Мой ласковый и нежный зверь.

Четыре, пять…       Всё тот же ноябрь. Только первый снег растаял, успев заморозить и покрыть тонким кружевом воронку мыслей, что работала неисправно двадцать четыре на семь.       В Ледовом она попрежнему бездельничает, надевать тугие коньки не хочет и стремления не видит. Взгляд в будущее ясное размылся, пеленой мутной закрыл обзор. Слышит как под водой каждое слово, протяжно, но противно доносящееся до слуха. Режет его, вызывая неконтролируемое желание вложить в уши беруши и закрыться на несколько замков сразу в пустой квартире. Здесь ей всё стало адом. Волнения, остро стоявшие в помещении катка, замерли здесь еще со дня прогонов произвольной программы. Все девушки, коим чудом выпал шанс представлять столицу на чемпионате, были глубоко сосредоточены на скольжениях, кланялись после проката в пустоту на трибунах, представляя, как через месяц зияющее одиночество сменится на гул многочисленных людей. Не она, главная надежда фигурного катания, привыкшая вытягивать сборную из всякого дерьма в виде последних мест на стартах. Единственная, нёсшая свет в любимый спорт, старый советский Ледовый, неожиданно погасла. Как зажжённая спичка, недолговечно прослужившая пару минут своего звёздного часа.       — Надь, что у нас творится в последнее время?       Орлова безучастно рассматривает ногти, на которых алый лак почти полностью стёрся. Сегодня не в настроении проезжаться на старых коньках по залитому утреннему льду. Её голос даже полушёпотом зазвенел на задворках черепной коробки, трещавшей по швам. Последней каплей терпения стало падение с лутца, неудивительно. Прыгать к небу стало тяжелее. Взлетать с неподъемным грузом, давившим на плечи, а потом демонстрировать изящный изгиб спины приоткрытый от спортивного купальника. Голос Орловой, её неслышный укор в ответ на каждое действие и заледеневший взгляд круглых глаз — в комплекте это всегда подливало в разгорячённую кровь норадреналина. Почти ломает лодыжку, падая на гладкую, но до мерзости и неприязни поверхность.

А я хочу, чтобы ты зацеловал мои синяки так, как сделал в первый раз.

      Она действительно хочет. Иначе бы послала наконец-то и впервые за весь долголетний стаж работы Наталью Антоновну, оттолкнула Шувалову и бросила трубку, услышав на другом конце строгий голос старшей сестры. Не знающая границ нежность стала ей ядом, которым она упивается ежедневно, но в двойной дозе, когда видит его. Ласковое желание стало кислотой, терзающей в клочки её нутро.       Она — страсть, эмоции, чистое действие всех гормонов в совокупности и запах вишни в пшеничных завитках. Его уже давно не сводило с ума чужое женское тело и его тепло. Сердце, бьющееся в его чёрствой ладони. Она внесла новые краски на этот выцветший холст. Но любовь в сердце имеет свойство занимать отдельное ложе и оставаться в нём до последнего его удара. То, чем занимаются они почти ежедневно — даже близко не напоминает чувство, восхвалённое поэтами и писателями. Подобного рода осознание наотрез отказывалось взбираться до разума, застревало где-то поперёк и растворялось одним его приходом. Пчёлкин снова отвозит её в свою квартиру, что одними четырьмя стенами душило, особенно впитавшийся в них его парфюм. Его холод — контрольный выстрел в упор. Его холод, новые женщины и бесчисленного количества обманы ранили сердце, пронизывая остро заточенным, словно специально для нее, кинжалом насквозь, после чего на металле оставались кровоподтёки. А его руки будто созданы, чтобы в них пачкаться. Бабочки в животе от его касаний стали соучастниками преступления против её чувств, испытываемых ею в порыве агонии, когда она хватает его губы, в ответ на сжатие талии его ладонями.       — Казанцева, если сейчас же не объяснишь в чём дело, вылетишь отсюда раз и навсегда. Мне терпеть твои выходки на протяжении месяца осточертело!       