Мой ласковый и нежный зверь.

      Казанцевой кажется, что за последние несколько дней она превратилась в ходячий труп. Снаружи, вроде, жива, и сердце бьётся так же, но что-то с хрустом надломилось, не давая отключить голову и побыть хоть секунду в желанном дзене. Мысли о том, что та больше не является лицом Ледового, важной, как сама думала, шестерёнкой вечно работающего механизма съедают её заживо, жадно обгладывая черепную коробку.       Она в одночасье лишилась семьи в лице Орловой, на плече которой всегда можно было выплакаться, пожаловаться на несправедливый мир и получить в ответ : «Надь, всё проходит. И это тоже пройдет» в перемешку с ранее привычными объятиями, утешительно согревающими.       Вера в себя растворялась сахаром в её чашке с зелёным чаем. Разве новый тренер даст ей то, что так неосторожно потеряла Надя? Сомнения исподтишка царапают кожу.       Это будет совсем другая история. С осознанием того, что переезжать в северную столицу придётся уже на этой неделе, обрывать все связи с городом, в котором всё было донельзя знакомым получает дозу большего угнетения в двойном объеме. К этому привыкать, наверное, будет ещё полгода. А как же семья? А Лиза? А…       И тут же мысль оборвалась, как натянутая до предела гитарная струна. Казанцева тут же замкнулась, на секунду перестав с усердием размешивать сахар в кружке, гремя ложкой по стеклу. Орлова, как знала, позаботилась о том, чтобы прервать эту вакханалию, царившую между ними двоими. Надежде и думать не пришлось : повод разорвать крепкие нити, державшие её с ним в виде привязанности, сам ее нашёл.       Даже здесь Наталья Антоновна справилась со своей задачей искусно. Всучила билет в изысканный Санкт-Петербург, связалась с новым тренером, да и к тому же разрешила все конфликты одним махом. Мастер своего дела.       Но Надежда самоотверженно старается вытолкнуть из головы проворную и навязчивую мысль. Нужно увольняться. Мириться с тем, что больше с ним никогда не увидится, как только сядет в поезд, уносящий её за сотни километров так быстро, словно убегая от знакомого силуэта и запаха древесного одеколона. И от подобного разрешения ситуации внутри нечто с горечью взвыло.       Как пулемётная очередь в грудную клетку. Именно так можно было расценить ощущения, заполняющие неописуемую, звенящую пустоту под слоем кожи. Пули, одна за другой врезались в неё, оставляли в качестве напоминания о себе рваные дыры насквозь. Не забывается.       Долгожданного звонка так и не приходило от абонента, лишившегося к ней любой эмпатии несколько недель назад. Как опытный киллер, совершил аккуратное, тихое убийство, замёл следы и покинул место преступления. Одним выстрелом разделивший жизнь на бурлящее и приятное, как дорогое шампанское «До» и полное необъяснимости «После».       Сегодня нужно было поставить завершающую точку, которую, как кажется, Пчёлкин сам поставил своим отсутствием. Поставить собственную подпись в этом разрыве, рядом с его, уже красующейся рядом, но прежде всего написать заявление по собственному и не разрыдаться, отдавшись полностью безысходности, заполняющей её беспощадно.

***

      В его ресторане по прежнему кипит жизнь, зазывая каждого окунуться в непринужденную обстановку, состоящую из негромких разговоров персонала, общения людей, особенно голосистой и хохотавшей компании в углу, отмечающий, видимо, радостное событие. Звон фужеров и игра музыкальных инструментов сливаются в единую мелодию, приятно обволакивающую слух.       Но у Казанцевой нет времени вслушиваться, когда воровато оглядывается по сторонам на входе в помещение, будто в любой момент из тёмного угла может показаться человек, образ которого успел помутнеть в сознании, если она вообще не забыла, как он выглядит. Слепо помнит только яркие ощущения.       Путь к его кабинету она запомнила наизусть. Даже с завязанными глазами сможет наощупь по заученному маршруту пробежать, безошибочно минуя все препятствия. И почему-то сегодня хотелось, чтобы за дубовой дверью его не оказалось. Может быть, смогла бы отложить момент их прощания, глубоко выдохнула, отдавая весь свой запах воздуха. Последние шаги.       Мигающая лампочка в конце нужного коридора по прежнему лукаво подсвечивает с небольшими перебоями, требуя, чтобы её наконец сменили на новую. Пальто цвета кофе с молоком распахнуто, Надя даже не рвётся стаскивать его с себя, ведь встреча должна пройти скоротечно, а Казанцева уже минут через десять вынырнет к снегопаду, вновь взявшемуся за побелку городских улиц. Зима обещает быть снежной.       