Мой ласковый и нежный зверь.

      Зубец острого лезвия вонзился в идеально гладкий лёд, поднимая в воздух снежную крошку. Осталось привести дыхание в норму и со спокойной душой уходить отдыхать, коротать вечер в полумраке просторной комнаты в компании с кудрявым другом. Перспектива — скука, но сейчас главное работать. И это даже не удивляет.        Янович по прежнему восхищается, преподнося катание Казанцевой на новый уровень. Украшает программы новыми элементами, хозяйничая и внося новые краски в тренировочный процесс. Шутил с чужими учениками, саркастично подмечал недостатки, закрепляя рутину и стабильность своим добрым взглядом и заливистым смехом. Всё, вроде бы, застыло здесь ещё в первый день приезда Нади. Симпатичные сплетницы-фигуристки, как прежде, предпочитают обитать где угодно, кроме катка, маленькие спортсмены же перешёптываются и смеются над понятными только им вещами, а тренерский штаб ловит их по коридорам, отправляя на лёд заниматься делом.       Декабрь неумолимо гонится к новому году и всем вытекающим из него праздникам, дата первенства России близится на календаре. И чем ближе подкрадывается — тем больше тревожности, подселившейся на пару с Казанцевой в одной квартирке. Она вставала мерзким комом поперёк горла, мешала сосредотачиваться на важных деталях, гремела в кромешной тишине академии, заставляя паранойю зашевелить шестерёнками. И это неправильно.       Из раздумий выволок образ, вырисовывавшийся на горизонте. Знакомый силуэт остановился на входе, заставил тренера спохватится.       — Надь, отдыхай. В следующий раз продолжим, — бодрый голос Карпова вновь раздался эхом по помещению.       В юноше на пороге Казанцева без особого труда смогла распознать хоккеиста из прошлой встречи. Знакомства не состоялось, к тому же, при не особо располагающей обстановке прошлого вечера. Только непонимание взросло в кучерявой голове : Зачем он здесь? Тренировок парней не было в общем расписании посещения ледовой арены.        Чёрный спортивный костюм отлично сидел на широких плечах. Взгляд изумрудных глаз молниеносно коснулся видневшейся Нади за холодным бортом, отделявшим лёд и выход на «сушу». Глеб, так ведь его звали?        Надежда застряла в немом молчании, встречаясь с его заинтересованным, лишенным тени смущения, взором. А он и не думал прерывать игру в гляделки, только добродушная улыбка задела уголки его губ, а на острых скулах завиднелись ямочки. И, очевидно, диалога не избежать, чтобы не продолжать неловкое молчание.       На коньки ловко надеты чехлы, и Казанцева, стряхнув вездесущие кудрявые пряди, ждала, когда хоккеист первым изволит начать разговор.       — Заждался тебя, — бархатный голос спортсмена весело откликнулся, будто читая мысли Надежды.       Но у нее, кажется, были свои планы на вечер, к разочарованию излишне несерьёзного нападающего.       Казанцева шустро складывала коньки в бесформенную спортивную сумку, не удостоив парня и секундным зрительным контактом. Но его это, видимо, не смущало и не останавливало. Лишь напротив : хоккеист наблюдал с нескрываемым интересом за каждым обыденным жестом. Не испугался тени отстраненности, пробежавшей мимолетно на лице фигуристки.       