Молчаливость Надежды стала бензином, подлитым в разжёгшийся костёр внутри Орловой. Никому не было сладко. Всё это напоминает цепную реакцию : Казанцева убивает безмолвно любое терпение и закрепляет ни на что негодным катанием Антоновну, та в свою очередь рвёт и мечет, глядя на остальных невинных девчонках. А они в свою очередь теряют и без того шаткое желание хоть чем-то радовать. Как эффект бабочки : одно неосторожное действие заставило дрогнуть всё вокруг, развалиться, как умело выстроенное домино.       Внутри страх потерять место в Ледовом, единственную гавань, в которой уже на тринадцать лет засела Казанцева, не ощущался от слова совсем, и даже своим блёклым оттенком не пробуждал желание встряхнуть голову и откликнуться на приказ тренера. Но пусть хоть сейчас не докучает необъяснимой самой Орловой опекой над фигуристкой, оставит в покое перечитывать собственные мысли на ветхой лавочке раздевалки. И ведь выкинуть бедолагу не сможет. Слишком много к той почти родственных чувств, да и знала, что если не Надежда, золото на России никто не заберёт. Дисквалифицировать тёмную лошадку на полпути невыгодно федерации.

***

      На катке прожекторы зажглись ещё ярче, чем до этого, словно пытались нарочно ослепить раздражённо прикрытые глаза, уже несколько дней не видевшие спокойного сна. Даже ночью в голове эхом многозвучным проносился девичий хохот, ещё брошенное резко «занят» и после холод скатившийся по ладони, обхватившей телефонную трубку, как самое ценное, что она имеет. Просыпаться от дурного ведения стало делом привычным. Потом пить воду из под крана, даже не глядя в сторону банки с растворимым кофе. Казанцева с полной решимостью внутри шагает по узким коридорам в поисках нужного кабинета, останавливается и стучит ослабшими кулаками в приоткрытую дверь.       — Зайдите.       Звучит разрешение мужским голосом, обладатель его прежде закашлялся. Внутри тесного помещения, напоминавшего подсобку, у самого окна стоял мужчина лет пятидесяти, выпивавший что-то из кружки с нарисованными коньками, а за столом рядом сидела чопорная леди того же возраста с неестественно красными короткими волосами, деловито листала журнал и её, Надежда, кажется последний раз видела дающей интервью незнакомому каналу вовремя последнего чемпионата СССР. Тренеры коротали перерыв перед следующей тренировкой.       Казанцева руки за спину заломила, перебирает пальцами воздух, вместе с тем перебирает то, что должна была сказать.       — Здравствуйте.       — День добрый, Наденька, а шо случилось?       С обеспокоенным видом тренер разворачивается в пол оборота, ожидая услышать самые неутешительные вести. С забавным акцентом торопливо спрашивает, с грохотом приземляя белую кружку на подоконник, от которой исходит пар горячей жидкости. Потирает посидевшие густые усы и щурится, глядя на девушку на другом конце скудной комнатушки, на белых стенах которой развешены грамоты и дипломы, на полках поставлены начищенные до блеска кубки и статуэтки.       — Мне и одному человеку очень нужна ваша помощь.       Она замялась. Имевшая в здешних кругах хотя бы малейший авторитет, сейчас сжалась, мысленно принимая отказ на просьбу, заготовленную ещё с утра.       — Так, мы все во внимании.       Тренер застыл, удивлённо вскидывая широкие серые брови, ведь просто так Казанцева никогда не приходит.       — Вы же знаете Лизу Шувалову? У неё сейчас некоторые проблемы. Она очень хочет перейти в танцы, и только вы можете посодействовать. Пожалуйста, посмотрите её, она вас не разочарует, я обещаю! Просто уже не знаю, к кому обратиться…       Просьба почти невозможна на практике, хоть и в теории звучит убедительно. Надежда вдруг с каких-то пор решила взять на себя громоздкую ответственность за успехи подруги, что на тренировках разве что курила и препиралась с нелюбимыми тренерами. Но если есть хоть малейший шанс вмешаться и не дать ей пропасть совсем, нужно хвататься за него обоими руками. Даже если сама переживаешь не лучшее время. Не переживаешь, существуешь, вскарабкиваясь с прошлого дня в следующий. Просто хочется ощущение, того, что она сделала всё, что смогла.       — Вообще-то, у нас группа уже собрана, и сезон начался. Да и где мы ей партнёра сыщем, когда все давно заняты.       Женщина, что до этого не говоря ни слова, следила за разговором, вдруг подняла взор над глянцевым журналом. Критично взбросила глаза на коллегу, что уже был готов согласиться на любую авантюру, инициатором которой была заявившаяся на порог их коморки Казанцева. А после с крайним неудовольствием от её компании, будто девушка разрушала только что налаженную идилию, беззвучно оценила Надежду с ног до неряшливого пучка на голове.       — Людочка, ну шо ты, не пори горячку хотя бы сейчас!       Мужчина поморщился, маша в сторону другого тренера, что явно не собиралась идти на уступки. Ищет повод, чтобы отказать, развернуть и послать к чёрту с такой помощью. Не до этого.       — Поможем, чем сможем, на этот счёт не переживай. Найдём время и для твоей Лизы.       Отказать Надежде было невозможно хотя бы из рациональных побуждений. Она им ещё пригодится. Поэтому помочь нужно, глядя в будущее, где Казанцева приносит им новые медали, а эта помощь — меньшее, что они могут сделать. В отношениях с одной из лучших фигуристок сборной нужно было быть в самых хороших.       Он заверил, мол, всё будет путём. И у слабенькой Шуваловой ещё будет шанс выбиться в люди. Казанцева уже не скрещивает пальцы, расслабленно выдыхает с полным благодарности взглядом. Хотя бы здесь всё хорошо и что-то путное за прошедшую неделю она сделала, а это уже весомый плюс к карме. Просто оставить на произвол судьбы подругу было бы нечестно. Она медали золотой заслуживает не меньше, а если уж решила взяться за голову и уйти в иное направление искать себя, то может не сомневаться. У всех должен быть шанс. Когда-то Орлова взяла на попечительство малолетнюю Казанцеву, хоть и нехотя. Теперь, возможно, тренерский тандем вдохнёт в девчонку новую жизнь, и та блеснет под другим углом, ещё ярче, чем до этого. Просто подобному алмазу, как Лизе нужна огранка.       — Спасибо.

***

      Туалетный столик заполнен старой косметикой, к которой Казанцева не притрагивается почти год. Даже сейчас смотрит с опаской, собираясь на работу. Из потёртой косметички привлекает только светлый перламутровый блеск, мягко ложащийся на пухлые губы. Надевает бордовую водолазку под горло вместе с синими узкими джинсами, после — натягивает улыбку, будто внутри не режут сомнения, вонзая новые заточенные ножи один за другим. Только усталость в виде мешков под глазами не замазать даже самым плотным тональным кремом, она нарочно являлась наружу, заявляя о себе громко. Эти глаза недосыпали почти месяц, эти губы не вытягиваются в улыбке почти беспричинно. А что случилось? Ничего. Это, как зазубренный ответ на возможные вопросы знакомых сразу же откликается в голове. Ничего не случилось. Всё хорошо.       Но работа, на которую всё же приходилось ходить, напрочь отказывалась идти. В голове путались заказы, красивые подносы вдруг стали тяжелее любого металла. Она трёт виски, в которых пульсирует звон музыки, громкость которой, как назло будто выкрутили на полную мощь. Пчёлкин здесь. Он был в кабинете в полвосьмого, но уже в без пятнадцати девять стоял у барной стойки, бесстыдно приобнимая Тарасову Ленку за талию. И присутствие остальных волновало мало, когда она без тени страха прошептала ему что-то, что смогло вдруг вызвать широкую, его чуть задорную улыбку. Не смутило и её присутствие, которого он, кажется, не заметил или намерено игнорировал. Она слилась с общей массой среди живого вокала, стука столовых приборов и болтовни посетителей. Тарасова же изгибалась на встречу от касаний своего начальника, лишённых нежности и романтического подтекста, даже в мысль не взяв то, что о ней подумают коллеги. Надежда уже знает эту игру, пройденную по печальному опыту. А ещё хочет смыть с себя то, что от Пчёлкина казалось лаской и заботой. От чего не осталось и следа окончательно, когда комом в горле вдруг стало его безразличие.

