Мой ласковый и нежный зверь.

      На трибунах ледовой арены неизменно холодно. Пришлось заручиться тёплым пальто, в которое, Надя зарылась с головой, укрываясь, как мягким пледом от нестерпимо холодного потока ветра, блестящим в свете многочисленных ламп термосом с чаем, и шарфом с эмблемой хоккейного клуба, заботливо подаренным Гордеевым.        Обстановка за бортом катка накаляется, вплоть до летящих искр в виде стружки снега, поднимающейся с каждым резвым толчком лезвий массивных коньков. Последние несколько минут. Надя, вникнувшая в правила игры от силы на половине игры, внимательно изучала команду Глеба, безошибочно определяя только цвет формы нужных игроков. Иногда, совсем не понимала, где стоит радоваться, а где, как вечно недовольные мужчины-болельщики отстраненно выдыхать, покачивая головой.       Все нападающие и защитники были похожи до невозможности. За маской лиц не отличить, и силуэт Глеба почти вслепую приходится искать среди толпы, увязавшейся в жестокой схватке за противником, уверенно увиливающим с шайбой на льду.        Глебу только закончить этот матч с гордой победой и поднятым кверху подбородком от собственного самолюбия, поставив всех и каждого из соперников на колени. Наде бы порадоваться, наконец-то, уловив заветную шайбу на пути к чужим воротам.        Казанцева слышит его духи на синем шарфе. Плотная ткань прилегает к горлу, защищая от прохлады. Да уж, когда, находясь в пределах катка, не двигаешься, замерзаешь куда быстрее, и, кажется, ещё немного — покроешься тонким кружевом инея. Но сейчас, она не обращает внимания ни на покрасневшие ладони, спрятанные по карманам, ни то, как тяжело дышать.        Секунды сыпятся, как песок сквозь пальцы, но ещё быстрее, когда тяжёлая шайба стремительно летит по выстроенной траектории под целостным контролем Гордеева. Хоккеист на своем тернистом пути обматерить неуклюжего противника, отправив одним толчком локтя к воротам собираться с улетучивающимися силами, пока он бережно, но всё так же нацелено и стремительно ведёт матч, казавшийся, на грани руин поражения. Совсем безнадёжным и обречённым на горечь провала.        И Надя от волнения, взбунтовавшегося под кожей, в трепетном пульсе, заломила руки не впервые за последние полтора часа. Будто там, на льду, но без неё, решается чья-то судьба. Что-то одним рывком отделит прошлый день от настоящего, несмотря на то, что соревнование не несёт особой важности. Не имеет ни мирового масштаба, ни медали, за которые Надя втаптывала конкуренток, равняя с пылью и крошкой подтаявшего льда.       Ну же, ты можешь!       Гордеев мог всё. Размашистые возможности помогали преодолевать полосы препятствий этой жизни одну за другой, перескакивая сквозь витиеватые преграды. У него была цель, и громогласное : «Нет» всем слабостям, спрятанным уже давно и безвозвратно за громоздкую амуницию хоккейной формы. Он мог всё в трёхкратном объеме, пока Казанцева верила.        Долговязые юноши в ярко-синей форме отставали, возлагая великие надежды на лидирующего «капитана» команды. Одним лишь взглядом изумрудным Гордеев окинул каждого без исключения, без слов и жестов показывая, что берёт это на себя. В голове спонтанно, навязчиво всплывали заржавевшие весы : а стоит ли? А может заносчивый владелец номера «3» сможет отвоевать победу?       Надя посылает ему лучи искренней поддержки. Ведь она порой нужна до потери пульса — просто вдыхать чью-то слепую веру до головокружения. Просто чувствовать, что кто-то скрещивает пальцы за тебя, как это делает она, считая секунды. Это либо громкое «ура», либо прикрытые веки разочарования. Она знает, что это такое.       И смотрит сейчас, в куче парней высчитывая его номер на широкой спине. Словно силой мысли хочет помочь.         И от волнения забыла про холод. Жар к щекам прилил и затмил всё вокруг, но не громадную лужу застывшего льда.       