Несмотря на внешнюю невозмутимость, и спокойствие, выглядевшее совершенно естественно, Надя в голове ни раз прикидывала массу причин, по каким Глеб мог так бесцеремонно заявиться на лёд, а ещё, к тому же, объявлять о том, что ждёт её здесь каких-то пару минут. Ещё и теория, что цветы подарены именно им подозрительно быстро складывалась в голове, подобно деталькам конструктора.       Справившись в нелёгкой борьбе с заедающей молнией на сумке, в которую едва помещалась сменная одежда и спортивные принадлежности, Казанцева, наконец-то, посмотрела в его сторону. Глеб, будучи абсолютно расслабленным и безмятежным, облокотился широким плечом о дверной проем, складывая руки на груди, обтянутой эластичной тканью чёрной футболки.       По улыбке, тронутой тонкие губы, заметно читалось, что в его жизни всё слажено : тренировка прошла на «ура», тренер не смог подобрать ругательств, а впереди ещё весь вечер, который можно провалять дурака.        — Тебе что-то нужно? Я собираюсь идти домой, а сил болтать у меня уже нет.       — Цветы не забудь, — он махнул в сторону той самой корзинки, наполненной нежными лепестками. Даже не пытался скрыть свою беззлобную усмешку, заполняя пространство ещё больше своим позитивом.       — Значит, всё-таки, твоих рук дело? — задержав взгляд на розах, Казанцева опустила глаза, почти усмехаясь в ответ, только не излучая тепла, схожего с её собеседником.       За пребывание в Питере совсем разучилась принимать букеты, радушно за них благодарить, как раньше. Разучилась одаривать других ласковой улыбкой, разучилась думать, что всё ещё может вернуться на прежний путь, где будет так же счастлива, где внимание других получать приятно. Эту тропинку занесло снегом, перекрыло, словно улицы перед особенным событием.       И цветы эти получить было неожиданно. Так безнадёжно веяло непонимание. Условно — приятно, конечно же. Ей всегда было приятно приносить домой пышные букеты. Ставить в хрустальную вазу, по утрам вдыхать аромат, чувствуя убаюкивающее спокойствие, что покинуло её давно на сегодняшний день.       — Моих. Люблю, знаешь ли, красивым фигуристкам цветы дарить.        Так правдоподобно уверенно звучало это из его уст. Без стеснения сделать комплимент малознакомой девушке, так ещё если сейчас, она решительно делала вид, будто собирает вещи в одиночестве. А голос, рассекающий тишину, подобно фантазии.       — Спасибо, но я не понимаю, к чему это, — лёгкое смущение на автомате. Как привычка, реагировать на нескромные замечания в свой адрес.       Не знает, к чему безбашенный хоккеист, которого видела разве что единожды, передаёт ей цветы, делает комплименты и хочет с нуля построить фундамент общения.        — В прошлый раз у нас не получилось пообщаться. Поэтому, я решил начать всё с чистого листа. Глеб Гордеев, нападающий клуба СКА.       Он по прежде смотрел заинтересованно, чуть склонив голову вбок. Изучал. Безмолвно узнавая её, словно насквозь видел всё, что скрывается за внешностью хрупкой миловидной девушки. И ему, определённо, нравились его догадки.       Протянул худощавую руку, знакомясь. Закрепляя момент, под растерянный на полпути взгляд фигуристки. Не ожидала того, что он серьёзно хочет узнать её ближе, чем двукратную чемпионку союза.       Он не терялся, держа контроль в свободной от рукопожатия руке, не думал об отказе тоже, кажется. Его безмятежная расслабленность, как минимум удивляла, как максимум — настораживала.       — Что ж, приятно познакомиться, Глеб. 

