Мой ласковый и нежный зверь.

      С того дня прошли только пару суток — только вот время медленно плыло, как назло растирая болезненные воспоминания по черепной коробке. Отголоски прошлых рыданий на полу продолжали укоризненно твердить о том, насколько больно было пообщаться с мужчиной, который совсем недавно нашёл в своём плотном графике время, чтобы вспомнить некую Надю.        Каждый глубокий вдох, в плещущем через край желании про запас надышаться холодным воздухом, отныне отдавался только эхом сдавленности под рёбрами. Внимать кислород становилось мучительно. Сидеть здесь, в академии, на пластиковых трибунах, тоже.        Сегодня Надя основательно собирает себя по осколкам, склеивая их неуловимой удачей на тренировке. И вида, как обычно, не подаёт, что внутри всё давно сломлено, да так, что не восстановить никаким «супер-клеем». Она уверена больше, чем на сто процентов — нет лучше душевного лекарства, нежели множество усердной работы над собой и своими навыками. Падать на холодный лёд всяко менее больно, чем чувствовать удушающую моральную тяжесть.        Они с Григорием Яновичем медленно проезжают который круг на белёсом катке, тренер разбавляет всю напряжённость Надиного бытия беседами обо всём. Так правда легче — тешиться разговорами о прошлом и ближайшем будущем, но никак не затрагивать настоящее, словно эта тема, самое, что ни на есть, табу, о котором принято сдержанно молчать.       — Эту академию я открыл ещё десять лет назад. Хотел, чтобы талантливые люди тренировались под моей эгидой. Чувствовал, что могу дать им то, что им нужно — напутствие, — Карпов вдумчиво рассекал пустующее помещение чуть сощуренным взглядом, пока Казанцева небольшими рывками с усилием поспевала за ним.        Всё в нынешнем тренере выдавало некую лёгкость. Он совершенно непринуждённо проявлял инициативу в новых начинаниях, помогал чувствовать лёд по ногами и силу в собственных руках. Одним взором говорил то, что обязательно нужно было услышать, понять и сделать. Без криков, с спокойной уверенностью делал своё дело, не давая никому и повода усомниться в своей правоте.        — Я не сомневаюсь, что вы сделали многое для спорта. Вы — мастер. Наверное, без таких, как вы и Наталья Антоновна, наше фигурное катание не продвинулось так далеко, — Надя совсем мечтательно скользит, иногда с тенью уважения и неприкрытого восхищения глядит на Григория Яновича, что совершенно владеет коньками несмотря на то, что уже давно предпочитает быть по ту сторону борта.       — Наденька, ты мне льстишь, как обычно, Ведь больше половины успеха зависит напрямую от самого спортсмена. И, кстати, как там Наталья Антоновна? По прежнему строга, но справедлива? — Карпов усмехнулся краешком рта, с задорностью смотря перед собой.        От одного упоминания бывшей наставницы в душе встрепенулись старые воспоминания. И теплота лишь некоторых встреч, её почти неслышный смех, который Орлова тщательно скрывала от постороннего слуха, ведь давно пообещала себе не выходить из образа по-настоящему железной леди. И последние объятия вперемешку со слезами Казанцевой, их просто невозможно было сдержать, и женский терпкий парфюм, навсегда оставшийся в памяти.        Жизнь состоит из череды встреч и расставаний, но к последнему никогда не получается подготовить себя. Оно ждёт нужный момент, когда удасться застать врасплох. Сбить с ног, оставив ещё долго переосмысливать. Правильно ли на этот раз?       — Да, она никогда не изменяет себе. Сколько я с ней работала, она не менялась. Сейчас, может быть, так же — много возмущается и ведёт к олимпу уже других звёзд.       Детская ли ревность? И кто сейчас на её месте? Кто катается на её льду в московском «Ледовом», кого Наталья Антоновна щедро осыпает критикой и жестами дополняет сказанное. Кого сейчас она хочет видеть первой?       