Мой ласковый и нежный зверь.

      С днями, пролетающими мимо Казанцевой, жизнь всё больше начинает напоминать дешёвую трагикомедию. Смешной абсурд да и только. Словно по пути к месту на пъедестале и бесконечному восторгу, подставили подножку, заставляя свалиться тяжёлым грузом к глянцевому отчищенному до блеска льду.        Спина надламывается от нагрузок, не имеющих конца, голова разрывается от мигрени и навязчивых идей, и кажется, будто ещё хотя бы минута, и от неё не останется ровным счётом ничего. Приходится спасаться самой, хвататься за последнюю соломинку, протягивающую руку помощи утопавшему в вязком болоте. Рассчитывать не на кого. Как раньше.       К собственной же квартире приходится привыкать заново, будто от дней, проведённых у Пчёлкина, отшибло память напрочь резко и бесповоротно, его дом был последним приютом, где было по настоящему тепло.       Но ныне, стоя в полумраке прихожей, приходится через силу напоминать самой себе, что на его пороге являться больше не хочет. Нет никакого желания вновь наступать на горло гордости и собирать по осколкам ту слабость, что беспричинно радовала и согревала душу. Она попросту утонула во мраке похоти и властной мании обладать.       Высоких чувств не ждать.       Вредных привычек невообразимо много. Кажется, с каждым днём становится хотя бы на одну больше, и принимая хотя бы единственную, вставшую на путь к твоей жизни, ты невольно, практически бессознательно, подписываешь договор о саморазрушении.       А ей приходилось отучиваться от пагубной привычки звонить, набирая его заветный номер, слушать минутами тягучие гудки и сбрасывать, не дожидавшись ответа, с злющей неохотой принимая поражение в схватке с ней же самой. Один-ноль, не в твою пользу, Казанцева.       Наверное, чтобы забыть, поможет только лоботомия. У Казанцевой от мысленных поединков с самой собой, дальнейшая дорога разветвилась : шаг в бездну в лице отчаяния, либо жизнь без прошлых сожалений, сомкнутых до звёздочек перед глазами век и скомканной простыни.       Как Герда, бежавшая за Каем, у которого только замороженное сердце, кроме него и предложить нечего. Вне доступа, без намёка на потаённый к нему ключик или хотя бы секретный код, который он забыл назвать ей месяц назад. Отныне не будет точно. Казанцевой вечно кажется, что та делает недостаточно, будь то спорт или отношения.        Зарываясь в себе, в первую очередь пересчитывает каждый жест, каждую неверную ошибку, что за руку привела к обрыву в неизбежность. Но намерений Пчёлкина ей не в силах изменить, это свинцовое «Только секс» всё ещё эхом рассыпается в памяти. Сердце под рёбрами, будто руки смиренно подняло, замкнулось, прямо как Надежда, не желая отбивать бешенный марш, подстраиваясь под безбрежную нежность и адреналин.       — Поплачь, лучше станет, вот правда.       Лиза, сидя на облезлой лавочке в опустевшем после ОФП спортивном зале, отчаялась в поисках способов усмирить Казанцеву, что безжалостно искусывает губы, опустив голову. Блондинистые волосы плотной ширмой закрывают лицо, не подпуская никого к пустому полотну эмоций, не отражающих никаких ярких оттенков.       Было больно. Обида рвала на мелкие кусочки с треском, пульсирующим в ушах. Тёплая, бархатистая ладонь Шуваловой погладила открытое плечо Нади, компенсируя отсутствие тепла на душе физически. С сочувствием во взгляде смотрит в пустоту, будто ищет виновных в том, что в Казанцевой померкла её яркая, чуть уставшая после льда, искра.       Станет ли лучше, выпустив на волю терпеливо ждавшие своего часа эмоции, накопившиеся внутри не рассеивающимся комом в пересохшем горле? У Казанцевой была единственная директива — не делать этого. Переболеет, как ветрянкой в детстве. Скоротечно и забудет про это в самые скорые сроки, имя его останется смутным напоминанием о том, что доверять лучше только себе.       А опухшие от слёз глаза и головная боль на последнем месте в интересах. Хотя бы снаружи хотелось выглядеть на более менее.       — Нет, не бери в голову, со мной всё в порядке.       Может Шувалова и рассекретила то, о чём Казанцева молчит добрые три часа тренировки, но та наотрез отказывалась вырывать боль с корнем, всплесками рук и щипавшими слезами. Лиза полностью обезоружена, больше идей по спасению в лохматую русую голову не приходило как нарочно, а время словно поджимало, ведь она считает главным долгом найти утешение для Надежды в ближайшее время. Казанцева же, услышав, как что-то полушёпотом проговорила Шувалова, оживилась на пару секунд, стряхнув кудри с лица. Мол, хорошо всё, не страдаю, не умираю, спасательную бригаду откладывай на потом.       