***

      Бесчисленного количества вьюги, полноправно наводившие порядок на улице в виде заснеженных улиц и покрывшихся плотной, ледовой коркой дорог, по вечерам сменялись ранним закатом. Почти стемнело, солнце опускалось за горизонт, отдавая бразды правления ночи. Лёгкая дымка сумерек, ослепительный свет жёлтых фонарей, игриво, почти двусмысленно заморгали, когда атлетичный парень, по совместительству, новый знакомый, увязался за Казанцевой, под любым предлогом желавший проводить её до парадной.        Разбавить пресный, совсем безвкусный и скучный вечер кроткими разговорами, заодно совместить приятное с полезным — помочь донести непосильную ношу, по мнению Гордеева, а именно, сумку с коньками и другой атрибутикой . Глеб настойчиво требовал от Нади сдаться и позволить взять на себя «доставку» её вещей. Негоже таскать девушкам такую тяжесть.       — Получается, ты играешь здесь с детства, так ведь?       Задумчиво, быть может, чуть устало продолжала ленивую дискуссию Казанцева, укутавшись в пальто.       По рассказам Глеба, несложно было сделать пару выводов — парень с ранних лет был заинтересован в спорте, а особое влияние на любовь к хоккею произвёл некогда бывший тренером отец. После первого просмотренного после школы матча, желание схватиться за клюшку и шайбу накрепко засело в детской взъерошенной макушке.       Его история поразительно была похожей на историю Нади. Непреодолимое рвение совершать, гнаться и хвататься за любимое дело обоими руками ей было знакомо не понаслышке, ровно также, как и первые неудачи.        — Да, но вот раньше я не видел тебя здесь. Какими судьбами? — на ресницы Гордеева сыпался снег, заставляя чуть сощурить изумрудные глаза от колких снежинок.       — Не видел раньше, так потому что я из Москвы. Прошлый тренер отказалась от меня, — горьким послевкусием эта фраза осталась на кончике языка, а тема ухода от прошлого наставника не была развита, —Отправила сюда, к вам, мёрзнуть.       Надя хмыкнула, сложив красные от холода руки в карманы. Оглянувшись, согласилась сама с собой — здесь гораздо морознее, суровее. И погода, с изменчивым «настроением», не радует стабильностью.       — Да у нас здесь шикардос, привыкнешь. Я в Питере местный, каждый угол знаю. Поживи здесь подольше и тоже влюбишься. И надолго ли здесь?       — Ещё не знаю. Пока только обживаюсь. Но город у вас и вправду красивый.        Красивый. Другой. Аристократичный. Изящный.        — А хочешь, типо, экскурсию тебе устрою? Всё покажу, — оживлённый на миг голос парня не вызвал подобной, ответной реакции у Казанцевой.        — Времени у меня не так много, Глеб, чтобы по улицам расхаживать без дела. Боюсь, что не могу согласиться на такое заманчивое предложение.       Отказать настолько деликатно может только Надя Казанцева. Просто расстраивать полного энтузиазма Гордеева не хотелось.       На гуляния по Петербургу времени тратить было, мягко говоря, жалко. Каждая секунда проведённая в стенах академии могла быть решающей. Только был вопрос : в её ли пользу? И только Надя могла уберечь себя от стыдного поражения в схватке за новое, гордое звание. Не упасть в грязь лицом, так говорят?       Но в глубине души, хотелось провести день в дали от тренировочного льда. Детский каприз, который стоило бы пресечь, чтобы не разбаловать саму себя. И дальше уверять, что всё ещё будет. А если ты не поработал сегодня, значит поработал твой соперник. Её же слова.       — Неужто Карпов настолько тиран, что не даст тебе выходной? — заливисто рассмеялся Гордеев.       — Вот уж напротив, он даёт мне много свободы, и это непривычно. Эту свободу я всё равно трачу на дополнительный лёд, — Казанцева, слегка нахмурилась, задумываясь о новом тренере, что должен был, подобно Наталье Антоновне отчитывать за промахи, кричать на разрыв аорты и вести к идеальности. Порой казавшейся чем-то запредельным, невозможным.       — Вроде говорят, классный он тип, только звездится много.        — Как по мне, он простой смертный, как и все мы, — Надя пожала плечами, вновь внимая витающий холод, обжигающий лёгкие. Добродушный Григорий Янович излучал только искренность намерений, не давая повода усомниться в своем профессионализме. Проявил доверие, раз смог в первый же день знакомства остаться.       — Ну это как посмотреть. Наш вон, чуть что, обещает разогнать нас всех к чёртовой матери. Но, выхода у него, нет, если не мы, то выкинут его с работы. Поэтому, все добросовестно игнорируют его слова. Да думаю, Янович не лучше, — бредни про заносчивость представителей штаба заставили вдохнуть снова — больше измотано, чем мечтательно.       