А ведь когда-то, Орлова могла с лёгкостью невесомой заменить мамину заботу, напомнить надеть чёртову, глупую шапку и не засиживаться на холодном полу у грани, отделяющей от катка. Но Наде понемногу, по паре мелких шажков в день, начинает проясняться то, что она, кажется, почти сепарировалась от её строгого тона, от каждого слова, адресованного ей. От холодной, отстраненной заботы.       И теперь Казанцева заручилась новыми ресурсами, которыми была в праве пользоваться в собственной выгоде. У неё — Питерский свежий лёд, Янович со своим заливистым смехом и по-истине аристократическими повадками, новое будущее в нежных ладонях и всё-всё впереди. Так равноценно обменяно на прошлое. У Орловой — малоперспективные москвички, горький кофе и отчёты, наверняка, разрисованные узорами в порыве сорванных нервов. Своя дорога, и Бог ей судья.        И эти мысли, которые точно никому не будут известны. Надя вообще, не любит делиться своим, наболевшим.       Слова, произнесённые только что фигуристкой, вызывают усталую усмешку, украшающую линию тонких морщинок на мужском лице.       — И я не удивлён. Когда-то нам приходилось выступать на одном льду, так давно это было. Тогда ещё я не собирался в Чикаго, а Наталья не бросила карьеру после серебра на чемпионате мира.       — Вы жили в Америке? — Надя, удивлённая подробностями прошлого, заинтересованно вскинула глаза на Карпова, что с удовольствием предавался воспоминаниям о красивом городе, беспечной молодости и жизни, что была где-то дальше фигурного катания. Узнавать этого таинственного человека было приятным развлечением в перерывах между тренировками.       — И такое было.               — Вот бы мне сейчас уехать. От всего навалившегося. Но я так скучаю по семье, что не знаю, получилось бы у меня?       Надя, чуть притормозив кончиком лезвия, сбавляя и без того медленный темп, утомлённо прикрыла веки. Уехать гораздо дальше, чем в Санкт-Петербург. Навсегда. Мысль, как заезженная пластинка заманчиво вертелась в голове. Не предлагала осуществления, дразнила, ведь сейчас другого маршрута, кроме как от дома до академии не предоставлялось. Оставалось только терпеливо ждать, когда все новые, неизведанные дороги будут открыты для неё.       От всего навалившегося. Всё, что совсем недавно взгромоздилось на хрупкие плечи, всё новое, не опробованное, обещающее поспособствовать победам и той долгожданной белой полосе жизни. Сбежать — чтобы больше никогда не познать горечи разочарований, начинать новую страницу жизни, без сожаления выдрав прошлую. Может даже, начать выступать за другую сборную, примкнув к изворотливым, и иногда казавшимся, непобедимым японкам или американкам.        Какой бред. Надя покачивает головой, словно пытается смахнуть с себя неверные мысли.        — Опять депрессуешь, Надь? Ну-ка? Это по какому поводу?        Улыбка Карпова озарила помещение, словно тысячью новых лампочек, горевших ярче обеденного солнца, желавших показать себя во всей красе. Наде приходится соврать, и это так надоедало. С силой выдавливать улыбку, чтобы не казаться совсем удручённой происходящим.        На это есть всегда действенная отмазка. Никогда не подводила и внушала нужное доверие.       — Переживаю за чемпионат. Надеюсь, не травмироваться и взять новый титул.       Согреть себя мыслями, что преуспела в чём-то. Будто этот холодный металл, скупо обнимающий шею может сделать её жизнь на процент лучше. Будет нужна тренерам, сборной, которую захватила своими былыми успехами, поднимая ими планку выше дозволенного с каждым сезоном. И делать каждый раз больше, чем когда бы могла подумать. Идеальный план.       — Ты явно умалчиваешь о чём-то. Такие заплаканные глаза не о соревнованиях думают. Я не буду лезть в душу и выпытывать что-то. Но тебя ничего не должно сейчас сбивать с толку, — посерьёзнел Григорий Янович, скользнув голубыми глазами по контуру Казанцевой. Как раньше, с тёплым и искренним беспокойством.       — Вы говорите, как Наталья Антоновна. Это пробивает на ностальгию, — Надя по-доброму усмехнулась, встретившись взглядом с тренером. Карпов незамедлительно ответил шуткой, разбивая лёд меланхолии, витавшей в воздухе.       — Хорошо вживаюсь в роль?        — Отлично.