***

      Она перескакивает по тёмным коридорам, не находит в себе силы принять решение : покончить со сменой и уйти, лишний раз не чувствуя горького вкуса разочарования, а после мусолить до ночи и пробовать его заново по пути домой, или расставить все точки над «i»одним разговором. Мнётся у его кабинета, как засмущавшаяся до смерти школьница, что влюбилась в заносчивого старшеклассника. Перебирает в пальцах ткань горловины водолазки, что душит с каждым новым прикосновением к себе, принуждает принимать это самое решение быстрее. В конце потемневшего с быстрым наступление сумрак коридора, как по зову мысли, возник широкоплечий силуэт. Это точно он, она помнит.       — Не меня ищешь?       Голос подкрадывается где-то у плеча. Они не виделись около двух дней и трёх ночей, но это почти вечность. Она бредит. Он невозмутим. Идеальные волосы, отглаженный серый костюм и синие глаза, освещаемые лишь лампой позади. Обоняние сразу же обострилось, услышав его запах рядом, навеивая чувство тоски поверх мужского парфюма.       — Я просто мимо проходила. Ничего такого.       Лучше отмазки на уставшую голову не приходит. Да и с ним теряется, но сказать правду не решится точно. Ничего такого. Мимо прошла, наверное, потому что заплутала по бесчисленным коридорам, а забрела в сторону его кабинета по несчастливой случайности, будто в подобную легенду Пчёлкин поверит, хоть на это были все надежды. Только к нему с опытом и временем пришла способность считывать по лицу всё то, о чём умалчивают люди, и это делало его практически неуязвимым. А разгадать то, о чём юлит безуспешно Казанцева, не составляет никакого значимого труда. В растерянных глазах чёрным по белому написано то, что та мечется между двух огней, горевших одинаково заманчиво. Разговор о том, что достало её всё это или домашняя постель в гордом одиночестве.       — Какого хрена игнорируешь? Я весь день звал тебя, ты нос воротишь.       Голос не обращался с подобной грубостью к ней уже очень давно, а к хорошему привыкаешь быстро. И надменный взор остудил в миг разгорячённые щёки, будто звонкой пощёчиной в ответ на глупый лепет. И она прикрыла глаза на миг, отчаянно стараясь представить на его месте другого, кто мог бы отчитывать её с той же строгостью. От него принимать дозу равнодушия значит насильно заставлять себя проглатывать вертевшиеся на языке слова о раздирающих в лоскуты сомнениях, о претензиях и обидах, в которые она собиралась еще пару минут назад посвятить Виктора.       — Я занята была. Ты, кажется, сам видел.       Его оружие против него самого не дало чудодейственного результата в виде смягчения над уже избитой морально Надеждой. Наверное, было глупо ожидать, что поледеневший поведением Пчёлкин вдруг по взмаху волшебной палочки приобретет былое тепло и ту ласку, которая быстро стала единственным источником радости. Последним лезвием, разрезавшим в очередной раз мягкое нутро, стало воспоминание об открытом флирте Виктора и Ленки, когда он, не стесняясь, у всех на глазах, трогал её талию, бёдра, так нечестно позволял сладко нашёптывать приятности, и та, принимая игру, трогала в ответ крепкие плечи. В голове, как по сигналу, возникла ясная картинка, что будто нарочно запомнилась в самых чётких подробностях. С издёвкой, не бывалой дерзостью, против которой у Надежды и нет ничего. Снова кольнуло, будто проверяя у Казанцевой сознание, отреагирует ли она или что? Остановка сердца, так и запишите.       — Видел. Особенно то, что обязанности ты выполняешь уж совсем недобросовестно.       Он переводит тему, как выворачивает руль в противоположную сторону, предотвращая столкновение с обиженным невесть на что взглядом Надежды. Он говорил, методы найдутся, может поэтому его рука заглаживает её полные напряжения плечи, а она ёжится, как от холода и смотрит с недоверием. Напоминает тем самым зверька, напуганного до смерти. Фальшивая ласка. Как китайская подделка, так старается быть похожей на оригинал, но на люксовую копию не тянет от слова совсем. Пчёлкин берёт в свои руки её секундное замешательство, открывая тяжёлую дверь в свой спрятанный от лишних глаз кабинет. Тёплая ладонь соскользнула по спине до талии, пальцы сжались на её мягкой коже, сминая тонкую водолазку. Незаметно подталкивает внутрь.       — И что, мне выговора ждать? Мне кажется, ты отыгрался на мне сполна.       «Отыгрался» слишком хорошо описывает то, что происходит в последнее время. Когда каждый хочет оставить на тебе следы своих ходов. В голосе сникло разочарование, быстро прерываемое объятиями со спины, сразу, как только дверь хлопнула со словами Казанцевой. И лучше бы был его обыкновенный сухой выговор, чем то, что он заставляет испытывать любым появлением. Только горьковатую алкогольную грусть, но не пьянящую. Просто голова потом болит, как от самого дешевого пойла, только таблетки не спасают, как раньше.       Руки умело обхватили талию, а его аромат умело ворвался в личное пространство, усыпляюще действуя. По задумке, сейчас она должна размякнуть, отдавая себя в полное распоряжение Пчёлкина. Он воспользуется этим в полном объеме. Осторожно, чтобы не спугнуть, смахивает её волосы, обрамляющие пушистым шарфом её кукольную шею. Надежда глубоко выдыхает, ведь чувства играют с ней злую шутку и совсем не на её стороне, внутренний голос просит умоляюще развернуться, а лучше остановиться совсем, не дав ему одержать победу над ней, чувствами и гордостью.       — А мне кажется, мы с тобой только начали. Не порть ни мне ни себе настроение.       Он закатывает ткань горлышка её водолазки. Короткий поцелуй. Его власть скользким теплом скатывается у неё под кожей, терпкий запах которой он вдыхает сейчас, поведя кончиком носа вдоль длинной шеи. Пчёлкин знает, искушение того стоит, заранее прокручивает весь сценарий в голове и фееричный конец впечатляет, заставляя стремительнее действовать. Внутри защекотало. Казанцева знает это чувство и слишком хорошо, чтобы ошибиться. После него недалеко до точки невозврата, а там думать и взвешивать свои помыслы на заржавевших чашах весов уже поздно. Хрупкие крылатые создания вновь нашли силы напомнить о своём существовании, чуть ниже живота. Предают, когда от света Казанцевой, порхают в сторону тьмы Пчёлкина.       Его поцелуй — крайности. Либо петля, брошенная на шею, обещающая затянуться лишним движением, либо гром фейерверков, яркая слепая страсть. Салют из острых ощущений внутри. И сейчас где-то между, но явно мягче, чем лезвия, вогнанные и вставшие поперек груди. Надежда, положив ладони на его шею, забирает последний глоток воздуха, ведь он — всё, что у неё есть сейчас, не считая медалей за чемпионаты совка. Ладонь, спавшая с чуть пульсировавшей шеи на грудь хочет отчётливо чувствовать и контролировать каждый бойкий удар его сердца, хочет думать о том, что оно колотится от долгожданного уединения, наполненного наполовину её чувствами и желанием отобрать себе хоть рваный клочок его внимания. Даже если оно заключается во влажных терзаниях губ. Мучительно. Полностью плотно закрывает её губы своими, вселяет властность и тотальный контроль в каждое действие. Секунда. Другая. Чёрный кожаный диван, на который он утаскивает одним рывком руки.       