трибунах, уже битый час морщится от звонкого крика Орловой в сторону фигуристки, у которой, по её словам, «руки из одного места». Наталья почти всегда избегает возможности запрыгнуть в коньки и выехать к ученицам на лёд, но исключения приходилось делать, когда терпения за бортом не оставалось, уходило в ноль, видя как одна за другой даже не пытаются заслужить её удовлетворительный сухой кивок. Вместе с этим раздражают неясными рёбрами и недокрутами.       У рыжей девушки дрожат ноги, она взгляд отводит в сторону, в белый лёд, куда угодно, но только не навстречу разъярённого тренера, которая одним взором собьёт с ног, лишит и без того хлипкого равновесия, отчего в след за недовольным шипением Орловой, последует глухой стук падения об лёд.       Надежда устраивается поудобнее, заведомо зная, что это надолго. Наталья Антоновна может вечность, чуть ли не с лупой, выискивать недостатки, за которые её бестолковые будут выкинуты с пьедестала соперницами из восточных стран на международных стартах сезона. Оценивает строго, но знает, что попадает в цель. В яблочко. Бедняга заходит за борт, хватая с него резиновые чехлы, а в голове, наверняка, шлёт Орлову куда подальше. А потом дышит через раз, расталкивая девочек-зевак у самого выхода с ледовой арены, будучи оскорблённой до глубины души прямолинейной критикой наставника.       Растёкшаяся лужицей по пластиковому сидению, Казанцева вдруг поднимает на убегающую девушку взгляд удивлённый, с лёгким недоумением, читающимся на её лице, приподнимает бледные брови и смотрит в след. Должна же была привыкнуть к подобной манере, как думает сама. Орлова — это просто и сложно одновременно. Чтобы её понять, Надежде понадобился разве что день, тот самый, когда только заявилась сюда и до борта доставала едва ли, что у Натальи Антоновны свои тактики воспитания чемпионов, своя сборная в центре Москвы, и собственные таблицы рейтингов, в которые вдруг 5-летняя Наденька захотела втиснуться, как в последний, битком набитый вагон. Сразу узнала о том, что спорт — игра на выживание, здесь бороться придётся. Привыкать к подножках, хлёсткому крику тренера и щедрой порции нравоучений. Но прежде всего, ей, будучи с коньками не знакомой, кажется, абсолютно, пришлось сначала научиться их шнуровать, и в этот момент Орлова поняла, что работа будет ей обеспечена ещё лет на десять минимум. Нежным приходилось несладко совсем. Приходилось закалять сталь и реагировать с ещё сырой хладнокровностью. Но, по-прежнему, не всем удавалось, из этой «игры» игроки выбывали одна за другой. Сейчас, возможно, кто-то тоже сорвался, психанул и наотрез откажется выходить на лёд до конца дня.       Она опять задумалась, о том, о чём не следовало. Проводить любопытные наблюдения, пытаться учиться читать мысли других — любимое времяпрепровождение Казанцевой, спасение от скуки и альтернатива. Не успевает моргнуть, как со льда выходят всё новые личности, укорачивая очередь, медленно подкрадывавшуюся к Надежде со спины. Перед глазами сплошная пелена, ярко-синие борты слились с усыпанным снежной крошкой льдом, но для Казанцевой подобное явление не было поводом взять себя в руки, вцепившиеся в остывший пластик по бокам, превратившиеся в побелевшие кулаки. Пожелтевший со временем, старый прожектор неприятно трещит, нашёптывая Надежде о том, что если сейчас не выдаст максимум — уйдёт, как все те безделушки. Новая произвольная была поставлена на прошлой неделе, отрабатывать её приходилось чуть ли не впопыхав, заучивая наизусть, на какой дорожке шагов крутить запястья, а на какой прогибать спину. Очередь растворилась не то в глазах, не то наяву. В плечах скапливается неподвластное контролю напряжение, в коленях дрожь, как в первый раз. Как на соревнованиях, когда каждый из присутствующих скрещивает пальцы, читает мысленно молитвы и надеется здесь только на тебя, а у тебя нет права на ошибку. Непозволительная роскошь.       — Казанцева.       