***

      Петербургский, типично забитый до отказа людьми, бар. Надя не знает всей атмосферы сполна, в подобных заведениях появляется крайне редко, в качестве исключения из правил — когда знакомые уж слишком настойчиво требуют составить скудную компанию. Лучшего места для безудержного отдыха во все тяжкие найти было бы сродни иголке в стоге сена. Надя перечёркивает лишние мысли перманентным маркером, желая заполнить пустоту чем-то, но не градусным. Чтобы не разъедала внутри тоска, не били набатом неприлично громкие мысли о желании сбегать дальше, чем может представить, когда в дикой агонии хочет спрятаться в самом укромном уголке либо собственного сознания, либо красивого города.        Петербург слишком подходил на роль сокрытого убежища, где можно со спокойной душой переждать все бури невзгод, противоречивых дискуссий с самой собой и переживаний о недостающих баллах. И настроение под вечер порадовало — подозрительно хорошее, словно с подвохом, что будет заключаться в чём-то безобразном.        Казанцева чувствует, как бьет по вискам орущая музыка через кафельные стены уборной, когда контрольно и заключительно проверяет наличие карамельного цвета блеска на губах, молясь всем богам, чтобы тот не смазался небрежным жестом. Тусклое освещение холодных ламп, что потрескивают, со всем рвением пытаясь перекричать хиты из громких динамиков, лёгкий цокот женских каблуков и разговоры девушек, обсуждающих всё : от модного цвета лака для ногтей до собственных охламонов-парней. Всё слилось воедино.        Как глоток свежего воздуха, нужно было иллюзионное чувство свободы. Даже если оно заключалось в танцах под мотивы с радио, душных стенах и ночном покрове.  Жгуче-красный свет застилал всё перед собой кровавой пеленой. Глеб точно знает места. Что восходят ото сна с закатом, как в мафии, этот город просыпается не раньше семи вечера и живёт по своим законам. Здесь отчаянно веет вседозволенностью — кричи заученные текста песен, танцуй, пока не перестанешь чувствовать ног, пей с горла, пока не сможешь стоять на них же.       Надя пьёт кислый апельсиновый сок из трубочки, поглядывая на довольного Гордеева, что льёт в крошечную рюмку водки до краев, но явно обделён компанией.        — Матч-то вроде товарищеский, а всё равно коробит. За встречу, в общем, — парень опрокинул содержимое внутрь, заставив одинокой струйке алкоголя стечь из уголка губы, — Ты тоже подтягивайся, — кивнул на ещё одну рюмку, что тоскливо пустовала.       — Не боишься, что завтра с похмелья шайбу пропустишь? — Надя с вызовом улыбнулась, щуря глаза и оглядываясь по сторонам. Будто готовилась к неожиданностям — всё так гладко не может быть. Недоверие лилось в крови вместо спиртного, только вот не давало эффекта расслабления.       — Не-а. У меня орлиный глаз.       Зелёные глаза напротив бликовали алыми огоньками от здешнего освещения. Острые скулы, чётко обведённые тенью, казались еще острее. Гордеев незатейливо покрутил пальцами рюмку. Хватило того, что он сверкнул искрами, блеснувшими в зрачках, подмигнул, и Казанцева улыбнулась шире. Склонив голову чуть вбок, лёгкая прядка, обрамляющая овал лица, качнулась, и Надя теребила ее сквозь пальцы, слегка оттягивая и наблюдая, как та быстро возвращается в исходное положение. Ты играешь.        Наде было о чём делиться, разговор был неторопливо продолжен, хоть и не без сложностей — музыка била по старым динамикам слишком нещадно.       — Меня Григорий Янович депортирует назад в Москву, если я облажаюсь. Как-то кочевать с места на место за считанные недели до чемпионата неохота, — помешивает сок лёгкой трубочкой, опуская глаза и рассматривая ярко-оранжевый цвет. Неумело шутит, не смеясь в голос, но с невесомой улыбкой глядит в пустоту, головой покачивает. Обратный отсчёт в голове подходит к концу, шестерёнки его завершают ход, остается только оповестить о скором соревновании звонким колокольчиком.        Сколько ещё осталось — да нет ничего. Рукой подать, переставая считать часы в днях, будто может прибавится ещё один, давая последний шанс встать на коньки ещё раз или как минимум изнурять себя тренировками в зале. Отличная форма ещё никогда не была лишней. И даже совершенство может совершенствоваться.        — А я тебя понимаю. Уходить от первого тренера тяжело при любых обстоятельствах. Считай, это первый человек, который в тебя поверил. Ну, типо, душу вложил. Ну, типо, помнит тебя еще на нуле. Да и ты лучше этого человека, вроде, и не знаешь. А потом уже становится с этим проще : ходишь от одного к другому, выбираешь с кем больше нравится, кто готов дать тебе то, что ты ищешь. Я даже не вижу в этом ничего такого. От всех берёшь понемногу и в итоге становишься самостоятельной единицей.       Надя смотрит на его активные жесты в перемешку со смелыми, по её мнению, словами, совсем с детским интересом. Ей так нравится заходить чуть глубже, узнавая новых людей с разных граней и ракурсов, да никогда не надоедает. В серых, синеватых глазах цвета спокойного озера, плещется и переливается убеждение в том, что Гордеев, в прочем-то, человек простой — не зацикливается, не любит меланхолию, с которой Казанцева рука об руку неразлучно, и не видит ничего зазорного в новых лицах. И с рвением хочется идти дальше, видеть в нём больше, чем раньше. Складывать, как пазл, чтобы разглядеть полную картинку.       — Только я сбегать не собиралась. Другого опыта мне не нужно было, сейчас я, по сути, невольница ситуации. Работаю с Карповым — хорошо, отлично. Нет — придётся уходить. Другого выбора относительно моей работы нет.       Непривычно грустным был последний выдох в разгоряченный воздух. Надя мечтательно окинула взглядом заполненное до последнего квадратного метра пространство. Люди беззаботно наслаждаются каждый свою свободною жизнью, не обремененную удушающими переживаниями. И ей сейчас не стоило бы думать о том щемящем, неизвестном. И не будет, только поправляет топ без рукавов, нелепо сползающий с груди, о котором позабыла, оставив скучающе прохлаждаться на полке без дела. Мысленно, финально отказывается в последний раз от алкоголя, настырно предложенного Глебом и настраивается танцевать так же, как и те люди.  В конце концов, пустить на самотёк бесполезную тревогу, что уж слишком злоупотребляла полномочиями. Отпустить разом, оборвав толстый, уже чуть протёртый канат         — Яновича я близко не знаю, пересекался несколько раз перед тренировками. Ну, и, если честно, подглядел одним глазком вашу работу. Он, обычно, как творец ищет свою музу. И, типо, в тебе нашёл её, наверное. Давно мужик таким вдохновлённым не был, может всё нормально?              «Может всё нормально?» — эхом донеслось будто тысячью новых голосов. Может.        — Я даже не знаю. Он знает толк в спорте, но мне нужно освоиться. Я отойду, надеюсь, не потеряешь меня, — Надя стремительно поднялась с барного стула, лишний раз одёрнув короткую юбку, проклиная саму себя в тысячный раз за то, что позволила себе надеть настолько неудобную в носке вещь. И какова была дерзость перед самой собой — щеголять откровенными вещами, зазывая новые, желательно, приятные изменения в жизни, будто треск старой, дышащей на ладан страницы жизни уже слышится под ухом в такт музыке. И Надя была властна над собой, ей можно всё, хотя бы эту ночь.

