Мой ласковый и нежный зверь.

      За окном побелело. Морозное утро конца ноября под тонкой периной снежных хлопьев, запрятавшихся на крыше подъезда, заржавевших прутьев, по которыми лазали дети на площадке и убаюкивающий размеренный ветер, ободрительно присвистывающий.       Казанцевой, чтобы не продрогнуть телом, пришлось сунуть ноги в нелепые вязаные гольфы, покалывающие кожу. Основательно сесть за расписание ближайших планов, продумать стратегию тренировки в обед и сдержать слово перед Орловой, с укором и почти молящей надеждой глядевшей недавним вечером.       Шустро пишет по чуть вздыбленной бумаге о том, что за аксель с недокрутом в четверть оборота ей, с большей вероятностью, не дадут должных оценок, а от Натальи Антоновны придётся вытерпеть ещё парочку резких высказываний на правах нотаций. Что стоило бы наконец, сварить борщ и питаться типичным людским рационом, а не сидеть фруктово-водной диете. Нужного «допинга» на прогонах она не даёт, как и лишние килограммы на весах не уходят, поэтому попытаться хотя бы можно.       Торги с самой собой. Словно пытаешься выклянчить хоть секунду сладкого, едва блаженного спокойствия, что как карточный домик может неуклюже развалиться бесполезной бумагой по столу.       Надежда откидывается на деревянную спинку стула, излишне придирчиво глядя на раскрытый переплёт дневника. По губам проводит зубами, как остро-заточенным лезвием, рассекая нежную, чуть потрескавшуюся мелкими царапинами кожу. Ну не забывается это за пару дней, натянутых, отнюдь не подлинных улыбок, и чашек отрезвляющего зелёного чая.       Понуро смотрит на исписанные кривым почерком страницы. На них весь быт, все желания и секреты. На них писала то, что остро чувствовала короткий промежуток времени назад. Оглядываясь, кажется, что всё это приснилось, быстро рассеялось по утру, как дымка лёгкого тумана. И лучше бы было так, по правде говоря. Чтобы ущипнуть себя, посильнее надавить зубами на пухлую губу и покинуть нереалистичные видения, именуемые снами.

«Я не получила ни одного звонка от него за последние три дня. Он решил уйти из моей жизни так, будто его в ней никогда и не было. Он сам так решил. Отказаться от всего, что было между нами.»

      Ручка, наверное, разломится на две рваные половинки от такой нагрузки. И ставить финальные аккорды в их композиции его участь. Пчёлкин только умело воспользовался своей властью, не подумав о том, что каждым манёвром делает только хуже. Должно быть, на роль постоянной любовницы нашёл другую, кто сыграет её лучше. Казанцева, сводив неумело чувства на ноль, с грохотом провалилась бы под лёд.

***

      Тренировка начнётся с минуты на минуту. Счёт идёт на секунды, когда Надежда, оставшись в одиночестве тесной раздевалки, глотает слёзы, но только с большим упорством завязывает хлипкие шнурки на коньках.       Капли медлительно падают с щёк на покрашенный деревянный пол, отдаваясь каждым ударом о поверхность головной болью. Рёбра вытесняла свинцовая пустота. На льду не должно быть никаких чувств, слёз тем более. Всё это делает тебя мгновенно уязвимее перед соперниками. Так завещала Наталья Антоновна. — Сейчас чисто откатаюсь, и никто даже не заметит, что что-то не так.       Казанцева, глядя в грязное зеркало раздевалки, растирает ладонями влажные дорожки на щеках, игнорируя никак не желавший растворяться ком в горле. Кажется, ещё чуть-чуть и незримые верёвки обовьют тонкую шею, перекрывая кислород, оставляя погибать на холодном пыльном полу.       Где же та решительность? Где внутренний пыл, желавший свернуть горы, прыгать выше головы и оставлять конкурентов позади? Последние, едва находившие в себе силы загораться и светить ярче солнца искры сдались, сложа руки, померкли в болезненном, не знавшем хорошего сна взгляде.       Рой упругих кудрей улягся, почти распрямился, тёмная кожа вокруг глаз стала насыщенней радужки. В отражении не было юркой снежинки в бликах золотых медалей и свете множества софитов.       Той, что шутила с тренером после удачного проката, забирала с трибун переданные поклонниками цветы с ободряющими записками и мягкие игрушки, улыбалась от озвученных голосом на громкоговорителе оценок, а дома нелепо беседовала с верным пёсиком, ждавшим её после трудного рабочего дня.       Но сейчас нет времени себя жалеть. Успокаивать волнения, острыми осколками царапающими нутро. Нет времени умирать.

