Мой ласковый и нежный зверь.

      Шувалова всерьёз решила вылечивать душевные раны Казанцевой, забивая на тренировки в новом порядке. Ребёнок не меняется. У Надежды аж гордость взросла мысленно от осознания того, что в порыве добрых намерений смогла сделать что-то хорошее для подруги.       Казанцева отнекивается, мол, не нужно много внимания и лишних благодарностей, долой овации и восхваления её обыкновенной, абсолютно не требующих экстремальных жертв, помощи.       — Как ты уговорила этих снобов? Они же дальше своего носа не желают видеть! Ты волшебница, нет, фея настоящая!       Елизавета её за плечи трясёт, призывая понять, что Надежда совершила настоящий рыцарский подвиг, уговорив высокомерных тренеров, не прикладывая усилий.       У Шуваловой глаза, кажется, вот-вот взорвутся на тысячи ярких искр, голубых, почти нереальных. И глядя на её счастье, хочется верить, что новых возможностей та не упустит, может курить дешёвые сигареты бросит и поладит с новым партнёром по танцам на льду.       С таким нелепым, неловким местами, но явно старающимся изо всех сил держать доброжелательный контакт с тренерами и разговаривать с Шуваловой в перерывах о ритм-танцах американцев, потом о политике и так нудно причём, но у низкорослого незнакомца в планах только лучшие отношения с бывшей одиночницей. Не отчаивается даже тогда, когда та в шутку называет его балбесом и подавляет зевок от скучных речей.       Уже прошло дня три, Казанцева с усердием старается не путать дни, хоть смотри в календарь ежечасно. Старается заново вставать на коньки и жить жизнью, которая с распростёртыми объятиями должна встречать её на пороге, ведь дальше её что-то поджидает.        Болезненные воспоминания — хлам, спам, в долгий пыльный ящик, она игнорирует то, что они проскальзывают то и дело наружу, сквозь любые мелкие щели.       Нервы потраченные умело перетекают ручьём в другое русло, там, где холодный лёд, потёртые борты, требующие замены на новые, критика Орловой и самокопание. Казанцева, как мантру, заучивает две программы сразу, элемент за элементом, комбинации дорожек, как формулы из школьных учебников, но это сложнее, чем подставить значения и решить. Здесь всё сложнее, чем можно было представить, подсмотрев одним глазком сразу на пару лет вперёд.       Вставать в пять утра, давиться горьким кофе и йодом замазывать новые синяки — сил нет. Неисчерпаемый запас был исчерпан.       — Давай ешь, запивай чаем и смотри. Давай-давай! Будем лечить тебя и твою хандру любыми способами.       Шуваловой ума хватило притащить на лёд холодильник на ножках, не иначе. Достаёт из спортивной сумки бутерброды, термос блестящий в освещении катка, причём совершенно обыденно, будто ничего такого в этом нет.       Казанцева сводит брови к переносице, потому что кто-то снова решает нарушить её надуманную диету, бог знает кем придуманную и зачем. Елизавета всучивает ей прямо в руки, отказов не принимает и смотрит с надеждой на то, что всё может ещё образумится обыкновенным перекусом.        Стресс заедать — стратегия, не принадлежавшая Казанцевой, вредно и неэффективно, на ней не работает, хоть попытки предпринимались. Но у Шуваловой свои взгляды, тактики, что у её подруги глаза округляются, пока та отнекивается, ведь у неё и так всё хорошо       — Лиз, я убью тебя когда-нибудь.       Надежда почти шепчет, пытаясь хотя бы на пару секунд состроить грозный вид, остудить пыл Лизы, что не унимается, еще чуть-чуть и начнёт её с рук кормить.       Усталая, не светящаяся, улыбка на мгновение проскальзывает, подобно солнечному зайчику, что так боится быть пойманным, что уползает из под носа сразу же.       — За убийство дают много. Ты хочешь отчалить в тюрьму посреди сезона? А что в прессе напишут?       Шувалова по острым углам скверного настроения проходится шутками, спасает ситуацию, что может в любой момент выйти из-под контроля, только аппетитными бутербродами не отделаться.       Переминается на длинных ногах, обтянутых леггинсами, что-то невнятно бормочет ещё, зажимая зубами объемную резинку для волос. В пару оборотов слабых заплетает волосы, находившиеся в вечном творческом беспорядке в хвост, и уже не скрывает улыбки. Она пробивается настойчивым лучом света в помещение, облачённое в полумрак, сбивает всё на своём пути.       У Казанцевой по рефлексу у самой рисуется улыбка из поджатых губ и чуть сникших глаз. Уже хоть что-то.       — Уже плевать, что они напишут.       Как-то себе несвойственно, не похоже усмехается, чувствуя горький привкус, не перебиваемый даже крепким чаем с жасмином, что как исцеляющее зелье должно было подействовать по мнению Шуваловой.        Уже плевать, на что недовольно закроет глаза Орлова, какие заговоры против неё устроят журналисты, если хоть один шанс на победу в грядущем чемпионате выпадет дебютантке из Петербурга, если вдруг Казанцева упадёт.        Слишком много «если». Сомнений быть не должно, они как туман должны были рассеяться ещё пару недель назад, когда за произвольную она получила желанные баллы и удовлетворена была больше, чем на сто процентов.       Никаких эскапизмов Орлова не знает и знать не хочет до золота на России, у Надежда нет права объясняться, даже не стоит пытаться найти в этом смысла, ведь искать того, чего нет можно до бесконечности, а лучше действовать, пока на то есть короткий промежуток времени и возможностей хотя бы с горсть.       — Живи, Казанцева, пока я есть и пока я спасаю тебя.       Шуваловой ничего не остаётся, кроме как сочувственно прихлопнуть по её плечу и отправиться отрабатывать твиззлы с заскучавшим партнёром.       Спасать Казанцеву умел единственный мужчина.        Он возвращался домой, возвращал её к жизни после тренировок, прежде чем скальпелем разрезать нутро и уйти через каких-то полчаса. Он пил виски, засиживался допоздна в большой гостиной и имел чудотворную способность — через поцелуй стирать память обо всём болезненном, щемящем и неприятном. Ему всегда удавалось.       Потребность в подобном обезболе возросла до ломки в суставах, побочным эффектом стал дурман рассудка, заставляющий подчиняться ему от начала до конца. Может поэтому согласилась на переезд к нему, в его огромную квартиру, обустроенную мрачно и лаконично.       Ей приходилось любить эти высокие потолки, полки, не обремененные обилием фотографий и нелепых статуэток, новые квадратные метры и новую спальню, что делила с ним.        По утрам утыкаться в его подушку, пропахнувшую им от и до, он уезжает на работу ещё раньше, оставляя за собой пустую половину кровати и фантомный шлейф своих духов.       Она раздражённо выдохнула, желая, чтобы кусочек памяти, связанной с ним, ей вырезали на живую. Заменили на что-то мягкое и эфемерное, напоминающее сладкий зефир, обычно, исключённый из повседневного рациона.       Надежда внимает аромат ещё теплых, не остывших под кондиционерами в помещении, бутербродов, пьёт обжигающий чай, душистый, совсем похожий на тот, что они ещё недавно пили в кафе в центре.       Казанцева который раз за день пользуется дыхательной гимнастикой, глубоко вдыхает холодный воздух, царапающий горло, прикрывает веки, откидываясь на спинку пластикового сидения. Третий ряд первые два места с краю.       Их места с Лизой. Вип ложе в зоне комфорта, на них будто всё иначе : от угла преломления света прожекторов до вида на огромную белую лужу катка.