Орловой не нужно надрываться по несколько раз, чтобы Надежду отрезвило, и отправило из бесчисленных фантазий назад в реальность, на холодный лёд. Коротко называет фамилию, а в не менее холодном взгляде нетрудно вычитать : «Я рассчитываю на тебя». Конечно рассчитывает. Если и Казанцева подведёт, то Наталья совсем разочаруется в своей группе и всерьёз задумается, чтобы из предварительной троицы на Россию выпали сразу трое, а на чемпионат поедут Петербуржцы и фигуристы из глубинок. Москвичи, кроме своих, не радуют, хотя и свои сдают позиции постепенно, считает Орлова, но последняя вера в свою сильнейшую ещё осталась. Не зря же тщательно выискивала в ней потаённый потенциал десять с лишним лет, и на протяжении каждого года заново. Надежда вздрагивает. Тяжёлый ком нехотя скатывается по иссохшему горлу, отчего становится дурнее. Во взгляде — цель. Видит цель — не видит препятствий, по такому принципу живёт уже давно. Мерит взглядом ледовую площадку, в глаза бросается сразу каждая отточенная другими фигуристками полоска от лезвий, пока сама взгляда от катка не отводит, снимает тяжёлые каучуковые чехлы изумрудного цвета, опираясь рукой о промёрзший борт. За спиной её ожидает взгляд исподлобья. Строгий, совсем не ласковый. Орлова в голове оценивает шансы, загибает пальцы и сосредотачивается на ней.       Из кассеты стекает музыка, отрывок с вальсом в «Мастере и Маргарите». Она — Маргарита, чуть дерзкая, но чувственная, должна прожить этот прокат, сделать историческим, не меньше. Начинает из стартовой позиции, но в голове произвольная была уже прогнана от начала до конца и не раз за день. Мелодия неспешна, но заставляет измученную переживаниями Казанцеву закружиться в лёгких движениях, как заведённую игрушку с моторчиком. Всё на автомате, отработано так, что движения исходят сами по себе, не думая. Надежда демонстрирует чёткие рёбра лезвий, откатываясь то на одном, то уже на другом, изящно откидывая голову назад. Театрально взмахивает тонкими пальчиками, словно пытается дотронуться до чего-то очень хрупкого. Разъезжается коньками, поднимая руки. Она старается чувствовать по максимуму, уловить каждую ноту и каждый элемент, прыгает первый прыжок в каскаде — лутц, должно быть, мысленно перекрестившись, чтобы тот получился чисто и безукоризненно. Чтобы Орлова не нашла слов придраться. Второй, тулуп, на оборот меньше. Выезжает, склоняя голову вперёд, и упирается вытянутыми ладонями во что-то незримое. Перед глазами на скорости всё мелькает, и это даже плюс. Не увидит твёрдого и непоколебимого взгляда тренера, не усомнится в себе, выбирая действовать по задуманному за неё сценарию. Она старательно пытается абстрагироваться : на трибунах никого, кроме оставшихся по неизвестной причине девчонок, Натальи Антоновны и хореографа. На ней вместо сшитого специально для этой программы платья — тайтсы со свободными шортами сверху и облегающая чёрная кофта с закатанными до локтей рукавами. Да и выступает она сейчас на родном льду «Ледового», а не на арене «Айсберга», где по слухам собираются проводить первый в истории чемпионат России. Легче от этих мыслей не становится.       На последней дорожке шагов снижает скорость, сгибая опорную ногу в коленке и показывает худые руки, взлетающие вверх, как в балете. Закрывает глаза, будто прячется от слепящего слишком яркого света и только надеется на то, чтобы не упасть по глупой ошибке от трясущихся, не унимаясь, ног. Справляется с собой, с внутренними треволнениями, вырывающимися сквозь маску сосредоточения. Последнее вращения, главное не утерять центровку, и Орлова не сможет возмутиться. Казанцева сгибается, прогибает спину назад, наощупь касаясь обжигающе холодного лезвия пальцами, и медленно вытягивает ногу, глазами уставившись в обшарпанный потолок. Наконец, отпускает. Что-то внутри долгожданно отпустило, когда с осторожностью завершает прокат и вишенкой на торте становится то, как с небывалой лёгкостью откидывается назад, расправляет тонкие плечи и вытягивает руки вперёд завершающим аккордом. Музыка останавливается. Аплодисментов, жаль, нет, но если и на чемпионате откатается так же чисто, то ожидать их можно железно и со стопроцентной гарантией. Публика любит Казанцеву.

