Мой ласковый и нежный зверь.

      Голос. Бархатный, тёплый. Медовый, отдающий приторным привкусом. Давно прокуренный, ей даже показалось, сейчас она чувствует аромат табака и насыщенного дороговизной парфюма. Голос спокойный, низкий. Подобно штилю, мог усмирить любую бурю, взяв её под уздцы. Голос, ставший кошмаром, летящим на крыльях ночи.       Забыть нельзя вернуться.       С запятой так и не определилась, а распитие чая отложено в дальний ящик. Руки обмякли, в то время, как голова наливалась до краёв свинцовой тяжестью.       И он вновь появился, когда его не ждала даже та, кто, казалось, может ждать вечность. Но у самых терпеливых людей тоже заканчиваются собственные запасы. Иссякают, пропадая позади.        Прошел уже, наверное, почти месяц. Ни одной весточки, на другом конце провода два, исключительно, женских голоса. Ани и тётушки.        Возвращаться к запискам в дневниках стало мучительно. Ведь тогда придётся перелистывать прошедшие дни, натыкаться то ли случайно, то ли назло на слова о нём и неприятно морщиться, отгоняя стайку воспоминаний. В захламлённый ящик, конечно же.        — Ну, привет.       Сколько дней прошло? Сколько дней ему нужно было на молчание?       Ей кажется, она услышала его впервые. Будто всё началось сначала. Прежнее чувство безысходности, а с Пчёлкиным играть в «кошки-мышки» бесполезно, уже не получится. А он всё равно рано или поздно заберет то, что считает своим.       Казанцева — одна из достигаемых мечт. Вполне осязаема. А ему нравилось брать штурмом. Вот так, безмолвно, отличный ход, Виктор Павлович, вы разрушили чью-то едва выстроенную идиллию.        — Привет, — встревоженно. Несчастливо. Тот энтузиазм, бывший ещё недавно, расщепился на молекулы и растворился в воздухе безвозвратно.        У неё руки дрожат. Бестолковое волнение, неподвластное ничему. Ей всё ещё хочется бросить трубку, скатится по стене, обоими ладонями зарываясь в растрёпанные волосы. Но прекратить стремительный поток страданий поможет, наверное, только эвтаназия.       Судорожно, почти безумно, хочется щипками оставить на себе синяки, лишь бы убедится стопроцентно и нерушимо, что происходящее — дурной сон. И Казанцевой давно пора выходить из образа бестолковой скорбящей, перестать слышать голоса, которых нет. Чувствовать то, что уже исчезло.       Его «Привет» подобно выстрелу в воздух. Рассекающему её ясное небо над головой, так неумело сияющему совсем недавно. Безоблачному, не обременённому его появлением, похожему на грозовой раскат.       Без анальгина вырвать эту боль с корнем. А знакомая хрипотца вселяет уверенность в летальном исходе. На счёт три.       — Где пропадаешь? Всю Москву на уши поднял, а ты сквозь землю провалилась. Что за дела?        Пчёлкин, стоя добрых двадцать минут в пробке, нервозно постукивал пальцами по кожаному рулю. Только едет вечером в пятницу, почему-то домой, а не по борделям. Его незнакомый, серьёзный голос слышен так, будто Виктор стоит за её спиной. Обязательно взглядом бурит осуждающе, ведь дошёл до точки кипения, свято не понимая, почему когда-то живая Надя замолкла, и эта тишина между ними даёт сбои.        Вместе с тем, не хотел брать в догадки то, что её последние, оторванные от сердца слова были той самой чистой правдой. Ведь Пчёлкин самонадеянно считал, что достоен был быть поставленным в известность о неких «изменениях» в отношениях.        Именно те фразы, сказанные им только что, она яро желала выпалить ему в телефонную трубку, когда Виктор предпочитал отмалчиваться и игнорировать.        Злость окутала её в плотный кокон. Какого чёрта? И где был, когда хотелось лезть на стену от безнадёжности? Что-то внутри надламывалось с омерзительным хрустом. Тошнотворная ностальгия по канувшим в лету отрывкам памяти. Надя не может позволить себе срываться с резьбы хоть и напускного безразличия.        