Чёткий, какие только бывают, наверное, в фильмах, манёвр и прорезиненная шайба врезается в ворота, будучи упущенной вратарём. Счёт 2:1, победа, ясная и молниеносная настигла борцов за железным бортом.        — Ура! Молодец!       Надя с детским восторгом подставляет промёрзшие, ещё никем не согретые необъятной лаской ладони, желая, чтобы крик её ликования был услышан его виновником. Она знала, знала!       Казанцева торопливо, под шум всеобщего довольствия сложившимся поворотом событий, спускается по лестнице, лишь изредка глядя под ноги, спускается, летит на крыльях этого счастья за другого человека. Она совсем явно понимала — Глеб, разгоряченный своим звёздным часом, такой нелепо взъерошенный под пластиковым шлемом радуется вместе с союзниками, но всё же ждёт своих главных поздравлений. От той кудрявой девочки, которую сам же перед началом игры согрел крепкими объятиями и шарфом, который уже, наверняка, успел пропитаться её ягодным запахом. От которого кружило голову, беспечно растворяло любые переживания лучше самого дорого алкоголя. И это многого стоило. Гораздо больше сладостной победы, гораздо больше, чем он мог представить.       Игроки покидали «поле боя» с настроениями разными. Одетые в красную форму — бранились без стеснения и уж очень громко, пихая друг друга в бока, пока другие напротив — крепко обнимались, постепенно отпуская обиды с тренировочного процесса. Надя лишь терпеливо, желая, чтобы её не сбили с ног, как в первый раз, выжидала в сторонке, сминала краешек нежно-бежевого пальто.        Гордеев, взбудораженный и довольный до мозга костей, набросился с объятиями на девушку, в то время, как остальные парни с усталостью и едва заметной улыбкой выходили в коридор. Поспешно сбросил тяжёлый шлем. Надя смеялась : громко, выразительно, заливисто, так, кажется, может только она. И давно повода не находилось, а тут Глеб, так по простому радующийся, кружит её, поднимая её, словно маленькую пушинку, такую хрупкую, маленькую, едва ощутимую.       Руки в объемных перчатках сомкнулись на её тонкой спине, никак не обжигая пронзительной стужей, веющей от его одежды. Только тёплое дыхание, касающееся так легко её щеки. Его взгляд, поджигающий всё, что и так легко воспламеняется, особенно, в сердце.       — Я верила в тебя! Ты смог! На последних секундах же! — не верится даже.       Вся бесконечная радость расползалась ёмким куполом над ними и вокруг них. Гордеев подхватил Надю на руки, пока смех обоих оживлял и без того шумное пространство, а в толпах наперебой обсуждали удачный исход одной из команд.        Глеб зацеловывал её, благодаря за то, что она провела сегодня весь день, согласилась приехать вместе с ним и дать своё чуткое напутствие, желая того, что желают все спортсмены. Ей совсем по-настоящему, без доли фальши хотелось посмотреть, как устроены соревнования по хоккею изнутри, медленно выплывают на лёд красивые мужчины в яркой одежде, и их номера, горделиво виднеющиеся на спинах, растворяются и занимают позиции.        — Перед тобой я не мог облажаться.       Надя блаженно закрывает глаза, слыша его голос. Как он в промежутках между словами оставляет поцелуи везде : на розоватых щеках, зарумяненных морозных воздухом, губах таких малиново-сладких. Их так приятно целовать, касаться почти невесомо, влажно, со всем желанием быть ещё ближе, чувствовать друг друга, как одно целое.       Казанцева смотрит на него, считывая его эмоции и так же стремительно отдавая все свои, плещущие красивым фонтаном изнутри. А в его глазах, так похожих на искрящиеся драгоценности, написано ясно : «Давай разделим победу напополам. Разрежем её на две равные части, чтобы радоваться, как нашей общей». Наде это ценнее, чем громкие овации, сплетни прессы и фотографии на глянцевых обложках.       Они кропотливо собирают ощущения в одну картину, как сложный пазл. Прижались лбами друг к другу, готовые оглушительно взорваться от эмоций. 