Просто живи, Казанцева

      Простая просьба даётся сложно, когда ежечасно в подворотнях сознания поджидает новая порция стресса, приказывающая держать себя в тонусе хотя бы до конца сезона, а потом уже делать со своими тараканами в голове всё, что душе угодно.        Не давать слабину, не дрожать ни голосом, ни плечами, и не отдавать золото, принадлежавшее по праву никому. Три всадника апокалипсиса, вроде как. Три условия на все сезоны, действуют полноправно и исправно долгие годы.       Просто живи : свети улыбкой, забирай в охапку медали и кубки, будь на радость тёте, сёстрам, Орловой. Расшифровка всего, что вмещалось в слова Шуваловой.       На белоснежной глади, как маленькие солдатики, вырисовывают узоры коньками красивая пара, Лиза с пресерьёзным видом следует за безликим парнем, подстраиваясь под его темп, с желанием, возникшим впервые за долгое время сделать всё чисто и надеятся на следующий сезон, ведь в этом времени на соревнования у них уже нет.       — Шувалова молодец, работать хочет и у неё получается.       До слуха Нади быстро доходят слова той хмурой красноволосой леди, что ещё несколько дней назад смотрела с высока и не торопилась брать на себя ответственность за ещё одну спортсменку.       И сейчас напоминает вечно холодную, сосредоточенную чёрт знает на чём, Наталью Антоновну, что по привычке сверлила её строгим взглядом, но на интервью отзывалась лучше всех.       Требовательность, как оружие, как ещё один пазл, вложенный в готовую картину дисциплины, как завершающий элемент, без которого вся башня успеха и слаженной работы развалилась бы с глухим стуком.       Казанцева усмехается вновь : больше грустно, чем с горечью. Помогла, угодила, чего жалеть? Смотрит под ноги, стеснённые и потяжелевшими в плотной коже коньков. Уже неважно, неактуально.       Но счастье за подругу вопреки всему расцветало внутри, у неё жизнь обещает наладиться в ближайшие месяцы, будучи у подножья карьеры следует крутая и извилистая дорога в гору, но Шувалова найдёт любую залейзку, задействуя упорство, дойдёт до финиша первой, занимая самое высокое место на пьедестале.       Казанцева ловит в перерывах от зевков их танец под классическую музыку, восхищается тем, что за небольшой промежуток времени Лиза быстро учится и подхватывает опыт от уже бывалого танцора, которому в пару поставили несносную длинноволосую девчонку, успевающую попутно вставлять шутки, громко смеяться, перебивая мелодию из динамиков.       Но ему с ней повезло. С ней не будет скучно, но ещё лучше, если станет собираться на стартах, как сегодня. В такой совокупности из двух подростков образуется успешная пара, о которой загремит пресса и люди.       — Как мы тебе?       Лиза с трудом переводит дыхание после безостановочного проката, каштановые пряди выбились из слабого хвоста окончательно, застилая худую спину.       Улыбается широко, с седьмого неба от радости и полного душевного блаженства, то гляди взлетит, запорхает крыльями, невидимыми невооружённым глазом.       Шувалова — бабочка, самая настоящая. Из рода Морфо, такая же яркая и притягивающая взгляд.        В то же время хрупкая, ведь прикоснувшись к тонким, почти не ощутимым крыльям, лететь дальше уязвимому сознанию не предоставиться возможности.       В грязных реалиях серого мира, окружающего её, выглядит слишком разноцветной, переливающейся всеми оттенками синего с примесью лазурно-голубого. Такая крошечная, но сильная, словно из стали.       — Ребята, вы делаете успехи. Так держать.       Скупее, чем она ожидала, получилось откликнуться на бодрый голос Лизы.       Казанцева поджала губы в тонкую, едва заметную линию, улыбаясь краешками. Но искренне тем не менее, в глазах утомлённых можно прочитать восторг, ведь то, что Шувалова делала с непринуждённой лёгкостью, можно было без труда назвать новым видом искусства.        Сама же завидовала, только по доброму, что у них всё схвачено, от проката на чуть запыхавшихся лицах радость, удовлетворенность, а тренеры поднимают белый флаг, не предпринимая попыток придраться.