Возможно, привязанность к Карпову уже пустила корни, если сейчас ей хочется заткнуть правдолюбивого Гордеева любыми средствами. Защищать тех, кто защищает тебя и твою честь, оправдывает перед всеми и каждыми косыми взглядами, ободряюще смотрит. Ободряюще говорит, что золото, с тысячной вероятностью её. Осталось повесить на шею, что будет ласкать атласная лента в цвет триколора.       Всё же, стереотипы о колоссальном различии между спортивным спортом и красивыми завитками на льду есть, и они подтверждаются бегущей строчкой в черепной коробке. Люди, работающие на одном льду, будто с разных планет, разных мировоззрений и ценностей, даже забавно.       — Вы, хоккеисты, работать не очень любите, судя по твоим рассказам, — дежурная усмешка на выдохе, пронзительный взгляд в её вооружении, не поворачиваясь в сторону Гордеева.       — Работать хорошо, но отдыхать по-человечески ведь тоже нужно, верно? Хоккей — это отлично, но толкаться по льду не есть смысл жизни.        Неясное высказывание для человека, существовавшего ради спорта, во имя спорта, в спорте.       — Это странно, когда ты посвящаешь свою жизнь чему-то, но при этом не живешь этим. У меня было по-другому. Я в своем спорте, как раз-таки, и вижу смысл жизни.       И кому, как не ей говорить. Строить из себя философа недоделанного, мол, я дышу только своей работой. Иначе бы еще тринадцать лет назад послушалась Орлову, повесила коньки на гвоздь и читала бы книжки. Фигурное катание являлось бы ей по пятницам по телевизору. Она не стала бы чем-то большим, чем зрителем. Немым, бесправным, способным лишь скудно оценить, не внося правки.       У неё так не было.       — Ну, я бы не назвал фигурное катание спортом. Это ближе к искусству, — Гордеев скептически относился к изобиловавшему красотой занятию. Ну неспортивно это,  когда симпатичные девушки танцуют, тонко скользят и вращаются, больше походя на балерин, актрис, нежели на спортсменок. Слишком грубое название.       Но его слова смогли поддеть чуткие эмоции, спрятанные где-то глубоко, на них же весел громадный замок.       — Ого, а я думала, вы иначе думаете. Что-то типо : «Это бесполезно, неинтересно и переоценено». И многое ты понимаешь в искусстве?       Казанцева широко улыбнулась, глядя кому-то в спину, минуя толпу. Покосилась на Гордеева, хитро сощурив глаза, а он, совершенно спокойно продолжал дальше глядеть за кромку горизонта в стороне.        Она почти стеснительно обвела его контур каймой своих блестящих глаз. Он вызывает на спор безукоризненно. Хочется смеяться до боли в животе.       — Увидев тебя сегодня на катке, начал что-то понимать. Может, я исключение из правил? — лукаво улыбнулся, пока Казанцева прогулочным шагом шла по левую руку.        Да разве подумала бы она когда-то, что они понимают что-то в прекрасном?       — Ты бессовестно сыплешь комплиментами девушке, которую знаешь от силы час.       Надя совсем потерялась в смазанной улыбке, ведь на месте Гордеева хотели бы оказаться многие. Не у всех бы хватило смелости бесподобно льстить — а он не чувствует потребности в огромной смелости, чтобы говорить громкие высказывания. Она ведь — искусство, а он так, неуклюжий медведь с деревянной палкой наперевес. Глеб даже сам не против принять эту нескромную истину.       — Значит, могу себе это позволить. Да и не каждой говорю подобное.       — Это льстит.       — Это правда.       Стрелы двух пронзительных взглядов, лёгкие пули улыбок, чуть приподнятых пересохших губ. Это правда — кристальная, чистая, как озеро гладкая и ничем не потревоженная. Казанцева не чувствует мурашек по коже, щёки не заливаются горячим румянцем, но комплимент засчитан. Считай, шайба  решительным маневром заброшена в открытые ворота Надежды.       Знакомый, чуть обшарпанный панельный дом показался в паре метров. За углом остановившись, Глеб передал сумку её владелице.       — Дальше я сама. Еще раз спасибо за цветы и беседу. До встречи, Глеб.       Казанцева мягко улыбнулась, кивая. На распушившихся волосах медленно таяли крупицы снега, а на нужной улице включались фонари. Зажигались тысячи огней, разжигая тёплый, согревающий костёр, каким согрел её прогулкой хоккеист. Чуть неловкий, искренний, живой. Не совсем похожий на Надю. Семь вечера, уже пора бросить сумку в прихожей и гладить Акселя по расписанию будто. 