Надя сильная. У Нади преболит и пройдет, как обыкновенная сезонная хандра.        Только Пчёлкин не слышит этот рваный вздох на другом конце. В нём всё — ей злостно, ей больно, ей несправедливо грустно. Ей было нужно, чтобы её спасли. Вытащили со дна этого ненужного уныния, кинули надувной круг в её адрес, а волны из обид и разочарования не унесли глубоко.       Виктор почувствовал на днях что-то очень навязчиво и прозрачно напоминающее волнение. Куда могла исчезнуть миловидная, донельзя доверчивая девушка средь бела дня? Ныне всё вынуждает сомневаться. Времена слишком тяжёлые, пока еще не вселяющие надежду на хэппи-энд и свет.        Ему нужны ответы на вопросы. Требовательно и бескомпромиссно вытянуть из неё клещами, где затаилась и когда их «прятки» закончатся. Ему, от недопонимания хочется сорваться на крик. Ярость дробила внутренности, разрывая их в клочья.        — Если ты звонишь только ради этого, то я уехала и не собираюсь возвращаться.        Говорить становится тяжело, будто все слова застряли комом в горле и не хотят членораздельно вырываться наружу. Казанцева пообещала себе еще месяцем назад — без сожалений игнорировать эту сквозную рану в себе, уезжать, пока не смогла передумать, не возвращаться, пока гордость не даст трещину.       Она тоже имеет право на гордость. Задирать нос, отворачиваясь в противоположную сторону. Отвечать коротко и как бы невзначай. Позволить Пчёлкину мучаться в догадках, никогда не отвечая однозначно. Только расходящийся по швам ежедневник, знает, как бывает невыносимо.       Она действительно не собирается возвращаться. Не блефует, не давит на жалость, какую не терпит по отношению к себе, не просит поддержки. Пчёлкин, ты был нужен до остановки дыхания, ты был нужен, но раньше.        Только последние встречи выпрямили кривую линию на мониторе электрокардиограммы.       И Надя найдет в себе силы возродиться в прежнюю себя, словно феникс. Умереть, чтобы стать сильнее — звучит безумно. Внутренняя закалка приумножится, титулы в двойном объеме вернутся на место в комнате. Всё, как в розовых мечтах, заброшенных в дальний угол.       — Чё за цирк ты устраиваешь сейчас? Давай, диктуй адрес, я жду. Времени гадать у меня нет.       Всем телом позволил ощутить на себе свою злость сквозь отвратительное качество телефонного разговора. Он закипал медленно, каждое слово отстукивало в висках совсем неприятно. Пренебрежительный тон остудил порозовевшие от волнения щёки Казанцевой.       Пчёлкин пробирался под кожу медленным ядом. Чернилами растекался по венам, отравляя весь организм, отключая здравое мышление и рассудок. И сейчас побочным эффектом стал дрогнувший голос, желание рассыпаться пеплом, унесённым ветром, полностью исчезнуть.       — Не ищи меня. Не жди. Дай мне жить нормальной, спокойной жизнью. Пожалуйста.        Просьба, походившая на мольбу. Надя не попросила бы ни о чем более : только не дай любым напоминаниям о себе вспыхнуть разрушительным пожаром вновь. Только не мучай, забудь о ней так, будто настигла амнезия, и в памяти не осталось места для златовласой девчонки.        — А до этого, что тебя не устраивало, что ты сбежала, сверкая пятками? Неужто тебе со мной было настолько плохо?        Было слишком хорошо, чтобы быть правдой. И Виктор без малейшего труда смог развеять дурман из наивной симпатии, по щелчку пальцев разрешив болезненным отголоскам пустить корни под рёбрами, ломая их бесцеремонно.       — Мне не было плохо, до поры до времени. Но я решила, что нам будет лучше порознь. Прими это и сбрось трубку, я очень устала. Иначе это сделаю я.       