***

      Холод, исходящий от пустого катка, с распростертыми объятиями встретил своего постоянного посетителя — Надю. Тренировка уже началась, но другие девчонки бесстыдно опаздывая, делали ставки на то, что увлечённая Казанцевой Орлова пропустит мимо глаз их отсутствие. Лёгкий ветерок кондиционера обнял за открытые плечи, подталкивая на ватных ногах к входу на ледовую площадку.       Наде знакомо это чувство — она вдыхает морозный воздух, ощущая как колышется тревога перед прокатом внутри. Она всегда присутствует, и для этого необязательно быть на международных соревнованиях. Прохлада скользнула под тонкую ткань майки на бретельках, щекоча стройную спину, покрытую обилием родинок. Кожа весьма повседневно покрылась мурашками, отзываясь на изменения температуры.       Было заметно, что не у одной Казанцевой пропало настроение. Орлова чертила невнятные зигзаги на официальных отчётах, прерываясь только на то, чтобы оглядеть безграничное пространство вокруг. Пробегаясь по пустоте зала катка, отражающемуся свету на блестящем льду и возвращаясь назад к своим мыслям и тонкой ручке, помогающей справиться с напряжением в виде рисования узоров на бумаге.       Чёрное кашемировое пальто подрагивало на плечах от рваных вздохов, а глаза угрюмо глядели куда-то мимо листов и документов. Заприметив на пороге Казанцеву, она беззвучно махнула головой в сторону открытого борта, так и приглашающего на тренировку.       Наталья Антоновна забыла о прежнем бездействии, исподлобья наблюдая за любым движением Надежды. Она, прежде чем начать короткую программу, прокатывается несколько раз вокруг, настраиваясь на чистый аксель и чувство собственного удовлетворения от проделанной работы. Так отчаянно хотелось верить, чтобы всё, что она делала не было напрасным.       Казанцева заламывает тонкие запястья, серьёзным взглядом топит лёд под ногами, постукивает кулаками колени и чертит линии перед тем, как встать в стартовую позицию. Музыка льётся тихо, Надежда подстраивается в такт, плавными, будто осторожными, движениями разрезая лезвиями твёрдую поверхность, оставляя дорожки из мелкого снега.       Прыжки поддаются, она невесомо расправляет руки, опираясь на одну ногу. Снаружи смотрит хмуро, сваливает всё на то, что слишком сосредоточена на каждом элементе, оценки за которые на вес золота. Её золота. А каждое движение должно только приближать к нему маленькими семенящими шагами, простирать видную только ей дорожку к новому титулу.       Острым зубцом отталкивается, вонзает, оставляя за собой след из ледяной крошки. Пальцы белеют по мере того, как она сжимает их в кулаки и царапает ногтями ладонь. Даже это не спасает, не выводит из берлоги апатии, не приводит в чувства из почти сонного состояния. Нужно завершать программу, а не в мыслях лужицей растекаться.       Завершающие ноты спрыгивают с динамиков небольших колонок, финишная прямая, не хватает только громких оваций, улюлюканья с трибун, согреваемых духом сплочённости болельщиков. Всё обязательно будет, если продолжать так же ещё месяц. Уже месяц — проскальзывает в голове, но ничуть не бодрит. Только сыплет лишнюю панику с паранойей в одном, как соль на свежие раны, заставляя зажмурится от вопросов в голове : А если…?       Никаких «если» быть не должно. Каждый возможный ход событий должен был быть отточенным и отрепетированным в голове не один раз. Одного плана «б» недостаточно.       — Надь, подойди сюда.       Казанцева, услышав голос тренера, хладнокровно окинула взглядом истерзанную рваными полосами ледовую арену, вздохнула поглубже, попытавшись забрать назад весь утерянный запах кислорода в лёгких. Медленно, словно хищник, подкрадывавшийся к своей цели, она подъехала ближе к Орловой, шурша лезвиями коротко, делая только несколько сильных толчков навстречу.       Про себя уже тысячу раз смирилась с тем, что Наталья Антоновна опять начнёт разводить демагогию, мол, ты не работешь, не выкладываешься. В след за этой мыслью цитирует внутренний голос, но уже не Казанцевой. «Если ты сегодня не работал, значит поработал твой соперник» — именно так говорила Орлова, и эти слова прерывали любое бездействие, заставляя сдвинуться с мёртвой точки.       