Грубые пальцы поглаживают выпирающие рёбра, поманивая незамысловатыми рисунками затаившихся бабочек, будто созданных, чтобы существовать с Пчёлкиным в такт. Он уронил её на лаковую поверхность, рассыпал по ней её светлые кудри, что расползлись, принимая удобное положение. Виктор запустил ладони в кружевной бюстгальтер Казанцевой и это, по сути, значило только то, что сбегать уже некуда, и едва ли обычно молчаливый дьявол на её плече нашепчет ей отказ на действия Виктора. Переубедит. А она без отчаяния вступает в мысленную дуэль с собой и своим желанием переступать все грани дозволенного, и пока, по своей упёртой на туре, отступать не хочет.       — Вить, пожалуйста, не здесь. Нас могут…       Он заткнул ей рот одним движением. Просто задрал водолазку вместе с лифом, припадая к нежной груди губами, что одним прикосновением могут заставить её делать всё, что взбредёт в одурманенную растрёпанную голову. Точнее, словно нащупав нужную клавишу, отключил её полностью, перекрывая к здравому рассудку путь разумным мыслям.        — Ты так боишься быть пойманной кем-то из этих оболтусов? Или этот факт заводит тебя?       Пчёлкин отвечает прерывисто, не отрываясь от её тела, пьянящего хуже любого дорогого коньяка. Медленно посасывая соски и вдыхая сладковатый аромат девичьей кожи. Казанцева жмурится до роя искорок в темноте сомкнутых век, хочет свести ноги покрепче, удерживая между ними пульсирующее удовольствие, бившиеся вровень с неровным дыханием. В этот кабинет мог зайти кто-угодно и на это могли быть самые нелепые причины, ведь Виктор, поддавшись соблазну, совсем забыл провернуть пару оборотов, закрывая дверь. И от картины того, что кто-то из персонала очутится на пороге, увидев достаточно пикантную и неоднозначную картину, состоящую из полуобнажённой Казанцевой, лежавшей под собственным начальником, только адреналин вязкой жидкостью проливается по венам. Словно предлагает альтернативу, что заняться этим здесь и сейчас неплохая, хоть всё же спорная идея. А возбуждению не нужно одобрение разума.       Пчёлкин целует и рёбра, что можно было пересчитать и ни разу не ошибиться, и живот, специально оставляя округлые мокрые следы, что обводит языком сразу же после касания губами. Пальцы ловко расстегивают пуговицу на плотных джинсах. Руки, ранее скользившие, растиравшие жар по её тонкой коже, быстро расправились с молнией. А Надежда отсчитывает в голове секунды, до того, как снова почувствует его, хотя бы физическое, тепло. Что сейчас, он на пару минут забудет про тех женщин, чей голос и звонкий хохот звучит, когда она набирает его номер. И в сердце засаднило. Оно оттаяло, как тогда, в октябре, когда он называл её малышкой и вольно подшучивал, не ища на то повода. Она соскучилась и по холодному сентябрю, когда он за ней по пятам ходил, а Казанцева, подняв гордо подбородок, игнорировала нарочно. Тогда ещё не зная, чем обернётся ей один вечер из слабости и сладкой тяги по телу.       — Раздвинь ножки шире.       Пальцы, проникающие внутрь практически сразу, убрали последние следы бдительности Надежды. Манящие губы ослабли, растянулись в стоне, ведь иной реакции на его раскованные действия и не может быть. Всё так и задумывалось, планировалось. Словно каждый вздох был заранее прописан в сценарии Пчёлкина. Он желал этой сцены, кажется, с первой встречи, возможно, уже тогда представил, как сможет взять её в своём же кабинете.       