Ровно два стука костяшками по деревянной поверхности. Девушка подходит вплотную, склоняя взлохмаченную макушку и прислушиваясь к каждому шороху перед ней. Только бы не струсить. Заглянула внутрь, не дожидаясь. Пчёлкин привычно сидел в собственном кресле в компании сигаретного дыма. Либо не услышал, либо нарочно проигнорировал стук.       — Привет. Можно? — голос дрогнул, когда она почти шёпотом, почти неслышно спрашивает, будто сейчас её голос специально настроен для того, чтобы его слышал только один человек, сидящий в паре метров.       Большой кабинет по прежнему освещал тёплым персиковым светом торшер, стоявший в углу. Его свет неравномерно распределялся по площади комнаты, отчего на силуэт Виктора падали острые тени, очертив его достаточно заметно.       — Ну, заходи, раз пришла, — не глядя в её сторону, Пчёлкин откликнулся монотонно, делая очередную глубокую затяжку, прикрывая глаза.       Казанцева никак не могла осознать, что спустя долгие недели разлуки наконец-то увиделась с ним. Мимолётно брошенный взгляд голубых глаз на себе полоснул зажившие раны, следом дал вспомнить каждый момент, проведённый вдвоём. Только она и он. Приятные влажные касания кожи с глубокими поцелуями побаливающих от долгих ласк губ. Запах его кожи, возбуждающий до мелкой дрожи. Его любующийся тёплый взгляд, быстро обратившийся в безразличный.       Сладость прошедших в уединении дней стала ядом, медленно разрушающим всё такое живое и трепещущее внутри неё, делая из неё ходячую куклу на батарейках со стеклянными глазами. Просто выполняющую свои функции, прописанные в инструкции.       Неловкое молчание. Только два взгляда ловко перебрасывали друг с друга ответственность за начало диалога.       Пчёлкин, занятый курением и утонувший в вуали дыма, явно рассчитывал на то, что первой начнёт разговор Надежда. Он беззвучно внимал горький никотин от крепкой сигареты, что сыпала пеплом прямо на тёмное дерево, разглядывал что-то в плотных занавесках и большом прозрачном серванте так, словно никого нет. Внутри от её появления, на собственное удивление, не шелохнулось ничего. Фигура Казанцевой, шагнувшая ближе к его столу, не вызывала рвения к активным действиям.       Надя сдалась. Всё-таки, напрасно тянуть времени, которого и так не хватало, желания не было. Лучше больно, но сразу. Одним рывком, парой строчек на бумаге разрешить все вопросы. Его присутствие, как назло отнимало кислород, вытягивая его по чуть-чуть прямиком из лёгких. Она слышит только своё дыхание и отдалённый звук голосов из зала.       Эхом про себя отдавался гул не унимающегося и на секунду сердца, кричавшего о том, как ей его не хватает. Нуждается в его тепле, ведь тёплые свитера и кофе, которым та давилась из-за него, её не спасают.       Она сжимает кулаки, как перед выходом на лёд перед исполнением программы. Волнуется. Приказывает самой себе немедленно прекратить теряться, но прежде всего мямлить сейчас.       — Мне нужно написать заявление. На увольнение, — она хотела с толком и расстановкой отчеканить фразу, уже выученную наизусть, вроде. Но получилось куда более скомкано благодаря кому, вставшему поперёк горла металлическим шариком.       Она не отвела взгляд даже тогда, когда Пчёлкин отвернулся в пол корпуса от неё. Казанцева, пришедшая, видимо, не вовремя, рушила его только налаженное одиночество, в которое, как хрупкий мыльный пузырь, она вторглась, лопнув его, и тот растворился в громкой тишине. Старательно пыталась поймать на себе его изучающий взор, заглядывая в полумрак, в котором он спрятался.       Ему было всё равно. Пчёлкин, точно услышал что-то совершенно обыденное и не имеющее малейшего значения, ответил немногословно, без заинтересованной интонации в голосе. Даже бровью не повёл.       Приходила ли она на работу или нет — он даже не старался заметить, тщательно выискивая одну-единственную среди общей толпы персонала. Казалось, это только на руку — перерывы становились наиболее приятными в компании других девушек, работающих в здешнем заведении.       Они не звонили вечерами, наматывая на кончик пальца провод, прядь волос, нервы. Не ждали на пороге знакомый облик, не просили нежности. Их тела как кстати появлялись в нужный момент, как средство для снятия напряжения, скопившегося за день под кожей.       — Пиши.       