***

      Красный свет не призывал останавливаться. Он будто бы был сейчас той самой, тёмной стороной, которую Надю опасливо обходила за километр. Какой призыв. Словно неряшливым жестом пальцев манил погрузиться в эту пучину из неясных танцев, от которых не смел отказаться никто, запаха спиртного и ажиотажа.        Казанцева, как перед судьбоносным стартом глубоко выдохнула, выпуская весь прежний запас воздуха наружу, витать здесь и адаптироваться к новой обстановке. Вместо него — надышаться, опьянеть спёртым кислородом, пахнувшим сыростью, развязностью и чужим одеколоном.        Сначала медленно, потом, отпустив мысленные тормоза, разом. Музыка с каждой секундой казалась всё более подходящей под танцы. Да, танцевать под зажигающие мелодии хотелось всё больше и больше. Будто мизерный моторчик внутри всё быстрее ускорялся, подначивая двигаться раскованнее, не оборачиваться по сторонам бессмысленно, представляя себя в сольном одиночестве без липких взглядов по спине. — Останься со мною ещё несколько минут. Я знаю, под утро часы бешено бегут. Посмотри в глаза, я хочу сказать, Я забуду тебя, я не буду рыдать, Я хочу узнать, на кого ты меня променял?       И, кажется, есть желание, которому стоит исполниться первоочерёдно. Забыть его, затаптывая в пыль под ногами все касания по поблёскивающей белой коже, с каждого открытого участка кожи смыть красующиеся его отпечатки. Пчёлкин, тебя больше нет. В её жизни она не оставляет даже самого ничтожного клочка для его персоны.        Она скучала. Так сильно ныло сердце, выло, раскидываясь истошным криком по пустой квартире, которую Надя мерила шагам ежедневно, интуитивно ища спасение среди холодных стен. А сейчас выливает на раны смазанные телодвижения, что слегка задирают её бархатный, поглаживающий тело, чёрный топ, купаясь в глубоком омуте алого света. А сейчас, уже даже не больно. Наверное, отлегло, будто стакан ядрёного, кислющего апельсинового сока и несколько знакомых мотивов дали второе дыхание.        Короткая юбка, открытый топ, ботфорты и высокий пучок, с неизменной кудрявой спутницей-прядкой, что подрагивала навстречу музыку, проскальзывающей сквозь толпу людей — и всё в её вооружении. Она сегодня так красива, и образ не портит даже назло всему стёкшаяся губная помада. И возродилась снова, и каждый раз всё лучше, увереннее — невидимые крылья феникса загорелись янтарным приятным пламенем, согревая Казанцеву изнутри вместо лишней рюмки сорокоградусной.        Ей казалось, что испытываемые чувства тогда, в Москве — её потолок, и лететь, рваться куда-то бесполезно, некуда. И, наверное, правильно, что она ошиблась. В руинах прежней себя не отыскать новый ключик к свободе из позолоченной клетки. И свою боль спрячет, она испарится скоро, оставив только смутное воспоминание, что пока, всё ещё, может неисправно заискрить в чутком сердце. И чем больше прошлых дней всплывало в голове, тем больше Надя отдавалась этому разгорающемуся порыву в рукоплесканиях, движениях в ритм звучных песен. Ветлицкая пела правильно. 

— Я забуду про всё, что ты говорил,

Я верну тебе всё, что ты подарил.

      Ей вдруг стало интересно, просто так, невзначай : где же он сейчас? Так далеко и в то же время запредельно близко к ней. И с большей вероятностью, тоже в клубе, новые девушки в его жизни прилипают к его горячему телу, он осушает бокал, потом ещё один, провожая очередной неудавшийся день. В полупьяном бреду вызывает такси, теряя спутницу этой ночи в толпе, теряя в сознании и ещё больше теряя  здравый рассудок.       Тебе сейчас весело? Или настолько злостно, что хочется рвать волосы на голове? Или незнакомо тоскливо?       Надя больше танцует. Бёдра, обтянутые плотной твидовой тканью, быстрее покачиваются под ныне чересчур известную песню. Она отпускает всё : от первых секунд не задавшегося знакомства, как он нахально спрашивал её имя и шутил, а она смущённо, озадаченно смотрела по сторонам, ища подмогу. До последнего поцелуя, подписи на заявлении и хлопка дверью в его кабинет, в котором они когда-то делали что-то из ряда вон выходящее. Сладко тянущее низ живота, влажными губами скользящее по коже, порывистые движения внутрь, и первый громкий стон.       А теперь я тебя забываю. Пытаюсь вытравить твой образ из головы, всеми силами отпустить тебя. И тебя нет, не будет.       