Казанцева ухватывается за подлокотник дивана, наощупь его находя, когда от наслаждения не смогла открыть глаз. Только лишь изредка поглядывая на Виктора из под опущенных ресниц. Толчок внутрь. Надежда чуть назад поддаётся от порывистого движения. Сдавленное ощущение внизу, но к нему привыкнуть несложно, ей будет достаточно ещё два-три смазанных поцелуя в шею, а он словно мысли читает, воплощая её тайные желания в явь.       — Витя…       Ещё несколько движений, и удерживать скользкое, но нарастающее удовольствие не выйдет. Оно крепчает, надавливая на низ живота, будто предупреждая, что совсем скоро накроет сильной, сбивающей всё на своём пути, волной. Их цунами настигло ещё давно. Как затишье перед бурей, сначала медленно, потом разом и без сожаления. Пчёлкин рывками подгоняет к заветной разрядке, с каждой секундой набирая еще больший темп. Контроль его уже давно не под его подчинением.       — Тише. Ты же не хочешь, чтобы кто-то оценил твои стоны на весь ресторан?       В момент необъяснимого наслаждения и эмоций, плещущих через край, ей всерьёз кажется, что сейчас его голос звучит ещё сексуальнее. Говорит, и ладонью накрывает покрывшуюся мурашками грудь, поглаживая твёрдый сосок, и сжимает. Нечестно. Пчёлкин заводит, испытывает, ведь знает, что лидирует и управляет игрой полностью. Видеть её удовольствие — джекпот. Казанцева мысленно проклинает саму себя за то, что согласилась, а его за то, что он делает.       Виктор проводит большим пальцем по её приоткрытым губам, пока Надежда смотрит на него недоуменно, но готова на всё, широко распахивая глаза. Он оттягивает её нижнюю губу, но не даёт опомнится, как жаркие губы смыкаются на её, а язык легко поглаживает изнутри, отчего брови жалобно сдвигаются к переносице. Собирает каждый тяжёлый вздох, чуть слышный стон высокого голоска, зализывая их, но от этого только больше хочется вскрикнуть от желания, что в какой-то момент стало сильнее самой Казанцевой.       Взгляды встречаются, Надежда старательно старается найти в его глазах хоть крупицу нежности, каких-то неведомых чувств, явно ему несвойственных. Тот взгляд. Вызывающий ранее улыбку, любовавшийся ею, точно других, подобных ей не найти. А другие женщины, со своими не менее манящими силуэтами померкли.

Всё, что было до меня — обнуляй.

      Но даже тени от прежнего его нет. Только настойчивое желание, похоть, эротика. Все те чувства, коим так любит предаваться Пчёлкин. Ими же пленит её, но она, желанная им, трепещущая и горевшая от страсти, безотказна к ней же. Вынужденная возвращаться к реальности после яркого всплеска приятных ощущений. А там, за её пределами будет снова ожидать посыпавшийся стеной снег, свист ветров, но прежде всего холод Пчёлкина. Когда мелкая дрожь по коже всё же приостановила ход, и силы появились, чтобы приоткрыть уставшие глаза, его не оказалось рядом. Он не спрашивал, как прежде, в порядке ли она, его тихий голос не щекотал слух. Виктор, застегнув ремень брюк, удалился из собственного кабинета, не удостаивая Казанцеву и единого взгляда. В помещении, подсвечиваемым только настольной желтоватой лампой, стало в миг темнее. Чувство удушья на пару минут посетило вновь, не впервые за злосчастную неделю. Казанцева прикрывает глаза, уговаривая себя, что слабостей на сегодня достаточно. Тяжесть свинцовым грузовом снова подсела на плечи.