Она безмолвно просила его остановиться. Вжать мысленные тормоза в пол, пока не занесло на поворотах. Ей будет лучше. Ведь они, будто на клеточном уровне не подходили друг другу так точно и невозможно с самого начала. И он найдёт себе другую. Кто будет готова принять любые правила, играть с ним в такт и биться в трепетном удовольствии. А Наденька в мыслях всплывать будет разве что иногда (если будет вообще), вызывая смешок, ведь была не более, чем приятное продолжение вечера.        Она же будет дальше бороться за свою жизнь. За такую нужную карьеру, как мечтала в детстве, просматривая кассеты с фигурным катанием. Будет пить по вечерам не крепче, чем чай и верить в любовь, как в романах классиков.       И все, вроде, останутся в выигрыше.        — Ого, этими заявлениями ты ранила меня в самое сердце. Прям сейчас пойду поплачу в подушку, — Пчёлкин едко хмыкнул,       —  Казанцева, чтоб ты знала, пока мне что-то нужно, ты расскажешь мне всё и не отвертишься, — с присущей ему твёрдостью и уверенностью, Витя продолжил медленно, словно давая обдумать каждое слово, вместе с решением, рассказать утаённое или нет. Наглость переходила все начертанные границы.       — Вроде, взрослая девчонка, а разводишь детский сад на пустом месте.       Он снова в азарте, погоне за ощутимым контролем держать всё в своих умелых, крепких руках. Ими он пересчитывал долларовые купюры, подписывал дорогостоящие контракты, обогащая себя каждым стратегически выстроенным шагом, доводил до мучительного экстаза. Казанцева старается не вспоминать деталей.       — Я ничего тебе не расскажу. Тебе до этого, по-моему, было плевать, так что сейчас произошло? — и правда, что? Пчёлкин не посчитал нужным дать ответ на самый важный вопрос. Его отстранённость громила, всё, что было между ними.        Гулкое, долгое молчание.        — Сейчас мне не плевать. И я предлагаю тебе сдаться. Надюш, милая, будь умницей и дай знать, где ты есть, и я приеду в ближайшее время, — услышав взволнованный голос Нади, Виктор глубоко вздохнул, наконец, смягчился.        Он переживал. Тщетно скрывал это в поведении с друзьями, всё так же безрезультатно пытался не идти на поводу у собственных ощущений, делавших его уязвимее, чем он привык себя чувстовать. Прямо сейчас уговаривая Казанцеву довериться ему снова. Как с маленьким ребёнком, понемногу выпытывал информацию.       Ласковое обращение к себе не дало ожидаемой реакции. Распалило потяжелевшие веки, заставляя щипать предательской влагой слёзные железы.       — Я просто хочу, чтобы ты понял, со мной всё в порядке. Ко мне не нужно приезжать, и знать о моём местоположении тебе тоже необязательно. Я последний раз прошу оставить меня в покое. Ты сделал достаточно!  — жар под кожей щёк обжёг безудержным пламенем. Говорить становилось тяжело с каждой сказанной фразой.       Нутро Нади пронизывали медленно упивающиеся эмоциями кинжалы. Её голос дрожал, вызывая вибрацию всего, что окружало. Сердце билось до победного, и, казалось, ещё чуть-чуть и можно будет записывать время смерти, ставить заключения и накрывать худощавое тело белым полотном. Было достаточно, сыто по горло иллюзиями о мирной жизни. Тихой, ненарушимой ничем. Ничего не могло сломать то, что веяло в воздухе между ними. Раскаляло лаву, плавило её и лилось на гладкую кожу Казанцевой, и чуть более грубую Пчёлкина. В нелюбви всё это заканчивается стремительно быстро. Она утопала в этом. Он же умело выкручивался из каждого момента. Выпутывался из крепких нитей, коими Надя пыталась вплотную окутать его.       Но он сам порвал эту непрочную связь. Уходил, давая время на разгадывание загадок, которых он подбрасывал, подобно дров в потрескивающий костёр. Не давал ответов, рассчитывая на эрудицию и проникновенность Наденьки, что хотя бы пару минут в день была его. Но никогда больше.        И как она оказалась здесь, без него? Среди обшарпанных стен постсоветской многоэтажки, в груде хаотично валявшийся вещей, до которых руки, почему-то, не доходили.        