Мой ласковый и нежный зверь.

       Раз, два, три…

Ноябрь, 1992.

      А за окном метёт. Значит синоптики, не соврали, когда воодушевляюще вещали на телевидении о скором первом снеге в Москве. По прежнему хилая, старая лампочка на кухне мелькает, словно с издёвкой, когда Казанцева медленно входит на кухню и раздвигает плотные шторы, чтобы полюбоваться белоснежной красотой, так чутко описывавшей всё, что на душе.       Пчёлкин снова рушит обещания, так правдиво звучавшие из его уст. Не впервые за прошедший месяц. Он приходит и уходит без приглашения. Дарит букет из двадцати одной розы, по прежнему, белой. Исправно, точно по чёткому графику, каждую пятницу, и почти ровно по минутам в девять вечера. Преподносит, хотя еще прошлые не успели завянуть, как на их смену напрашиваются другие, не менее красивые и пахнущие так тонко. Но в этом нет места нежности, подобной бутонам, что он несёт ей в квартиру, что скоро будет набита через край цветами. Точнее, больше нет.       — Это тебе.       У Пчёлкина за пазухой снова душистые розы, плотно прижатые друг к другу и связанные атласной лентой, будто пытаются согреться друг другом в заморозки, наступающие слишком стремительно. Шипы впиваются в кожаные перчатки, но Виктор не чувствует ничего, и, кажется, совсем. Относительно ко всему, что его окружает тоже. Она босиком по паркету, протягивает руки, жестом почти заготовленным, ведь Пчёлкин не балует разнообразием. Это тебе. Конечно, ей. Кому еще Пчёлкин может дарить внушительный букет белых роз вечером пятницы. Не проституткам из «Доллс» точно, а жене друга уже давно перехотелось. Новая цель нарисовалась быстрее, чем он ожидал.       И кажется, будто этот холод он принёс с собой вместе с улицы. Внедряет его в их взаимоотношения, и теперь он неким фантомом преследует Казанцеву всюду. Как тень, ходит и наступает на оголённые пятки, разбивает о противный лёд, совсем не тот, что влечёт и манит на тренировках. Он отказывается от кофе, что Надежда специально закупила чуть ли не оптом для их посиделок. Но когда он уходит, потребность в кофеине возрастает у Казанцевой. А потом бессонница, и мысли о том, что кофе ей противопоказано, ведь оно не помогает. А потом по накатанной.       Новая цель. А у Пчёлкина таких «целей» много, даже пальцев двух рук не хватит, чтобы перечесть. Сбиться можно, если разобраться и копнуть чуть глубже. А она не первая и не единственная. И подобных ей много. А её глаза блестят, когда он появляется на пороге так, будто того явления, что он пропал на неделю и вовсе нет. Что не звонил узнать, что с тренировками, и не забирал с них же, как это было в самом начале. Не оправдывается, опуская глаза в пол. Сначала поцелуем в губы заглаживает вину, потом доказывает, что скучал на смятых в порыве животного желания простынях. Так заканчивается любая их встреча. Вся забота и ласка была похоронена где-то под плинтусом спальни. А Пчёлкин и не обещал быть паинькой. Забыл предупредить, наверное.       Последняя неделя отдавала вьюгой и метелью между двумя людьми, и отныне это не кажется невозможным. В понедельник он был занят на работе. Во вторник с гордостью вручил ей плюшевого зайца размером с её рост, подчёркивая символику данного им ей прозвища. В среду обещал свозить в парк. В четверг обещание своё не сдержал. А в пятницу эти цветы, как глупая привычка, что вдруг въелась ему в голову.       А цветы радовать переставали, когда она мельком глядела на них и что-то вечно строчила в дневнике. Переживания били по рёбрам, что вот-вот с хрустом надломятся от давления. Вопросы, ответы на которые ищет Казанцева, увеличиваются в геометрической прогрессии с каждым немым взглядом при очередной негласной встрече. Они перекрикивают друг друга наперебой, заполняют любое пространство так, что даже будучи одной в квартире ей впервые за столько лет проживания в ней тесно. Надежда всерьёз думает, что подобное ребячество и недомолвки переросла и оставила всё позади еще в старшей школе. Хочется сорвать голос от крика и непонимания, глушившего любые здравые мысли, чтобы со всплеском рук и эмоциями через край. Но заламывает руки, кусает губы, себя останавливает, ведь вести себя, как ревнивая жена нет резона. А ситуация вряд ли станет лучше. И утешения не находит ни в чём, а ведь Аня пыталась лечить, что поводов бить тревогу нет, а значит нужно спать спокойным сном, а на кофе, желательно, не налегать.       Всё напоминает головоломку с тысячью ходов, о которых Надежде решили умолчать. Очередным вечером сидит в компании его цветов, кусает кончик ручки, со спешкой оценивая то, что выписывала на листы бумаги.       Эскапи́зм — избегание неприятного, скучного в жизни, особенно путём чтения, размышлений и т. п. о чём-то более интересном; уход от обыденной реальности в инобытие, инореальность, иномирие; бегство от действительности.       