***

      В это время в укромном офисе Курс-Инвеста пустующая, такая редкая, звенящая тишина была готова бить стёкла. Пчёлкин проклинал всё, что попадалось под руку за то, что приехал раньше всех, а теперь, развалившись в кресле, каждые минут пять исправно посматривает скучающе на часы с поблёскивающим браслетом. Но даже тогда, когда все, кроме «вождя» бригады явились, заняв заранее мнимо распределённые места, веселее не становилось, а вольные, лишённые всякой цензурой шутки, его не смешили и в половину.         То ли ныне московская серость вынуждала тяжелее вздыхать от усталости, какую она вселяла незаметно, то ли отпечаток нескольких прошедших, как один, дней начал медленно, но верно проявляться.        Пчёлкин, гордо задирая нос, даже не пытался оправдывать Казанцеву с её партизанским поведением, хоть и кровь закипала в тонких нитях вен от злобы. Непонимание и сопливые сопли вроде «Нам будет лучше порознь» в совокупности дали лишь мерзкое послевкусие. Виктор никогда бы не позволил девушке решать за него. И если кто-то собирается уходить, он первым поставит точку в этих недоотношениях.       Третья выкуренная за последние минуты сигарета оказалось бесполезной. Будто чувства расслабленности и душевного спокойствия атрофировались, отключились случайным нажатием на клавиши. Надя, как будто даже в долг забрала все положительные ощущения с собой, не обещая, что вернёт их когда-нибудь. Или же просто прикарманила то, что должно было принадлежать ей, как прежде. Но Пчёлкину яростно, и так нужно, чтобы этот самый «долг» был погашен незамедлительно. С потихоньку капающими процентами. Витя упрямо не желал идти на поводу у заброшенных обрывков воспоминаний. Её серо-голубые глаза только обременяли вязкие мысли в потяжелевшей голове.       Виктор небрежно потёр переносицу, прикрывая веки, а сам мысленно молил, чтобы кудрявая девчонка вышла на связь, позвонила ему и выдала всё без утайки. Но в Бога Витя, к сожалению, не верит. Да и молитвы, как набор непонятных слов, бесполезны. Если атеист молится — объясняет ли это степень его отчаяния?       — Чё кислый-то такой, Пчёла? — сидя на диване по диагонале, вытаскивать из глубины дум вызвался Филатов. Неотразимый брюнет с привычной ему задумчивостью просматривал, сканируя, профиль Пчёлкина в метре от него.       Но ответить за него пришлось с ожидаемой язвительностью лучшему другу, напарнику в неизменном годами дуэте, Холмогорову, что ныне прибывал в наилучшем расположении духа в отличии от так непривычно занудно скучающего полосатого.        Темноволосый мужчина в распахнутой почти на половину ярко-синей рубашке, с сияющим громоздким золотым крестом на шее а-ля «дорого-богато» улыбался, слегка щуря глаза, кивнул спрашивающему другу.       — Да у него коньяк в баре закончился, вот он и бесится, всем клянусь…       Одной фразой обострился весь эпицентр агрессии. Виктор не терпит, когда Космос невпопад лезет не в своё дело, но ведь так хочется привлечь внимание дурными колкостями. И это «дело» не должно быть комментировано никем. Правда, лучше бы обсуждали предстоящие планы на растущий бизнес или вовсе сидели молча.         — Хорош на мозги капать. Без вас проблем достаточно. Вас это ни одним боком не касается, — Пчёлкин огрызается. Его бы сейчас вообще не трогать, если не хочешь попасться под горячую руку. А у него внутри и правда губительное пламя горит, охватывая его силуэт незримой материей. Но в чём-то Холомогоров был прав, попадая почти в цель. Выпить хотелось нереально.       Белов, подоспевший к началу дискуссии, аналитически пытался распознать настроение бригады, мелькая заинтересованным взглядом и заметно забавляясь. Александр рылся в горе не разложенных по папкам документах, сидя в напыщенном обитым кожей кресле.        Валера непринуждённо сидел в стороне, наотрез не желая быть втянутым в назревающий конфликт, едва видимо приподнимая смиренно ладони после выпаленных слов Вити. Сам же Пчёлкин усиленно потирал перстень на пальце, будто это спасало от наваждения в виде навязчивых идей. Космос, не переставая ехидно ухмыляться до ушей, нащупывал пачку «Мальборо» в кармане пиджака, но уже в вооружении кинуть в ответ очередную порцию подколов.       — Неужели из-за фигуристки-то? Пилить начала? — Белый наконец-то решился прервать собственное молчание, проникая в напряженную беседу.        — Ну, Пчёлкин, с бабами только так. Привыкай. Если сильно хочешь — терпи.       Замолкните уже, блять!       Витя тщетно надеялся, что день завершится хоть процентов на семьдесят гладко, но не всем ожиданиям свойственно сбываться. Пронырливый Саша Белый вообще слишком много на себя брал, и даже видя разрывающее Пчёлкина на куски недовольство, продолжал лезть в душу, выворачивая её наизнанку.        — Да и хер бы с ней, не суйтесь вообще! Головной боли и без вас достаточно, — откинувшись на спинку кресла рядом со столом, он никак не мог выбросить её такой запоминающийся образ из головы.        Хотелось простого человеческого — увидеть её, убедившись, что она в целости и сохранности. Но ещё больше Витя нуждался в объяснениях. Подробных. Подобный цирк «Шапито» никак не вызывал азарт разгадывать её загадки. Поэтому Казанцева должна непременно и самостоятельно раскрыть карты, иначе же Пчёлкина сожрут заживо эти недомолвки.        — Первый раз слышу, что от Пчёлкина тёлка сливается, а не наоборот, — Космос продолжал выводить из себя закипающего друга и как только поймал на себе выжигающий дыры злостный взгляд, не скрывая раззадоренной улыбки, подставил указательный палец к губам и медленно согласно моргнул, намекая, что Вите нужно срочно остыть.       Только желание разукрасить довольную рожицу Холмогорова возрастало донельзя.       — Что, Вить, нравится тебе? Симпатичная она, конечно, очень, пару раз видел по телеку, — Филатов со своим добрым, немного тихим голосом откликнулся неподалёку. Воодушевлённо улыбнулся, поджав губы.        Она была совершенно обыкновенной. Наивная, только-только совершеннолетняя девчонка, лишь недавно познавшая противную горечь предательства. Наверное, из-за впервые настолько долгих ухаживаний за девушкой Вите запомнилась. Но, всё же, красивая. С переливающимися во все оттенки волосами, которые не могли не запасть в душу своим пленяющим ароматом земляники или малины. Со светлой улыбкой и ямочками на щеках. С соблазнительной фигурой, подтянутой спортом. От воспоминания волосы дыбом, а по телу лихорадочный жар. Пчёлкин скучал по этому ощущению, которое возникает с ней, подобно ловко зажжённой спичке.       — А Пчёлкин пока каждый цветок не опылит, не успокоится. Всё, молчу!       Космос посчитал личным долгом закинуть последнюю из арсенала традиционную шутку со сравнением друга детства с насекомым. Но ощутив сразу два осуждающих взгляда — Валерия и Виктора, сверкнув глазами, осёкся.       — Да у тебя красивых таких сколько. И каждая на шесте по ночам крутится. Приходи и выбирай — все твои, — Белов, конечно, был мастером в раздаче беспроигрышных советов. Хоть и детская прихоть в пользу Нади Пчёлкину не давала покоя, даже сидя перед толпами стриптизёрш и проституток, развлекаться ему это не мешало — попытаться никогда не было провальным решением, поэтому и коротал ночи с девушками низкой социальной ответственности.        Ему вообще хотелось оставить эту фигуристку на обочине своих желаний. Но два противоречивых огня никак не гасли. Один хотел случайно пересечься с ней, увидев на улице у магазина, другой — послать её куда подальше, найдя отдушину в другой «красивой».       — Да ну оставьте его оба! — несмотря на негласное главенство Белова, по-настоящему отцом бригады можно было считать Валеру — олицетворение справедливости и честности. Даже сейчас закончить бесполезный разговор было его решающей миссией, как самого старшего в компании. И если уж Пчёлкин зол и не собирается выходить на контакт — значит так тому и быть.       — Как дети малые, честное слово.       Людочка, совсем тихо примкнувшая к дубовой двери старалась даже не дышать, чтобы никто не заметил её присутствия рядом. Видимо, хотела что-то уточнить, нагрянув в кабинет своего начальника, но всё не решалась — слишком бурная дискуссия гремела за стеной, а секретарше так не хотелось появляться в самый её разгар. Девушка медленно проводила тонкими пальчиками по двери, не решаясь наконец-то постучаться. Высчитывала в голове секунды до того, как всё закончится и ей будет позволено обстоятельствами заглянуть на порог.        Услышав тяжёлые, но весьма стремительные шаги за дверью, было решено тут же отпрянуть, не вызывая подозрений на то, что та бесстыдно подслушивала. Из кабинета вылетел пулей Пчёлкин, что даже не глядя в сторону, крикнул :       — Люда, водочки мне организуй!