Надя кладёт взмокшие ладони на приятно охлаждающий железный борт, ожидая монотонных, но колких изречений в адрес проката. Наталья Антоновна не спешит с критикой, отодвигая её, как гору смятой, исписанной неясными иероглифами, бумаги. В синих, уставших, глазах легко считывается доля озадаченности, мешавшей выдать всё и сразу на терпеливо выжидающую своего приговора Казанцеву.       — Молодец.       И снова тишина. Надежда уже начинает думать, что от бесконечного самокопания с свалившимися тяжелым грузом проблемами, бредит, а услышанное ей просто показалось. Орлова резко выдыхает, поджимает тонкие губы и на лице её застыла единственная эмоция — страх?       Она, будучи совершенно стальной и холодной женщиной никогда не давала повода переживать, никогда не обнажала перед людьми истинные чувства и приучала к тому же Надю. Только сейчас забыла о собственном наставлении. Боязнь неким импульсом отразилась под кожей и у стоявшей неподалёку Казанцевой.       Надежда не верит сказанному только, потому что так просто её еще не хвалил тренер. Всегда приходилось выгрызать похвалу, отнимать её упорством, приложенным отчаянно на льду, заслуживать собственным трудом. Поэтому сейчас только недоуменно, с опаской, поглядывает на женщину в кресле напротив. А она мысленно перебирает слова, которыми было уместнее всего воспользоваться сейчас.       — Казанцева, я больше не могу тебя тренировать. Ты сама понимаешь.       Два предложения в сознании рухнули неподъёмной тяжестью. Показалось, будто лёгкий, почти неощутимый, прохладный ветер, ласкающий кожу, превратился в звонкую пощёчину, ударившую по розовой щеке.       Непринятие.       — Нет, не понимаю. Что случилось, Наталья Антоновна?       Казанцева вновь не верит ни одному слову. Да что стряслось? Она тараторит, бормочет что-то еле слышное, ведь каждое действие начинает всё больше походить на кошмарный сон. Только в холодном поту она наяву.       Надежда старается воспринять это как неудачную, но весьма изощренную шутку. Сказала специально, чтобы она ещё больше напряглась и стала усерднее подходить к ежедневным нагрузкам, полностью понимая всю ответственность дела.       Казанцева смотрит на неё украдкой, перебегает глазами по морщинкам у век Натальи Антоновны, по её пугающе серьёзному лицу. Пытается улыбнуться, но всё это напоминает только нервную усмешку, граничившую с надеждой.       — Я неоднократно давала тебе шансы, но сейчас ты зачастила подводить штаб. То тебя нет на тренировках, то ты работаешь на них в пол силы. У тебя будет другой тренер, я позаботилась об этом. Это единогласное решение всего штаба.       Последние слова отняли эту самую надежду. Последний аккорд, занавес. «Единогласное решение штаба» значило то, что Казанцева послужила всеобщим разочарованием, и никто не знал, как вежливо выгнать её из команды.       — О чём вы говорите? Наталья Антоновна, я же стараюсь, я уже два месяца с катка не выхожу, вы же знаете, как для меня важно выиграть чемпионат. Я всё для этого делаю! Без вас мне не справиться.       Вопросов до невозможности много, каждый хочется задать, услышать заветные ответы, но силы, будто были забраны, выдернуты с корнем. Дрожь в руках выдаёт слабость. Дыхание стало тяжелее с каждым вздохом.       — Будешь дальше расслабляться — и со мной золота не увидишь. Но сейчас я вижу, что и я тебе не особо нужна. Ты привыкла действовать сама себе на уме, а я поддерживаю дисциплину, и со мной такое не покатит. Может хоть новые лица тебе помогут, потому что я всё, что от меня требовалось, уже сделала.       Она сделала слишком много. Поставила малолетнюю Наденьку на коньки, за ручку отвела на первенства города, на международные соревнования, ловко подхватывала, когда та была в шаге от болезненного падения. Стала второй матерью, строгой, иногда рвавшей и метавшей на глупых ошибках, но нежно любящей и дорожившей своим спрятанным ото всех сердцем. Дала собственный опыт и надёжную команду. А потом сказала, что та больше не является её частью.