***

      — Жень, поставь «Маргариту» ещё раз. Будем катать до посинения, пока не получится, — выплёвывает от раздражения Орлова, и Надежда уже не понимает в чью сторону, её или хореографа. От злости Наталье хочется рвать и метать, а Казанцевой стоило научится быть менее наивной и понять, что от неё так просто не отвяжутся.       На льду с ней поравнялась тренер, отчего градус на термометре, наверное, упал ниже нуля. Похолодало.       — Ну! Бёдрами закрепляй, кому говорю!       Звучный голос разносится по всей необъятной площади катка, Надежда возвращается в момент с нужной дорожкой шагов, старается откликнутся на откровенный приказ Антоновны, отбрасывая куда-то за борт никому ненужную усталость и старается не ныть хотя бы сейчас. За это по головке точно не погладят, а усугублять ситуацию, когда твоё имя может по щелчку пальцев вылететь из списков на чемпионат, не хочется как минимум из личной выгоды. Орлова знает это, поэтому вовсю пользуется полномочиями строгого тренера.       Казанцева проезжает, бёдрами, спрятанными за спортивными шортами, виляя, но ненавязчиво. Достаточно, чтобы зрители увидели, ахнули от деликатности и красоты.       — Взгляд покажи! Ты должна смотреть так пронзительно, чтобы даже на последних рядах у людей мурашки пошли.       Вот как она могла забыть? От механического катания Казанцева всё равно не получит больше баллов за артистизм. А на пути к золоту каждая десятая важна, Орлова по опыту знает, поэтому и говорит не впустую. Реальность истощённую приходится закрывать прочной занавеской из сосредоточенности и страсти, пока звучит музыка, предполагающая подобное настроение. За внимание зрителей нужно бороться. Казанцева смотрит в пустоту, направив в неё серьёзный стальной взгляд, подражая тренеру. Приковывает к себе, завораживает, околдовывает так, что дух захватывает. Для полноты картины не хватает разве что эффектного макияжа, чтоб уж наверняка. Чёрных длинных стрелок и тёмно-синих теней на всё веко.       Смотреть нужно пронзительно по наказу Орловой. «Да этим взглядом убить можно при желании!» думает Казанцева, когда тягается с напряжением, насупившись и поджав губы. Стало интересно, как эти «гляделки» смотрятся со стороны, но уверена, полюбоваться ещё успеет, ведь папарацци за подобные кадры глотку перегрызут друг другу, а снимки потом окажутся на обложках спортивных журналов.       Короткий перерыв на глоток воды, а после снова в бой с всё новыми претензиями Натальи Антоновны. Плохо — терпи. Хочешь быть первой — терпи. Одно слово, крепко застывшее и покрывшееся ледяной коркой в голове.       — Надь, возьми нас к себе на лёд, помани зрителей, захвати!       Орлова объезжает Надежду с лёгкостью, что кажется, почти тридцатилетнего перерыва в катании тренера и не было. Всё ещё потрясающе владеет коньками, как и на старых записях с выступлений. Она показывает ей, как нужно, и всё это Казанцевой напоминает детство. Когда та тянула её за ноги, направляла в нужную сторону и одним взглядом заставляла повторить всё с той же точностью.       Фигуристка сначала упирается ладонями в колени, сгибаясь, вдыхать прохладный воздух становится тяжелее, больнее, а треск ламп режет слух противно, ведь ранее его перекрывала приятная классическая музыка. А потом всё по новой, как на повторе, берёт невидимых зрителей за борт, к себе, протянув руку в зал. Проворачивает запястье, будто что-то старательно хватает, зацепиться пытается. Сопровождает жест всё тем же взглядом, которого так просила тренер. В совокупности смотрится, конечно, ещё лучшее. Сине-изумрудные глаза впиваются в пустоту, что скоро заменит случайный человек с трибун, ярко светятся изо всех сил, как в последний раз.       — Почему мне нужно просить тебя, Надь? Ты знаешь и всё равно лажаешь, почему мне нужно достукиваться до тебя, чтобы дошло? У тебя на скольжении должен быть выпад с ногой, а не эта хрень.       Новые ошибки, требующие незамедлительного исправления. Проще повторить элемент, чем вступать с Орловой в словесную перепалку, поэтому молча выслушивает недовольство и катает заново. Чуть взмахивает ногой, отталкиваясь. Проезжает у бортика, присаживаясь, чувствует, как от перенапряжения дрожь мелкой струйкой окатывает кожу, но всё равно идёт на пролом. С большим усердием выполняет это незамысловатое движение, дополняя поднятыми руками.       — На Россию едут основной состав : Балашова, Казанцева, Свиридова. Островская и Зубрина в резерве. Остальные до следующего сезона, если повезёт. Все свободны.       Собранная в полном составе группа одиночниц выслушивала длинный монолог Орловой уже полчаса и всё, как в прошлый раз только об одном. Наталья Антоновна удивляет каждый раз только более изощрёнными названиями, но все они, как всегда бестолочи, не имеющие желания работать. Казанцева лишь облегчённо выдохнула, хоть на задворках сознания всё же подозревала, что когда Орлова говорила о возможности недопуска к соревнованию блефовала. Всё обошлось, благодаря общим усилиям и потраченным нервам.

***

      — Посадила новые синяки, но на чемпионат отобралась.       Казанцева с неподдельной грустью что-то еле выговаривает. Пчёлкин осушает новый стакан янтарной жидкости, уже не морщится, ведь выпил достаточно для одного только вечера. Приглашение выпить и отпраздновать подобного рода событие было ни раз отклонено за прошлые пару часов, но Надежда сдалась, ведь иначе было бы слишком скучно. Разбавить горький привкус надвигающейся ночи хотелось приятной беседой, а от компании Виктора отказываться было невыносимо сложно. Только совсем неожиданно курс на бар или кафе сменился адресом самого Пчёлкина, вызывая удивления не меньше, чем недоумения. Но всё же теперь они наравне. Он был в гостях у неё, а теперь она оценивает интерьер его спальни, приподнимая кучерявую макушку и оглядываясь по сторонам, как в дорогом музее. Тёмное натуральное дерево, огромный лакированый шкаф до потолка с тонкой люстрой и окна почти в пол. В холостяцкой берлоге уютно, хоть и мрачно. Сопутствует характеру своего хозяина.       — Стоило того?       Пчёлкин щурится, пытаясь разглядеть её в тени торшера, что старательно окутывала Казанцеву, укрывая тёмным полотном от пристального взгляда своего собеседника. На тумбочке рядом ничего, кроме полупустой квадратной бутылки с иностранной подписью и другого стакана, до которого за последний час не посмела притронуться Надежда, чуть промокнув губы по настоянию Виктора. Напиваться до ручки не хотелось абсолютно, да и возможности были сильно сокращены в пользу новой завтрашней тренировки. Поэтому притрагиваться к обжигающему напитку, опустошая уже второй стакан не было хорошей идеей. Помнит, как в прошлый раз трещала голова на утро, как согребала таблетки по столу и молилась, чтобы сущая преисподняя на дому закончилась, как можно раньше.       Вопрос очевидный. Его, обычно, любят журналисты, снующие из угла в угол за каждым спортсменом после оглашения долгожданных результатов. А стоило ли впрямь? А оправданы ли ожидания? От одной мысли передёргивает, и этим всё сказано. Сейчас нужно делать всё, чтобы реальность превзошла ожидания , а не думать о том, как будешь отвечать, когда о них спросят. Насколько глупа одна только мысль, что можно оступиться.       — Пока не почувствую золотую медаль на шее, не смогу сказать точно. Сейчас только усталость, рёбра после ударов очень болят. Сегодня опять упала.       Она подходит, нет, подплывает ближе, на негнущихся от усталости ногах, чуть задирая краешек лёгкой юбки с цветочным принтом, давая возможность лицезреть синяк, размером со спелую сливу, цвета, причём того же. Неприятный отголосок падения, эхо в её голове от стука о холодный бесчувственный лёд, которому плевать насколько больно на этот раз. Пчёлкин, просидевший всё это время на мягкой кровати, с полностью расстёгнутой чёрной рубашкой, смотрит на неё с неким непониманием, как нужно реагировать на подобные действия, но Казанцева устало улыбается, чувствуя, как тепло от выпитого заполняет нечто под кожей. Он тянет ладонь аккуратно, точно одно движение — и Надежда рассыплется от лёгкого прикосновения пальцев о закрытую плотным свитером талию. Сейчас она ему доверяет. Будто разговоры о внутренних переживаниях, заморочках и разборе полётов на прогонах снимает стресс, сбавляет невидимый груз на этих хрупких плечах. Виктор подзывает её без слов, и в этом, кажется, вся суть. Словно они общаются одними только взглядами и по бликам в глазах разделяют то, о чём можно было с лёгкостью промолчать. Уверенное движение его руки притягивает к себе, не утрачивая былой осторожности. Она, как маленькая птичка, что легко спугнуть небрежным всплеском ладони или лишним звуком. Казанцева опешила, растерялась, когда простое и незамысловатое прикосновение сопроводил настойчивый взгляд, не замечающий ничего вокруг, кроме её силуэта, обрамлённого лёгким светом торшера. Но не увернулась. Будто мелкими шагами, шла навстречу тому, что сейчас не хватает, как воздуха в лёгких. Он неслышным приказом без всякого на то спроса усаживает на себя, отчего Казанцева хлопает ресницами, в голове прокручивая : А правильно ли это? В её сценарии подобная сцена была, наверное, вычеркнута или же исключена ещё в мыслях, своего воплощения в реальность не должна была получить. Но разорвать зрительный контакт не решается, не по силам. Слишком много власти в любом жесте, адресованном ей.       Опору находит только в его плечах, вцепившись в них, как в последнюю вещь, принадлежавшую ей. Чувствует под ладонями, как по телу Пчёлкина пронеслось напряжение. Между ними нарастало напряжение. Всё-таки, в переглядках этих уступает ему, опускает глаза, принимая поражение. Но тут же чувствует пальцы Виктора, приподнимающие её подбородок. Теперь, когда она снова может видеть его сосредоточенный взгляд, цепляется за него боязливо, но трусить было стыдно. Это только добавляло неловкости, которую Казанцева чувствовала отчётливо. Почти неощутимое касание губ.       Пчёлкин дразнит, не увлекая за собой в страстный поцелуй. Скользит ладонью в её спутанные на затылке волосы, прячась пальцами в них безвозвратно, и требовательно подталкивает навстречу. Призывает отбросить любое сомнение, наконец-то поддаться искушению, что грызло внутри, усмехалось и переманивало на свою сторону. Он— самое плохое, что сейчас есть в жизни Надежды. Сексуальный голос в голове и дьявол на её плече. Заставляет думать о том, что было бы стыдно произнести в слух, делать то, от чего щёки краснеют сразу же. С каждой секундой поцелуй набирает глубину невозвратно, внутри адреналин разливается тягучей жидкостью, в висках нещадно бьёт дробь, словно пробивает насквозь ударами. Казанцева слышит только собственное тяжёлое дыхание, задыхается, судорожно обхватывая его шею, под кожей которой мечется сбившийся пульс.       