***

      За огромными окнами академии медленно, но безустанно порошил снег. Мелкие крупицы застилались в безупречно белоснежные ковролины на дороге, на которых едва успели растаять прошлые сугробы. Вечерело, но с Гордеевым на время обращать внимания не было никакого назойливого желания, а празднование затягивалось в прогулки вдоль территории дворца спорта.        Пока она держит его за руку, такую приятно холодную, но держащую крепко её, всё так красиво расплывается, что не хочется выходить из состояния беззаботной эйфории. Это и есть то, чем Казанцева хотела насытиться вдоволь. Даже если воспоминания о Пчёлкине всё ещё вспыхивали мелкими искрами внутри.        Надеюсь, он тоже не скучает сейчас…       Это подобие доброй грусти плавно смещалось, когда внимание занимал другой человек. Заслуживающий её, ценивший и дающий неподдельную нежность.        Их с Глебом смех слышал, быть может, весь квартал. Но на людей вокруг было искусно плевать. Только бы продлить этот момент, спрятать в памяти и согреваться, когда мороз ударит ниже нуля.        Необъяснимый поток позитива от Гордеева лечил лучше любой психотерапии. Надя ловко выскакивает из тягучих мыслей, метко заменяя на свежесть новых эмоций, которые ощущаются куда ярче и сладостнее предыдущих.        Так реально будет лучше. Наверное. Ещё пока не определилась наверняка.        Открытый каток, в сторону которого почти в слепую, но с уверенностью, вёл Глеб, на ходу кидая улыбки — и все в её адрес. А кто еще может быть виновником его беззаботного удовольствия. Глядя на заинтересованную Наденьку так хотелось подарить ей любую победу, достать звезду с неба и сразу солнце, чтоб уж точно.       Показать ей все самые красивые места помпезного Санкт-Петербурга, хохотать, вызывая недоумение у проходящих мимо, уходящих далеко и навсегда жителей города.        Надя почти наощупь подбиралась к этим ощущениям. Немного боялась открыться, немного боялась этого неизведанного. И еще немного радовалась тому, что нужна ему, не прося ничего в ответ на откликающуюся в сердце хоккеиста симпатию.       Но не хотела думать о будущем. Загадывать на год вперёд, взяв бразды ответственности за переход на новую ступень в отношениях. Казанцева сторонилась мысли, что счастье действительно может быть подлинным и без почти незаметного напыления лжи. И сколько ещё времени понадобится принять эту установку?       В её глазах барахтались, всплывая наружу чёткие фразы, как чёрный по белому написаны будто : «Позволь мне жить сегодняшним днём, тем, что я заслуживаю». Как смиренная мольба. Просто так нужно было, чтобы Глеб помог ей пережить всё это, найти силы встать на ноги.       — Давай, сосредоточься! — Надя не переставала улыбаться, глядя на то, как Гордеев показывает ей, как правильно отбивать тяжеленную шайбу, казавшейся такой тонкой и хрупкой клюшкой.        Но когда Казанцева отказывалась пробовать себя в чём-то новом? Любопытно это, поэтому слушать Глеба становится ещё интереснее с каждой пробегающей секундой.        И даже упустив из вида ловкий, отработанный годами и опытом манёвр спортсмена, не расстраивается, когда он перевесил счёт в свою пользу. А шайба, отлетевшая от упругой сетки ворот, оказалась где-то позади.       — Да уж, хоккеист из меня никакой, — Надя, подкатываясь в сторону довольного собой не впервые за день Глеба, соглашается со своими мыслями, что всё же его спорт не так лёгок, как мог показаться с вершины трибун.       — Зато какая фигуристка, — Гордеев уверенно тянет её к себе за руку, а она не сопротивляется вообще — коньки ведут её сами, стремительно подвозя всё ближе и ближе.        — И всё же гармония, — Казанцева усмехается. Такой стабильный и нерушимый баланс — уметь делать что-то идеально, но совершенно не владеть другим.        — Полностью согласен, — медленный поцелуй, как утешительный приз за старания.        Снег тихо убаюкивал всё вокруг, падая на тропинки и так невинно щекотал щёки. Только тихий смешок, крепкие объятия могут согреть друг друга, поддержать и согласиться во всём и на что угодно. Так уютно и спокойно не было уже давно.  Надя улыбается ему в поцелуй, чувствуя тёплые губы на своих, словно до бесконечности готова целовать их. Будто это лечит лучше любого антибиотика.