Её рука обняла за плечи, бледно-серые глаза смотрят в душу, ища в ней одну из бесконечного множества причин на очередной побег в собственные мысли, оказавшейся ещё большим тупиком, чем настоящая реальность.       Ещё ранее, наяву, жизнь крепко обнимала, опаливала жаром в несносные снегопады и обещала что, что белая полоса для Казанцевой уже расстилается перед ней. Но, видимо, и она имеет свойство обманывать, предавать заветные мечтания.       Она звонит, но сбрасывает. Он звонит, но ответа не получает. Надежда хочет выжечь все его ласковые слова без анестезии. Всё, что было до того вечера, испепелило приятную нежность, разливающуюся по телу при виде него, оставило новые, свежие раны покрываться морозной коркой.       Надежда с остервенением смывала сумерки и мужской голос со своего тела, будто от этого полегчает, время, как в сказке, повернётся вспять и Пчёлкина в её жизни не будет. А поцелуев на шее, ключицах, манящей груди след простынет. Ощущения растворятся, как сахар в кипятке с чайным пакетиком, что она усердно размешивала, разбивая тишину, по утрам забывая о том, что в шкафу с поникшим сожалением стояла полная, нетронутая, банка кофе.       — Видать кровь у него только к члену циркулирует, а до мозгов не доходит. В прочем, у всех парней так, чего ожидать.       Поравнявшаяся с Надей, Лиза вдумчиво играет в гляделки с пустотой едва освещённого спортивного зала, притопывая по оголённым в некоторых местах от краски доскам пола, что прогибались под каждым шагом. Смелое высказывание ловко нарушает умело выстроенную Казанцевой тишину, но так правдиво. Всё произошедшее между ними — не больше, чем неуправляемая страсть, чувств в контекст не было вложено. Они не шли в комплекте, не дополняли, не пытались проявиться там, где их так ждала Надя.       Вдох-выдох. И так ещё раз пять, чтобы сердце, внезапно застучавшее в груди, пробивая её и напоминая о себе, ожило. Хотелось сказать так много : осыпать ругательствами всё раздражающее, вплоть до фикуса в коридоре, мешающегося под ногами в спешке.       — Лиз, ну как? Я же доверяла, я же надеялась! Ну сказал бы мне сам до всего этого, я бы, может, как малолетка, не ждала!       Лиза от неожиданности поддаётся назад, когда слышит то, как Казанцева, будучи молчаливой и кроткой весь день, завопила от изнуряющей боли внутри. Такая, кажется, не лечится даже временем, ведь дни пролетают, но раны не затягиваются. Только больше обливаются багровой кровью от одного упоминания. Но слёз, на которые Шувалова рассчитывала, не было. Надежде вовремя удалось оборвать молящий о помощи крик, пока рот не заполнила неприятная слюна, а на шее не затянулась новая петля, заставляя выпустить пару влажных дорожек из почти прикрытых глаз.       И доверяла, и надеялась, и ждала. И разбилась в итоге о собственные желания по пути к ровной и стабильной идиллии с Витей. Но тут, очевидно, всё было продуманно им заранее до каждой мелочи. Он знал, что когда-нибудь выстрелит серебряной пулей в грудь, прямо туда, где было поздно что-то менять. На своём же мраморном полу тело оставит, даже не посмотрев в её сторону. Но сделал всё куда филиграннее, сначала усыпил бдительность терпкими поцелуями, пышущими чем-то похожим на чувства влюбленных друг в друга до беспамятства людей, потом сам дал понять, что чувства эти если и есть, то односторонни, им не испытываемые.       Но ей они не по графику, никак не вписывается в ближайший и чересчур важный Чемпионат России, который перетягивает канат в свою сторону, именно ему нужно было отдать все свои последнии силы и средства. Ведь медаль хотя бы не затмит своим блеском, а потом скажет «Это был просто секс».       — Надь, ты отомсти за себя всё равно. У меня у самой кровь закипает от твоих рассказов.       У Лизы её вечно живое, всё ещё детское сердце сжалось, словно желая принять весь удар на себя, не видя никаких к этому преград. Эмоциональная, она сжимает кулаки до белоснежных костяшек и взглядом елозит по стенам напротив, спрятанных в тени от выглянувшего впервые за долгие дни солнца. И кровь закипает прямо, припекается изнутри или всё ещё бурлит от неизвестного негодования.       — Мне бы забыть сначала. Не хочу его видеть. Это было подло.       