Он самозабвенно целует сидящую на его массивных коленях девушку, обжигает кромкой пламени её пленяющую кожу, языком поджигая места новых засосов, хотя ещё прошлые не успели побледнеть. Покусывает сахарные губы, точно спелую землянику, в полумраке закрывает глаза, окунувшись в страсть, словно в тёплую морскую воду, покачиваясь на волнах уединения, ждавшего своего часа. Казанцева выпрямляет спину, льнёт ближе, согреваясь теплом, как от камина в рождественский вечер. И ему льстит, правда. Он усмехается, усаживая её бедра покрепче, в готовности разорвать на ней тонкую юбку, если та ещё раз дёрнется, и сама того не зная, оборвёт и без того оголённые провода, единственные, соединяющие беспамятство с реальностью.       Разводит ноги шире, и Пчёлкин готов поклясться, что даже не станет пытаться держать себя в руках, ведь на это нет надобности. Об этом говорят разгоревшиеся голубые глаза напротив, жадно хватающие любую возможность коснуться губ. Казанцева пушистые, мешающие волосы стряхивает, качнув головой в сторону. Пряди неподвластные ничему, сейчас, на удивление, не сопротивляются, отправляясь в свободное падение на другое плечо. Казалось бы, куда ещё горячее? Виктор затуманено смотрит, и её вид подливает масла в огонь, одним жестом заводит с полуоборота.       Из темноты прикрытых глаз вырывает в реальность одно действие. Умелые пальцы с ловкостью забрались под бежевый вязаный свитер и тут же расправились с застёжкой бюстгальтера. Казанцева вздрагивает так, что кажется, по обнажённой коже, до которой едва коснулся Пчёлкин, прошел электрический ток, пронзающий до самых костей. По спине мелкими горошинами скатились мурашки, неприятно щекоча. Свитер почти беззвучно приземлился на пол. Казанцева заметалась, не ощущая того, что закрывало её от цепкого взгляда, в то время, как Виктор раздражённо выдохнул в ответ на скованные движения девушки. Целует ключицы, ложбинку между груди и явно не собирается останавливаться.       — Малыш, перестань. Ничего плохого тебе не сделаю.       От кончиков волос до обнажённых выпирающих ключиц. От шеи до груди, вдыхает приятный запах. Её кожа пахнет чем-то терпким, не медля, врезается в память и приятно щекочет рецепторы. Напоминает не то вишню, не то черешню, но точно душистые ягоды, свежие, только что собранными с дерева. Надежда прижимается, не находя в себе силы тягаться с удовольствием, настигающим её с каждой секундой всё больше и больше. Как лавиной накрыло с головой, без шанса выкарабкаться. Обнимает, чувствуя напряжение в его паху. Он хочет её. Так же, как и в прошлый раз. Кислорода ничтожно мало, так кажется, в тот момент, когда белоснежный бюстгальтер был отброшен в ту же сторону, что и свитер. Почти полностью обнажённая, несмелая, укрываемая только его бесстыдным взглядом, пытается спрятать своё тело руками, распущенными волосами, чем угодно, только не ощущать его глаза, пробежавшиеся по коже в тени блёклого золотистого света. Пчёлкин неаккуратным движением отбрасывает девичьи ладони от тела, что она старательно пыталась спрятать от его глаз. Тень подчёркивает подтянутую фигуру, почти незаметный пресс, обрисовывает полосы ключиц, по которым скатываются упругие жёлтые кудри, подпрыгивающие от любого движения.       