***

      А с ним действительно хорошо. Он нетерпеливо гладит бёдра, сжимает руками кожу, сидя в кожаном кресле в зале. Казанцева счастлива разделить выбившиеся из графика свободные минуты, уводить взгляд от каждого слова, сказанного в намерениях увидеть пунцовое смущение на щеках, ведь Пчёлкин удовольствие испытывает от этого сам, льстит каждая улыбка, адресованная ему, ведь Надежда словно разучилась одаривать бесценным вниманием других мужчин, а этот бесцеремонно отбирал каждую эмоцию, вызванную им же.       Руки, обычно тянущиеся к её белой, как тот первый снег, коже, казались грязными, будто намереваясь мрачными пятнами оставить свой след на непорочной сущности девушки. Но не его.       Его руки для неё — спасение, жар камина в холодный вечер, безграничное удовольствие, сладко разносящееся по кожей и под ней. Она лично окрестила их бесчисленным множеством определений, ассоциируя с самыми приятными вещами, приносившими удовлетворение и радость.       Она сама решила, что хочет тонуть только в них. Не умевшая плавать сама бросилась в волнующееся море без спасательного жилета. Для Пчёлкина она — джекпот, роял флеш, личная фортуна и плюс к общим достижениям.        Ещё одна из тех, что как мотылёк потянулась к фальшивому свету, обманувшему её сразу же, как попала в нехитрую ловушку.       Он одним движением усадил Надю на колени излюбленным жестом, пока та улыбалась и недоумевала, в чём на этот раз заключается план, ведь Виктор никогда не повторяется.       А разгадывать его загадки всегда хотелось, хотя бы из личного любопытство. Все карты раскрыты, руки подняты смирительно. Точнее, положены на его крепкие плечи, в ответ на развязные касания теребят воротник его рубашки, а глаза смотрят любовно-приторно, будто настигла амнезия, и прошлого след простыл.       Она обещала, что уйдет. Найдет методы забыть его номер телефона, адрес и всё, что их крепкими нитями связывает который месяц.        Ведь у него на неё эти методы всегда находились. Хитро и остроумно, каждый раз становились всё более затейливыми и изворотливыми, с желанием удивлять и вызывать приятный салют эмоций. Видимо, изменяет самой себе, когда Пчёлкин, как мысли читает, не даёт ей вспомнить в очередной раз каждую колкую ошибку, всё заглаживая присутствием, от которого повседневно веяло жаром и необъяснимым ему самому желанием.        И с каждой новой «ошибкой» Казанцева лишь в большем объеме корит себя в первую очередь, только за то, что снова забыла обо всём. Что он затмил всех и каждого, заставил, как гипнозом, чувствовать только расположение к нему и учащённое сердцебиение в одном флаконе с улыбкой почти до лёгкого смеха.        На ней привычные леггинсы, бесполезно надетые на тренировку, которой у неё, по сути, не было, водолазка и след короткого поцелуя в снова обветренные губы.       Казанцева, кажется, опять в астрале, летает в тех дебрях, в которых не сыщешь даже с собаками, он невесомыми движениями поглаживает девичью талию, бёдра, глядя куда-то мимо, пока та закрывала глаза, умоляя беззвучно, чтобы тот не уезжал хотя бы этим вечером.       Пару минут они болтали напропалую, Надежда разбавляла бессмысленную беседу неловкой улыбкой, возвращая эту тенденцию, утерянную ещё пару месяцев назад.       Сейчас в комнате повисла совершенно ненавязчивая тишина, сопровождаемая стеснительным хихиканьем Казанцевой от любой пророненной шутки Пчёлкина. Телефон на его столе затрещал. Надежда, посчитавшая уместным оставить Витю наедине разговаривать, отстранилась.       — Может я сделаю тебе кофе? Хочешь?       Пчёлкин отмахнулся, пробормотав что-то, напоминающее согласие, потянувшись к телефону, разрывающимуся и кричащему на всю квартиру назойливым звуком.       Надя улыбается заученно при нём, чуть вздёргивая краешки губ, смотря на него с желанием сделать что-то большее, чем просто кофе, всё, что угодно, лишь бы продлить времяпрепровождение, схожее с идиллией.       Босые пятки переступают по серому мраморному полу, в котором Казанцева находит забавным рассматривать своё изнурённое после тренировок отражение. Но сегодня усталость быстро откатилась назад, и кожа лица приняла долгожданный здоровый вид.        Она напевает под нос что-то из репертуара Уитни Хьюстон, засыпая дно белёсой кружки бурыми зёрнами кофе. Ставит чайник, выкручивая газ на предел, чтобы поскорее вернуться в его комнату, как только приятный запах заполнит просторные кухню и коридоры.       