Белые блики ложатся на глянцевые губы, красный свет обнимает со спины, пока Надя приподнимает руки, закрывает глаза, чувствуя пустоту перед ними, что больше нет ни одного намёка на его силуэт напротив. Она напевает эту песню, как мантру одними губами, устойчиво веря словам певице из аппаратуры. Её ягодный аромат пушистых волос будет дурманить других парней. Наверняка, тех рослых хоккеистов, соседей по льду. Гладкая кожа, пушистые, чуть опущенные ресницы и приоткрытые пухлые, медовые губы — поставив на кон её нежные черты, мелодичный голос и всё, что она могла ему позволить, проиграл всё.       Его малыш медленно забывает о нём. Витя Пчёлкин, доволен ли ты финалом?       — Бля, я покурить выходил,       навеселилась или продолжаем дальше? Я бы съездил на набку, там красота вообще…       Гордеев появился на горизонте, словно почувствовав, что нужен был сейчас Наде. С завидной ловкостью лавируя между людьми на залитом светом танцполе, он быстро оказался рядом. Успел помахать нежданному знакомому по другую сторону толпы, расталкивал людей и смотрел только на казавшуюся совсем одинокой Казанцеву, пестрящую своей непосредственной красотой на фоне «массовки».        Она рассматривала его, не стесняясь. Взъерошенные волосы цвета кофе с молоком, зеленоватые глаза, оттенком так напоминающие мяту — в нём невозможно было зрительно найти недостатки, будто всё играло в его пользу. Идеальная белая футболка, а на руках покрасневшие синяки от «поражений» на играх, серебристая цепь, обласканная блеском стробоскопа. Надя улыбнулась ещё раз — необъятное, такое неясное чувство удовольствия, что накрыло штормовой волной ещё больше, чем до этого. Она не помнит, когда в последнее время чувствовала такую эйфорию, она казалась книжным вымыслом, мифом и чем угодно, лишь бы не правдой.        Непринуждённое движение навстречу — между ними меньше метра, Надя не считала, просто шла по внутреннему зову, точно что-то вело её наперекор всему — людям, слившимся в одну плотную массу, тёплому, тяжелому воздуху наперекор обстоятельствам. Крошечный дьяволёнок на девичьем плече заметно встрепенулся, одобрительно закивал, подгоняя ближе, торопил её.       Пока не хватило сил одуматься, придти к разумному умозаключению и выводу, прильнула к его губам. И как быстро меняются картинки — недавно он — тот , кто не сумел произвести впечатления «вау», своим простодушием и напористостью отталкивая, какой-то там нападающий какого-то там клуба, сейчас — Надя поцеловала парня, своими мягкими губами благодаря за этот вечер удовольствия и блаженного настроения. Наградила за оказанное внимание, каким он одаривал её сполна.        Больше нет лишних сантиметров, отделяющих фигуристку и хоккеиста формальной дистанции ради. Гордеев точно уже продумал этот план «Б» в голове, в который могла вылиться каждая их встреча, только Надя момент оттягивала, разбираясь с собой дома на кухне с остывшим чаем. Гранд-финал их выхода — Глеб промёрзшими на улице ладонями, от пальцев всё ещё исходил ощутимый запах табака, обхватил лицо Казанцевой, притягивая за собой.        Не желал терять и секунды. Слегка обветренные губы беспощадно терзали её, Надя, не растерявшись, продолжала то, что совершила по прихоти своего внутреннего голоса и была довольна собой : её с великим рвением целуют в губы, заботливо заглаживая языком нёбо, будто через поцелуй на вкусовые рецепторы лениво стекает сладкая карамель. Она нужна. Кто-то так хочет её внимания.        Надя, робко устроила руки на его спине, прижимаясь крепче, стремительно растеривала былую импульсивность, начиная корить себя за спешку. Но Гордеев молча нашёптывал, что всё это было правильно. На его губах горечь водки, мятной жвачки запах, что никак не перебивал никотин, на её — апельсиновый привкус, сладкий запах то ли земляники, то ли малины от белоснежной кожи. Сладко.        — Смело, — хоккеист не желал отпускать, всё ещё держа руку на нежной щеке, ненавязчиво погладив. Несмотря на мороз и минус на градуснике, его голос непривычно тёплый. Он улыбнулся, протягивая гласные, поощряя каждое движение Нади для него, — Успела всё же выпить без меня?       — Поцелуй меня.       Она перебила его нетерпеливо. Требовательно. Она смотрит в пустоту, будто не замечая его. Её серьёзный тон заставил усмешки сойти с его красивого лица, созданного для того, чтобы сиять необузданной радостью. Просто сейчас так хотелось перебить мысли в своей голове кем-то, застлать внутренности ощущениями другими. Музыка ударила громче, приказывая Гордееву нырнуть в этот омут с головой.       И в этой просьбе он не мог отказать. Даже не думал. Не думал срывать стоп-кран. Его губы с большим остервенением сомкнулись на её, таким нежным, как свежий зефир. Не остановимся.       Надя сама так решила.