Его чуть хриплый голос разрезал минутное молчание. Коротко, твёрдо. Укололо длинной, острой иглой за живое. Дальнейших слов не последовало — Казанцевой больше и не нужно было, чтобы снова морозящим холодом под кожей почувствовать его равнодушие.       Он отпускает её добровольно.       Надежда садится в кресло, обитое мягким бархатом рядом, чтобы не свалиться с ног от слабости. Не ожидала, что Пчёлкин так просто отреагирует на просьбу. Словно надеялась, что он оживится, завалит вопросами, попросит обдумать решение ещё тысячу раз, перед тем, как финально расписаться на белом листе бумаги. Ей казалось, что она имеет хотя бы грамм ценности в его жизни. Наивности ей не занимать.       Казанцева опешила. Одно слово заставило вогнать саму себя в ступор и ещё несколько раз прокрутить его у себя в голове. Ей не послышалось : он действительно согласился дать ей уйти без препираний.       Не удостоил заинтересованным и взволнованным взглядом, ведь мысли об уходе из ресторана у девушки не возникало последние два месяца точно. А сейчас вдруг решила, что смело может сжечь хлипкие мосты, уйти, не оборачиваясь назад. Но ждала совсем иной реакции.       На уставшем лице застыл каменный занавес из спокойствия, мешавший читать его, как открытую книгу. Копаться в его мыслях, пытаться найти истинную причину, сродни иголке в стоге сена. Невероятное желание встряхнуть его плечи, заглянуть в глаза, объясняя всю серьёзность ситуации возрастало с каждой секундой.       Пчёлкин же вёл себя слишком сдержанно, от него не хватало прежних, глуповатых шуток, улыбки до ушей и нежности в глазах. Ему вряд ли интересны её проблемы сейчас.       Голос Казанцевой дрогнул не первый раз за вечер. Грудь защемило, сказав одно единственное слово, Виктор откинулся на спинку кресла, не говоря ничего больше.       Надя каждым миллиметром собственного тела почувствовала напряжение, разрастающегося в нем. Перед ней был человек, в ком последние недели нуждалась больше всего. Один звонок вечером мог бы сделать её капельку счастливее. Даже если эта капелька стала ложкой дёгтя в последствии. И сейчас они сидят в нелепом молчании, прерываемым короткими предложениями. Ну как же так?       — Даже не спросишь почему?       Почти затлевший уголёк надежды на то, что Пчёлкин сможет вывернуть руль выходившей из-под контроля ситуации, вспыхнул красным светом. Внутри разжигался пожар, беспощадно окуная в огонь лёгкие, бешеное сердце, не знавшее в тот момент привычного ритма.       Надя опустила глаза, ведь страх, как нарочно, овладел ею именно в эту секунду. Если сейчас посмотрит на него — слёзы, словно по резкому звуковому сигналу, польются из глаз. Об этом явно свидетельствовало горло, обвитое невидимым железным кольцом.       Пожалуйста, только не сейчас. — Да мне как-то всё равно. Уходи, если хочешь, я тебя держать точно не буду. Всё, вроде, к этому и шло с самого начала, нет? — Виктор, отреагировав на поникшее состояние Казанцевой совершенно хладнокровно, по прежнему и до последнего отказывался держать с ней всякий зрительный контакт.       Почему? В его глазах она вряд ли увидела бы то, что хотела, так зачем давать ложную надежду?       —  Вот тебе лист, ручка и флаг в руки.       Свобода и все четыре стороны. С его горьким послевкусием безразличия. Не хватает только, чтобы сам выпроводил её за входную дверь ресторана.       Надежда незаметно сгибается, едва поддаваясь вперёд, как от резкой, скручивающей узлы, боли. Это был удар под дых. Сгенерировать нужные слова не получается, как бы ни пыталась.       Её человека, кажется, подменили. Это не он сейчас спокойно выпускает её из своей жизни, не он смиряет надменным кротким взглядом, не он сбрасывает звонки и беззвучно заверяет, что от него в её жизни остались лишь воспоминания от редких встреч.       Казанцева смотрит на белый лист перед собой с презрением. Никогда еще не думала, что расставаться придётся при таких сложных обстоятельствах, с работой, которая ранее радовала стабильностью, с человеком, дарившим бушующие внутри эмоции, хоть прослужившие недолговечно.       Надежда старалась писать медленнее, мысленно моля о том, чтобы Пчёлкин одумался, встрепенувшись всё же вывел на длинный разговор. Ведь раньше ему было интересно, что происходит в её жизни.        Раньше вообще всё по-другому было. Но дорога к прежнем чувствам, поступкам и свиданиям перекрыта насовсем. Обмотана цепью с огромным чугунным замком.       Если сейчас поддастся ощущениям — запачкает ровную бумагу каплями слёз, что вот-вот заморосят из глаз. Руки предательски дрожали, будто не желали прощаться. Делали почерк кривым и мелким, пальцы с трудом держались за ручку, еле выводя буквы.       