И другого определения под рукой не находится, когда Казанцева придумывает название своим порывам закрыться от всех и вся. Переписывает странные слова в ежедневник, докатилась же. Обводит по несколько раз, прикладывает немало усилий, надавливает стержнем так, что бумага рвётся, а следы от нажима остаются ещё на десятках неиспользованных страниц. Она набирает нужный номер судорожно, постукивает пальцами по пластиковой трубке, но слышит два голоса одновременно. Его, желанный. И женский, незнакомый, да и Виктор сам имени его обладательницы уже вряд ли помнит. Безликая девушка хихикает, будто смеётся от наивности Казанцевой, нервно сглатывавшей на другом конце, надеявшейся невесть на что. Все страницы в дневнике о нём хочется тут же вырвать, не отдавая себе отчёта, но пока ещё холодный рассудок останавливает, берёт её ладонь и шепчет, что горячится сейчас — самая худшая из худших идея. А потом связь обрывается. Не то с терпением, не то по телефонному звонку. Она клянется, что выбросит все розы, а последующий букет швырнет ему прямо в лицо. Знает, что тоже не сдержит обещание, данное самой себе в порыве необъятной злости, но в первую очередь обиде за обман о том, что дел сейчас по горло и на работе ночевать скоро будет. Будет, конечно, но есть явные сомнения, что не у себя в кабинете. Впервые ей захотелось побыть на месте сомнительной особы. Чтобы целовал её плечи, укрытые лишь на половину тяжелым одеялом, но не уходил после, хлопая дубовой дверью, как обычно. Оставляя облизывать губы, на которых все ещё привкус коньяка. Его привкус.       — Ты смотришь в одну точку уже… Пятнадцать минут.       Делает паузу и констатирует факт совершенно спокойно Шувалова, сидя рядом, под высоким бортом катка. Бросает взгляд на круглые, вечно ломающиеся, часы над аркой, в которую, как казалось, только что вошла Казанцева. Синяки под глазами поселились надолго. Раскрасили белоснежную, отдающую природным розовым оттенком, кожу. Надежда чувствует себя персонажем пьесы или спектакля, всё, что её окружает — картонные декорации, сменяющиеся по минутам, перемещающие её с одной локации на другую, а музыка с веселящей и вдохновляющей на подвиги сменяется на драматичную. Только в её голове.       Будучи потерянной с головой в днях недели, узнала, что после пятницы идёт суббота, и что в перерывах от скомканного времяпровождения с Пчёлкиным нужно жить, а не существовать.       — Не передумала переходить?       Она спрашивает еле слышно, когда Лиза очутилась уже справа от неё на промерзших сидениях трибун. А у Шуваловой своих проблем хоть отбавляй и не успевает разгребать их по мере поступления. Они снежным комом наваливаются, обещая раздавить своей тяжестью в самый неподходящий момент. Мать снова на игле, и в любом пространстве находится с ней становится пыткой, похуже чем в восемнадцатом веке. А Шувалова решила практиковать некий эскапизм вместе с подругой за компанию. В мире приторных фантазий куда комфортнее, чем в сырой, запятнанной слякотью и озлобленностью реальности.       — Да, я правда хочу перемен. В танцах, надеюсь, мне будут рады чуть больше. Если меня, конечно, приютит кто-то из тренеров посреди сезона. Спасибо, что открыла мне глаза на новый шанс.       Лиза вздыхает полной грудью, Казанцева завидует, ведь у самой возможности такой не предоставляется. Что-то сковало внутри, словно колючей проволокой окутало лёгкие и каждый вздох давался с ещё большим усилием, чем прошлый. Она сидит прямо под кондиционером, открытую спину, уже успевшую покрыться мурашками, обдувает холодный ветер. Она всё так же смотрит в пустоту, всё болит об одном, что с Пчёлкиным у них точно произошла осечка. Что не может всё перевернутся с ног на голову так быстро, а температура в метре между ними упасть ниже нуля.       — Я рада, что помогла тебе с решением. Вопрос с тренером решится.       Казанцева мнёт пальцы, на Лизу даже не смотрит, когда та пытается овладеть её вниманием. Смотрит в глаза почти пристально, а Надежда будто заученный текст выдаёт на автомате, так, словно другого ответа и не предполагалось. Шувалова, не получая заветную, обычно, тёплую, реакцию на свои размышления, дёргается, как от пламени огня, лизнувшего её открытые худые руки.       — Надь, с тобой что-то не то. Поделись, так же легче.       Её обеспокоенный вид должен был по сценарию вызвать на откровенный разговор о наболевшем. А у Казанцевой действительно голова болела только об одном. Хотелось рухнуть на кровать в одежде, сжаться в клубочек и дрожать так, чтобы никто не видел. Шувалова тянет бледную ладонь к её, сжимающей никак не желавшее согреваться сидение, но Надежда не открыта к тактильному контакту сейчас. В эту секунду. Она устала гонять одни и те же мысли по кругу, они покоя не давали ей даже во сне, иначе бы высыпалась лучше, бодрствовала на тренировках, а не валяла дурака тайком от Орловой, что и так в не себя после прошлых прокатов произвольной. Никак не отойдет от того, что добрая половина группы пробила очередное дно.       — Не хочу делиться. Скажу обо всём, как созрею.       Рана назревала сама по себе, словно отделилась от чувствительной кожи и стала отдельной единицей. Надежда готова по секундам отсчитывать до того момента, когда избавится от липкого ощущения разбитости, когда склеит сама себя по частям и обсудит каждое слово с единственной подругой. Которая ныне тянула ей руку помощи, и Казанцева впервые отвернулась. Поморщилась, как поранившийся ребёнок, которому на свежую рану влили перекиси пол бутылька.       — Надь…       — Лиз, пожалуйста. Не сейчас.       Разбирать по полочкам своё эмоциональное состояние она не была готова. К тому, что происходило в её жизни, надрывало её тонкие, как гитарные струны, нервы. К закравшемуся чувству. К предательской ревности и холоду тоже. Это не тот триумфальный холод со льда после сладкого послевкусия победы на очередном чемпионате. Это горечь, в первую очередь. Это зябкий взмах ветра в её сторону, где она обнажена и беззащитна. Где у чувств нет выбора.