Всё так нереально, для того, чтобы быть правдой.

      Глаза налились обжигающей жидкостью, застилавшей бегло мелькающие события, произошедшие с ней, будучи рука об руку долгие годы.       Серебро на первенстве Москвы среди юниоров. Для Нади — первая медаль, ласково обвивающая атласной лентой хрупкую шею, значащая так много, словно весь мир ликовал вместе с ней. Для Орловой — знак, что её ученица имеет все шансы на большее. В её силах направить, показать, как лучше.       Несколько лет спустя — она многократная чемпионка Союза, надевает на тренера очередную медаль, показывая, что ещё один титул — полностью заслуга наставницы. А потом пообещала, что возьмёт олимпийское золото, принесёт его в родной Ледовый, по доброму хвастаясь перед Натальей Антоновной, всё равно зная, что без неё не смогла бы. А в ответ получит на миг потеплевший взгляд.       Год спустя. Имя Надежды Казанцевой первой строчкой в таблице результатов чемпионата Европы. Она — лучшая в Европе! И этот тезис долго не укладывался в кучерявой макушке 17-летней фигуристки. Зато уже вовсю голосисто разносился по заголовкам газет. Она — серьёзная, холодная, жестокая к соперницам. Но плачет от счастья на плече у Натальи Антоновны, не веря в новый статус. Зато сама тренер знала, что так и произойдет. Верила в неё.

Неужели этого больше не будет?

      — Не плачь, не вздумай. Ты знаешь, как я не терплю все эти сопли.       Орлова на секунду смутилась, не зная, как лучше повести себя в этой ситуации. Мягко, почти неощутимо, обнимает её плечи, растерянно глядя в пустоту позади Казанцевой. Длинные пальцы, украшенные золотыми кольцами и алым лаком на ногтях поглаживают вздрагивающую от каждого прикосновения спину.       Надежда утыкается ей в плечо, стараясь не оставлять влажные следы на тёмном пальто, пропахнувшим её духами. Годы и правда шли, но эти духи не менялись, лишь только больше въедались в память, и ей казалось, что этот аромат она узнает из тысячи. Аромат, ставший родным.       От предположений о том, что возможно, они теперь будут сухо здороваться, столкнувшись на соревнованиях, без намёка на какое-либо прежнее родство, больно ущипнуло под солнечным сплетением. А от мысли о том, что Орлова, наверняка, уже собирается брать на место Нади новую, не менее перспективную, девчонку, которую будет так же хвалить в интервью, по-свойски ругать на тренировках, в сердце кольнула детская ревность.             — В Петербурге тебя будет тренировать Буянова Нина Фёдоровна. Заслуженный тренер, между прочем. Поэтому не раскисай. Билеты бери на ближайшие даты.       Почувствовав подобие неловкости от долгих объятий, Наталья Антоновна отстраняется первой, быстро моргая, пытается посмотреть в глаза Наде, что отвернулась, пряча покрасневшие от слёз глаза распушившимися волосами.       Вот почему все те, в ком так нуждалась безбожно отреклись?       Казанцева чувствует себя так, будто стоит на глади озера, лёд под её ногами надломился, и холодные воды стремительно уносят её в неизвестную пучину. И слышит всё так смутно, какой-то Петербург, Нина Фёдоровна, о которой никогда раньше не знала, билеты и слова о том, чтобы не разводить сырость.       Так страшно и неизведанно. Она покидает двери, ведущие на каток под сочувственный взгляд уже бывшего тренера. Мосты, кажется, были сожжены до тла по инициативе Орловой. Надежда старается изо всех оставшихся сил не думать о том, что уходит навсегда. Уходит, не зная, что делать дальше, ведь единственным путеводителем всё время была только Наталья Антоновна. Мысленно прощается с родными стенами, в которых провела большую часть своей жизни, отрывая от сердца их, когда уходит и входная, железная дверь драматично хлопает.