Казанцевой и впрямь сложно определится наедине с собственными чувствами, разрезающими сознание на два полушария. Одно рвётся по адресу, что запомнила, возвращать былое единственно, внимание и такую нужную, до боли в лёгких, ласку. Другое бьёт её по щекам, отрезвляя и твердя, что на этом унижений вполне достаточно, и сыта по горло обидой, застрявшей поперёк горла тяжёлым куском неощутимой материи. Она ещё не определилась как будет лучше. Ведь оба варианта ведут по тропинке к одному исходу, малоутешительному.       — Железобетонно согласна с тобой. Мужики — твари те ещё. Главное, что мы с тобой девушки приличные.       Шувалова, как ото сна, встрепенулась, гордо задирая точёный подбородочек, сначала серьёзно, потом покосившись хитро улыбается, одним взглядом говорит, что разочарований в жизни много, но касаться тебя они права не имеют. И это скоро уйдет в небытие. Она обнимает её рукой плотнее, прижимает к себе, мол, есть я, я тебя обожаю, а большего и не нужно. А после шустро копошится в рюкзаке, брошенном куда-то под лавку и выуживает маленькое зеркальце.       — Так ты вообще! Ну посмотри, посмотри сейчас!       Ей перед лицом им машет, в плечо тычет и униматься не хочет.       — Всё при тебе, а на лицо красотка!       Шувалова прижимает Казанцеву к себе, треплет по макушке, с которой уже давно свалился пучок. Звонкий хохот эхом разносится по пустому пространству, ещё немного, и Надя точно улыбнётся, внутри пробудится от долгого сна хоть малейшее удовольствие и настроение.       — Эх, Лиз, что бы я делала без тебя?       А Лиза сама засияла от гордости и удовольствия, цель достигнута, подруга прикрыв глаза, улыбается, поджав губы. Падает ей на плечо, когда Шувалова крепко обняла, забирая остатки прошлой печали. От неё пахнет шоколадом и малиной, Казанцева блаженно прикрывает глаза вдыхая аромат её вездесущих волос.       — Ну, как минимум горевала бы дальше.

***

      Орлова размешивает сахар в крепком кофе, разбавляя почти неслышные разговоры фигуристок, снующих по льду, ищущих свой клочок места на белом облаке катка. Цепким, принадлежавшим только ей, взглядом охватывает каждую девчонку, недовольно отводит взгляд после падений и «бабочек», заготавливая очередную порцию нотаций, состоящих из басистого, чуть надрывного, крика и хлёстких оскорблений. У них с координацией всё отвратительно, руки из одного места, а потом на выезде съехали, портив и так хлипкое впечатление.       — Островская, мы когда перестанем падать на ровном месте? Ноги не держат совсем? Свиридова, за такой сальхов я тебя выгоню к чёртовой матери, не детский сад всё-таки!       У Натальи Антоновны крик граничит с отчаянием, смотреть на неисправных бездарностей уже иммунитет, привитый долголетним стажем работы. Терпение на пределе, когда волнение в предверии чемпионата России накрывает сбивающей с ног волной.        Отточенное мастерство, не знающее никакой преграды в купе со страхом к одному из самых успешных тренеров, уже не работает чудодейственным зельем в полную силу на спортсменов, у кого в мыслях далеко не новые трофеи, за которые собирается бороться вся Россия в двадцатых числах грядущего декабря.       Комплект медалей тот же : золото, серебро, бронза. Только единственное отличие, выделяющее один драгоценный металл от другого — только один победитель, другие — призёры.       Казанцева крутит эту мысль, когда нарезает круги по кромке гладкого льда, уговаривая поскорее заняться отработкой прыжков, а после лежать в постели остаток дня, скоротечно пробегающего часами. Эта мысль не даёт покоя, жадно вгрызаясь в сознание и разрезая всё, что встречается на пути.       Призёр — медаль, место на пьедестале, в зачёте соревнований. Призёр — не то. Чемпион — вип-зона на одну персону, доступная далеко не всем, и проводить новогодние каникулы в новом статусе будет только один человек.       Поэтому покрепче сжимает кулаки, а лучше щипает себя за бок незаметно, чтобы окончательно не уснуть. Вылетает из всевозможных простраций, услышав приближающийся шорох лезвий сзади.       — Скажи честно, тебя ведь на Россию по блату взяли? Ну, папа кругленькую сумму занёс федерации, так они сразу тебя в основной состав и путёвку дали на все старты.       За спиной девушка самым страшным кошмаром на яву появляется. Марго Балашова — ноль без палочки, высокое самомнение, призёр чемпионатов СССР и горе-мастер спорта. Декабрь, 1980.       …Перешагивает, ступая на скользкую поверхность, когда в последний момент сталкивается с невидимой ей преградой в виде тоненькой стопы одной из фигуристок. А далее по классике жанра : не самое приятное приземление на и так ушибленные колени от прошлых падений прямо на не зажившие синяки, и противные насмешки со стороны окружающих одногруппников.       В тот день Балашова поставила обратный отсчёт к соперничеству на бесчисленных сезонах. Бывшую фаворитку Орловой медленно, но верно затмевала дебютантка без изысканных навыков, но к недоумению всей группы, именно с ней Наталья возилась больше всего, словно из общей массы выбрала одну-единственную, из которой собралась лепить полноценную спортсменку. Черноволосая восьмилетняя девочка в лице Маргариты гадко усмехнулась падению и без того неуклюжей Нади.       Казанцева отстраненно оглядела девушку, будто проверяя, всё ли в порядке. Упоминание об отце клином совершило надрез по зарубцевавшимся шрамам и напрочь отключило желание промолчать.       Ведь у простой, как ясный день, Балашовой кровь в жилах стыла десять лет назад от того, что ещё пару месяцев назад неизвестная никому Надя с нулевым багажом умений вдруг выбилась в высшее общество Орловой, отграничивающееся парой фигуристок, не разочаровывавших через раз.       У Казанцевой было одно преимущество перед соперниками — её рвение к совершенству, плещущееся через край. Быстро подниматься с детских колен, стягивая маску физической боли и изнуряющих неудач.       Балашова отделывалась былым авторитетом, казавшимся в те самые восемь лет, нерушимым никакими Надями. Даже если те наступали на пятки и разучили все тройные раньше остальных. Ведь, если честно, отрыв становился лишь более огромным с каждой медалью на юниорских соревнованиях и первенствах.       — Рит, ты на что обижена-то? На серебро и бронзу в прошлых сезонах? Или мне помочь тебе? А с отцом я уже давно не общаюсь, опоздала ты. Давай не будем начинать, пожалуйста.       Казанцева отвечает совершенно спокойно, ведь поддаваться эмоциям подобно оппонентке — не её прерогатива. А об отце, желала бы забыть раз и навсегда одним махом, но больше всего не терпела, когда совсем чужие люди рылись в этом грязном белье.       Обижаться на медали вторых и третьих, но никогда не первых мест можно до бесконечности. Надежда попала в яблочко с первого раза. Рита, ты никогда не была первой.       Она сразу замечает её иссиня-чёрный зализанный пучок, переливающийся в выжигающим глазницы свете. Ярко-красные ногти, глаза, подведённые тёмным карандашом, искажающим её настоящую внешность, прибавляющий несколько лет. А голос, голос попрежнему пискляв, с насмешливой интонацией снисходит до слуха.       Хотя, они обе стали старше. Только Казанцеву изменения тронули малость, лишь только черты лица поддались возрасту, стали выразительнее, вечно принимающие серьёзный вид. А волосы такие же, пышные соломенного цвета, заметные издалека.       — Все вы так говорите. А помощь себе оставь. Тебе нужнее.       Балашова неуверенно складывает руки на груди, закрываясь от неожиданного ответа Надежды. Той просто молчать осточертело, как и принимать любые стрелы в свою спину в виде смешков и оскорблений полушёпотом. Марго хлопает накрашенными ресницами быстро, показательно обижено вздёргивая подбородок. Не хватает нарочно громких всхлипов и крокодильих слёз.       Всегда жертва, которую якобы недооценивают битый год, заменяя на перспективных спортсменов. Никогда виновница многочисленных скандалов и срывов в Ледовом.       Казанцева медленно закрывает глаза, отсчитывая секунды до окончания бессмысленного разговора, ведущего в никуда. Прохладный воздух шаловливо щекочет ноздри, а Надежда с толком и расстановкой желает поставить последнюю точку, без любого намёка на многоточие.       — Маргарит, займись делом. Когда человек бездельничает, у него появляется слишком много времени для занятия всякой ахинеей. Поэтому иди работать ко всем остальным и не забивай себе голову…       — Болтовню прекратили сейчас же!       Монолог Казанцевой был разодран в клочья Орловой, наблюдавшей за этой дуэлью уже десять минут со стороны. Перечить не было в интересах обоих.       Надежда последний раз выразительно смотрит на Марго, до того, как та толкнув ее в плечо, скроется в серой толпе остальных фигуристок.       — Овца кудрявая — одними губами произносит Балашова, безжалостно чиркая зубцами по ни в чём неповинному льду.