Грубо, чуть болезненно, он впивается в её губы с новым рвением, сжимая грудь, накрытую ладонью. Надежда сдавленно и еле слышно стонет от того, как Пчёлкин жадно сжал нежную кожу и более удовлетворенно продолжает языком вырисовывать у неё во рту необъяснимые узоры, растеривая самоконтроль. Он безумец. В противном случае, не было бы всего этого, и события откатились бы назад, как в перемотке. Значит она тоже сумасшедшая, с неисправными тормозами, а может и вовсе без них. Одного резкого поворота хватило, чтобы опрокинуть Казанцеву на постель, подминая под себя её податливое тело. Его присутствие дурманило. Усыпляюще действовало на сознание, на заводящее нереальное желание. От него становилось страшно, адреналин полноправно овладевал каждым вздохом тяжелым. Но впервые захотелось пойти дальше. Виктор рывками стаскивает с неё юбку, тонкие колготки и всё то, что мешает получать истинное наслаждение в подобных случаях. Чуть шероховатые пальцы не хотели больше терять ни секунды, оттянули резинку белья, забираясь под тонкое кружево внутрь. У Надежды сердцебиение приостановилось, высокий голосок сорвался на тихий стон. Виктор вновь провёл по разгорячённой влажной коже, ритмично скользя и самодовольно наблюдая за реакцией, устраивавшей его более, чем на тысячу процентов. Как бы ни пыталась Надежда свести колени, увернуться, внутри что-то горело против неё, заставляя изогнуться от простой ласки.       — Я, сука, хочу тебя ещё с первой встречи. И с каждой последующей еще больше.       Хрипотца в его голосе. В нём возбуждает всё : от вальяжных жестов до уверенных касаний, играющих на её теле. Она задерживает дыхание, вжавшись в изголовье кровати и томно прикрывает глаза. В приглушённом свете мелькнул металлический отблеск пряжки ремня. В пересохшем горле поперёк встал ком.       — Вить. У меня это впервые.       — Так вот оно что. Расслабься.       В синих глазах, по которым Казанцева пробежалась бегло и смущённо, ясно читалась усмешка. Все её прошлые отказы вдруг стали обоснованными. Забоялась девчонка. Он, как художник, выводит тонкие линии языком. За ушком, на шее, на груди, обводя ореол уже набухшего соска. Пчёлкин видит детали, каждую родинку на рёбрах, и там же ещё один синяк, застенчиво закрывающийся волосами Надежды. Ласково проводит ладонью, гладит. После этого что-то внутри затрепетало от простого нежного касания.       Медленное движение внутрь. В низ живота, словно грозовой молнией, ударила жгучая боль, заставившая Казанцеву плотно сомкнуть веки. Она растекалась, припекала, но совсем не намекала на приятные ощущения. Пчёлкин периодически останавливается, Надежда сжимает простынь и губы, которые после накрывает Виктор, постепенно отнимая ощущения дискомфорта, поначалу казавшегося невыносимым.       — Вить…       Тёплые пальцы, растирающие влагу, дают сосредоточится на чём-то более близком к понятию удовольствия. Его дыхание пощекотало шею, тихое «чшшш» усмиряет в бешеном темпе бьющее сердце. К щекам приливает кровь, наполняя фарфоровую кожу естественным румянцем. Надежда отворачивает голову в сторону, посмотрела бы ему в глаза сейчас — не справилась бы с нахлынувшими эмоциями, сгорела бы заживо, не оставляя ничего после себя. Лишь только плотно глаза закрывает, в такт его движений брови сдвигает к переносице.       — Посмотри на меня.       Прежде чем Казанцева откликнется, Пчёлкин, не дожидаясь, пальцами подхватывает её подбородок, сжимает её щеки и поворачивает в свою сторону. нетерпеливо. Завлекает в жаркий поцелуй, игнорируя то, как Надежда оставляет полукруглые следы от ногтей на его плечах, как руками притягивает к себе, чтобы ощущать на себе его тепло, забирать всю нежность в полном объеме. Виктору можно всё : он кусает её пухлые губы, облизывает языком и оттягивает. Знает, что делает всё верно. И она знает тоже, ведь безвольна и слишком падка на эти ощущения, поселившиеся внутри только с его появлением в её жизни.       Протяжный стон. Невесомая пульсация внутри. На вопрос, всё ли нормально, только кивает головой, закрывает глаза, надеясь на этот раз надолго. В голове всё так же один вопрос, мелькающий пестротой среди остальных повседневных мыслей : А правильно ли это?