***

      Воодушевлённый, полный вдохновения заряд прошёлся быстрой вспышкой, ещё не успевшей погаснуть, пока девушка считала ступеньки под ногами, каких не чувствовала после экспресс-тренировки на льду. Всё в голове, как на перемотке, в ускоренном формате и без лажи. Да, сегодня уже лучше. Сегодня уже привыкаешь. Дальше больно не будет.       Ей нравилась мысль. Нравилось чувствовать себя свободной, вне оков зажатых мышц и бессонниц. Нравилось новое место, что зашивало старые раны, не упоминая прошлого. Пустая парадная с тусклым светом лампы, старая советская постройка. Здесь вырвана страница другого, щемящего. И воздух дует, почти разговаривая с ней так же мило, как сегодня с Гордеевым на Невском.        Нащупав в темноте прихожей кнопку, включила свет. Пыльная люстра зажглась, а из тёмного угла по привычке вскочил аксель, а уже через пару секунд тёрся рыже-чёрной спинкой о щиколотки. Казанцева улыбнулась ещё раз, прокрутила невесомый день в голове снова. Всё анализировать придётся еще ни раз. Ей просто было в удовольствие, предполагать, делить всё на чёрное и белое, сродни с шахматной доской.        Никаких планов на завтра. Только сладкий сон до обеда, тёплое одеяло. Прекрасное слово — выходной.        Даже не скидывает с себя вязаный свитер, сменяя его на домашнюю одежду. Ставит чайник, что оповещающе засвистит через считанные минуты. Травяной привкус на малиновых губах вселяет веру и расслабление. Плюхнувшись на стоявший рядом стул, ей стоило закрыть глаза, но не давая себе уснуть сразу же. Просто понять, что всё действительно не так плохо.        Трель звонка, разрывающего телефонную трубку, трясущуюся на подоконнике. Новая радостная искра рассекла сердце. Они же с Лизой обязательно зареклись никогда не забывать друг друга, ещё ни раз выпить чай в том кафе и поболтать про ледовые успехи.        Казанцева коснулась пластиковой трубки, встречаясь взглядом бликами за окном. Втягивает воздух медленно, довольно, на раз-два-три собираясь услышать бодрый голос Шуваловой, что кинется на неё с расспросами с секунды на секунду.       — Слушаю.       — Ну, привет.       Но воздух выбило из груди, словно откачало мощным насосом, оставив пустующие лёгкие. Голос не её. Интонация не её. Не она. Он. Улыбка бесследно исчезла, уголки губ задрожали, не оставляя ни единого слова в ответ на серьёзное, никому больше не свойственное, «Привет».       Она готова класть трубку, ронять её на пол с грохотом и зарываться в кудри.       Страх.       Да она, наверное, бредит, потому что всё это — неправда. Потому что это он.       В сердце вонзились осколки, налившиеся кровью. Заплатки на нём, разошлись по швам.       Нет-нет-нет…