Но Пчёлкин угрюмо молчал, показывая, что больше не властен над ней, мол, делай, всё, что вздумается. Его это неожиданно перестало всяким боком касаться, что не могло не вызвать непонимание Казанцевой.       Потянулся за стеклянной бутылкой, наполненной бурой жидкостью. Как до этого, не отдавая даже малейшего внимания Наде, что пустыми глазами обводила написанное.       Ну скажи хоть слово! Останови, попытайся!       — Вить, а если мы не увидимся больше?       В полголоса первой идёт навстречу. Она ведь знает правду, что дверь за ней захлопнется навсегда, между ними разрастутся недосягаемые баррикады, километры, другие люди.       Голос, сорвавшийся с уст тихо, будто боялся нарушить его покой, кричал болью, сочившейся через обеспокоенный взор. А Виктор, теряющий её без сожаления, спокойно ведёт её к неизвестности.       Падать ниже некуда. У него остался последний шанс.       — Ага, как скажешь. Дверь только по плотнее закрой за собой. Я устал, как собака, ты всё? — Пчёлкин, наливая коньяк в бокал, коротко взглянул на девушку рядом, убедившись в том, что та написала заветное заявление.       На него он, кстати, так и не обратил внимания, будучи глубоко увлечённым распитием крепкого алкоголя. Каждым жестом подтверждая то, что всё, что происходит в жизни Нади его больше не волнует. Ей богу, только красивый вечер своей кислой миной портит.       Хватит. Довольно терпеть.       — Всё. Больше не потревожу. До свидания, Вить.       Закрывает глаза, говоря себе о том, что всё под контролем. Хотелось самой в это поверить, самовнушением договориться с внутренним голосом, заключая одну несложную сделку.       Верить, что всё будет в порядке, не демонстрировать слабости, не искать любви там, где её, вероятнее всего, никогда не будет. Когда всё, к чему хоть на шаг приближается — рушится, подобно шаткому домино.       Рушится его идеал, рушится выстроенное наспех доверие. Казанцева поджимает уголки губ, чтобы хоть как-то скрыть разочарование, бесстыдно проглядывающееся в глазах. Никогда не работало, но терять нечего.       Последний раз обводит его образ в голове, будто пытается на прощание запомнить каждую деталь, запах парфюма, каждый вздох, совершенно ровный и непоколебимый. Ничуть не обеспокоенный.       Надежда, та, которую знали люди с трибун — сильная, холодная, волевая. Пример для подражания маленьких девочек, просивших автограф у Ледового. Никогда и никто не посмел бы даже предположить, что сейчас она не настраивается на соревнование, а робко мнётся в кабинете начальника, ждёт невесть чего, отказываясь мириться с фактом, что Пчёлкин не испытал никакого сожаления, услышав, как голос оборвался, выдавая подступающие слёзы.       На улице, где солнце давно скатилось за горизонт, и небо окрасилось чернилами, беспрерывно стеной идёт снег. Аккуратно складывает фундаменты для глубоких сугробов, пушистыми коврами застилает асфальт под ногами. Дети довольно валяются в снегу, водители машин, откладывавших замену летней резины на зимнюю негодуют, стряхивая снежинки со стекла авто.       Медленно приближался новый год. После сегодняшнего снегопада, наверняка, у многих поднялось сопутствующее настроение. Наде хотелось почувствовать себя одним из тех беззаботных детей, кто кидался снежками в товарища, звонко смеясь. Чтобы домой позвала мама, пока Казанцева не притащит на порог квартиры с собой ещё и простуду.       Кудрявые волосы выбивались из палантина, разлетаясь по воздуху и покрываясь тонким кружевом снежинок, что неприятно покалывали порозовевшие щёки.       Слёзы в немыслимом ритме одна за другой скатывались по щекам, заползая под шарф и горло вязаного свитера. Горькими горошинами обжигали уставшие глаза, налившиеся непосильной тяжестью, заполненные красной сеткой капилляров.        Плач не унимался; Казанцева старалась даже не думать лишний раз : любая мысль могла привести к еще большему надрыву. Думать, что если закрыть рот ладонью, и всё по щелчку прекратится — глупо.       На неё оборачиваются люди : кто-то с непониманием, кто-то с сочувствием, пока Надя шла почти наощупь, жмуря глаза от едкой влаги.       Всё сожжено дотла. Все крепкие канаты парой фраз с треском оборвались. Саднившее сердце с прерывистым треском разрывалось на части, склеить которые сейчас не представляется возможности. Он её отпустил.       Витя, что же ты наделал?