Вода бурлит, разливается по двум кружкам, окрашивается в тёмный от крепкости напитков, но дальше, если честно, всё в тумане.       Своими словами он разрезал молчание пустых стен, вместе с ним, быть может, ненароком нечто важное внутри. Сердце хаотично забилось под грудью, не предвещая ничего хорошего.       — Чё? Белый, не гони. Только регулярный секс для здоровья, не слышал?       Она хотела бы усмирить стук собственного сердца, что перебивает его голос специально, сбивая с толку. Кто такой Белый? А о чём дальнейшие слова, сказанные достаточно громко, чтобы слышать их всюду?        Но вопросов меньше не становится, и чем больше Казанцева прислушивается, тем больше они мелькают один за другим, пестрящими буквами показываясь и отбивая чечётку в голове. Надежда опирается ладонью о столешницу. Учили ведь, что подслушивать нехорошо, но разве это важно?       — Пчёла, ты и так здоров, как бык, куда тебе? Братву на сиськи не меняют, помни.       — Да ты её видел? Я бы поспорил. Не женился бы, но трахаться в удовольствие только. Казанцева вариант на миллион. Удобно и приятно.       Она прислоняется к стене, желая слиться с ней полностью, исчезнуть, будто её никогда здесь не было.       Названная фамилия стала завершающей точкой, чтобы без труда распознать, о ком идёт речь. Надежда отмахивается от мыслей, принимать услышанное — вгонять тысячи ножей насквозь, заставляя старые раны разойтись по неумело выстроенным швам.       Хлопает глазами, в голове строчкой пробегается : Нет, нет, не я, не он. Всё до абсурда понятно, сказано прямым текстом, что кажется, это только в её голове, её бред от недосыпа с паранойей смешанны в один гремучий коктейль. Пчёлкин смеётся, отражаясь эхом, стучащим набатом по слуху.       Только секс — звучит, подобно приговору и сразу к смертной казни.       Он перечёркивает жирными линиями всё, что существовало до трели звонка. Всё, от истоков, с самого начала, каждое прикосновение проявилось на коже тысячами чернильных пятен.       Грязно. Паршиво. Он очернил доверие, заткнул все чувства парой слов, это кажется невозможным и вполне реальным одновременно. Казанцевой хватает ещё пару секунд, чтобы почувствовать слабость в ногах, еле удерживающих.       Он не может, не мог сказать так — фразы, бьющиеся в унисон с пульсом, что до победного стучит по вискам на последнем издыхании — хотя бы слово и  сил держаться за твёрдую поверхность из натурального дерева не останется.       Человек, нежность которого вызывала радость, почти детский трепет, чьи прикосновения по маленьким шагам приближали рай и розовый туман мечт утонули в смоге и темноте настоящей правды.       Реквием по искренности, лезвием по сердцу. На бабочек в животе брошена последняя горсть могильной земли.       Можно убегать обратно в выдуманные миры, закрываться дома, главное, больше не открывать ему. Горло налилось тяжестью, не дающей даже шёпотом проронить хотя бы нецензурное ругательство.       Голова разрывалась от его же брошенных в стену, подобно хрупной вазе, фраз, впервые за долгое время его голос не хотелось слышать. Палитра ощущений заполнилась оттенками серо-чёрных клякс, истерзав яркие краски.       Белая кружка с грохотом приземляется на столешницу, избежав падения на пол, ведь руки дрожали, будто нарочно отказываясь что-либо держать.       — Прости, не могу остаться сегодня. Вспомнила, что тётя обещала приехать.       Глотку душит, обвивает ядовитым плющом — но упиваться ядом участь только её. Антидот не предполагается.        Хочется плакать, выть от боли, дробившей рёбра в крошку, но что-то трезвое внутри шептало, что послаблений достаточно.       Казанцева выстраивает на ходу отмазки, любые, не боясь даже нелепостей, когда встречается с ним в коридоре, перед тем, как всё же отлипла от стены, внимая всё до последнего слова.        Возвращается к начальной точке : ростки неприязни вновь показываются сквозь бетонную холодность, перекрываются злостью, обидой, чувством самого горького предательства.        Предательства самой себя, когда в обмен на здравый рассудок потянулась за сердечными чувствами, совершенно не наигранной симпатии. Его предательства, ведь не верила, что он действительно не был заинтересован в чём-то дальше постели!       Он был так мил и обходителен, но все нити сошлись, картина сложена, теперь всё стало так ясно. Опять не хочет смотреть в его глаза, встречаться с пустотой, не питавшей никакой искренности.       Лишь плотское удовольствие, жар страсти и любая влюбленность на «off», ей просто нет места.