Сейчас, он телепатически молил вернуться, еще сам не понимая до конца зачем. Не находил оправданий для очередной прихоти. Но так хотел, чтобы она снова, на секунду хотя бы, сверкнула звёздами в глазах именно ему.        — Надь?       — Я не могу так больше!       Слова длинным эхом застряли в небольшой кухне.       — Сука… — короткие гудки, телефон отключился. Тишина, звучавшая куда ярче, громче, чем звук пролетающих на высокой скорости машин, нарушающих правила движения. Пчёлкин пробормотал ещё что-то обязательно ругательное и нецензурное, хлопнув по рулю. Сзади сигналили, он вообще позабыл о том, где он и какие планы его ждут дальше. Будто стая мыслей резко упорхнула и покинула взбудораженный рассудок, посчитав нужным оставить его хозяина одного сейчас. Витя поспешно вжал газ, слегка вывернул руль, выезжая на другой путь.       Лучше напрочь лишиться голоса, осипшим им хрипеть ещё недели две, и она знает, что так будет. Зажмурившись до дразнящих поплывших искр перед глазами, некогда спокойная, обделенная резкостью и пылким нравом, она швырнула трубку в тощий холодильник, совершенно неповинный в их сложностях. Бездушной технике было абсолютно плевать. Но ей — до надрыва в глубине себя, удавалось падать ниже и ниже.        Она пыталась быть счастливой здесь, среди всего неродного, незнакомого. Только своенравный Виктор мог вынести приговор её благополучию здесь. Оставить её рыдать в голос, сжимая ткань белоснежной блузки и смахивая лезшие в глаза пружинки волос.        Казанцева медленно коснулась пола, промерзшего, будто и не бывшего согретым когда-то вовсе. Скатывалась по стене с обоями витиеватого узора, выгоревшими напрочь. Это была её не первая ошибка. Не нужно было это вообще начинать. Возможно, сейчас бы пошла по городу гулять с красивым хоккеистом, ещё не до конца доверившись ему, но зная, что упустит момент острой боли, переломный момент.        И она заревела, наверное, правда в голос. Впервые за все это время вдали от дома. И этот крик мольбы он не услышит больше, к счастью. Ему вообще лучше не знать этого чувства, и как без него порой бывает глупо, совсем по-дурацки, абсурдно неприятно. Да так, что хочется содрать кожу до крови, веря в то, что даже это принесёт меньше страданий, чем то, что кружилось внутри, меняя сознание.        Почему мы потеряли друг друга? Ответ был тривиальным. Она знала его, будто выучила наизусть, выписала на форзац своего ежедневника и много-много раз обводила синей пастой.       Ведь он никогда не спрашивал, что она чувствует. О чём переживает, как радуется и как хочет человеческого спокойствия, завидуя людям, познавшим это самое блаженное ощущение сполна. Ей хотелось иметь право на интерес вне общего удовлетворения от жгучих ласк. Не испытывать безответности, думать, что может хоть на малюсенькую капельку заслуживать главного признания, вытеснявшего всё остальное.        Как же не хватает его. Всё, что видела в нём, всё, что чувствовала и так хотела продолжать до беспамятства. Плюшевого зайца, поселившегося в комнате, подаренного им когда-то, она так и не решилась выбросить.        На подвижные от истерики плечи смотреть можно было только с сочувствием и бессилием. Надя, уткнувшись в колени, обтянутые синими джинсами, пачкала их слезами, смешанными с растёкшейся тушью, что пару часов назад стойко держалась и украшала густые ресницы. Приказывала себе строго, вполголоса, прекращать это немедленно. Но чувствам, так, без всякого спроса показывавшимся наружу было всё равно. Им не были страшны приказы, жёсткий тон и законы, которые выписывала Надя самой себе.       Чувства, не исчезающие бесследно. Заполняющие шрамами тело. Чувства, которые не откликались ему в его чёрством, потемневшем сердце.