***

      — Казанцева, сюда живо!       Наталья Антонова, машет тонкими кистями, жестом подгоняя к выходу с ледовой площадки. Силы на исходе, а ноги в коньках выли от усталости под плотно зашнурованной кожей.       Надя, будучи в полшаге до истерики и яркого фонтана всех оттенков чувств ещё пару часов назад, сейчас готова была упасть, не доехав и метра до охлаждённого борта. Физическая с моральной боли мешались в мерзостный коктейль, становившися убивающим с каждым глотком.       Отбившиеся от недавних падений рёбра побаливали, стоило сердцу стукнуть чуть сильнее обычного, вспоминая о вечерах в гордом одиночестве, очередном завядшем букете роз, подаренным всё тем же человеком и вкусе до крови закусанных губ.       Говорить, на самом деле, не хотелось. Но Орлова собственными радарами уже с утра дошла до простых догадок о том, что с её ученицей творится что-то неладное. Сидевшая за столом, укрытым бумагами и отчётами, тренер, крутила между пальцами синюю ручку, надламывая тяжёлым взглядом пустоту перед ними двоими.       — Ты последние две тренировки сама не своя. В чём дело, Надь? Давай, будем разбираться.       Монотонный, приближенный к спокойствию голос. Как в море штиль. Орлова даже в её сторону не поворачивает, пока Казанцева надевает вечно спадающие чехлы на лезвия. И это начинает раздражать. Все сочувственно озираются по сторонам, проглядывают синяки под глазами, и всем так хочется, чтобы доверились, рассказали всё, что давно тревожит по ночам.       Да и Орлова не тот человек, с кем беседовать по душам можно. Занята часами в Ледовом, зациклена на работе и призывает всех к такому же образу жизни. Её мало волнует, чем там болеет Казанцева. Главное, как это сказывается на результате, если всё слишком удручающе — разговора не миновать.       — Да всё хорошо, Наталья Антоновна. Я расслабилась, признаю. На следующей тренировке аксель точно восстановлю.       Чтобы хоть как-то разбавить натяжение в присутствии Орловой, приходится выдавить из себя глухой смешок, лишённый былого задора.       — Что бы там ни было, это не должно сбивать тебя с толку за месяц до чемпионата. Ты не имеешь право подвести саму себя. Поэтому собирайся быстрее, у нас нет времени на разгон.       Но на тренера подобные ухмылки и несерьёзность с ней же не работают. Ситуация медленно выходит из под контроля, по маленьким шажкам, выводит из себя, когда одна из фигуристок вдруг резко начала сдавать позиции, несмотря на то, что всё ещё пытается удерживать свою раннюю непревзойдённость.       — Знаю, просто устала.       Парой слов выпускает из лёгких весь скудный запас кислорода. Устала каждый день бороться, отдавать льду всю себя и разочаровываться, если не получилось хотя бы одно движение.       Хочется в отпуск, улететь в Болгарию наслаждаться видами, сидя в кафе за чашкой зелёного чая. Но пока ты здесь, в Москве, и нужно с достоинством заявить о себе снова, начав сезон с успеха, такой возможности нет. Её тоже нужно заслужить.       — А никто не обещал, что будет легко. Или это не ты в пять лет просилась кататься? Не ты хотела всего этого?       В метре от Нади, Орлова смотрит на неё так, что оправдания отпадают сами по себе, растворяясь в одиночестве зала. Властный женский голос мысленно кричит, ради чего всё это? Удерживаться на высших позициях рейтинга, чтобы позже дать по тормозам?       — Я.       — То-то же. Если я тебя взяла, значит я в тебя поверила. Не сделай так, чтобы я разочаровалась. Жалость к себе выбывает.