Мой ласковый и нежный зверь.

      Тишину в Надиной комнате прерывает разве что шорох книжных страниц. Запах от пожелтевшей бумаги вызывает гамму разных эмоций : ностальгию по детству и старым школьным учебникам, энтузиазм, чтобы окунуться в мир никогда и нигде не существовавших людей, романтизм, плещущий через край.       Она, сидевшая на холодном подоконнике, медленно перелистывала страницы, неспешно вникая в каждую написанную мелким шрифтом строчку, примеряя на себя образ девушки, о ком идёт рассказ уже добрую половину романа.        Только почему-то история красивой, хоть местами запятнанной сложностями, любви не отдаётся тёплым откликом под рёбрами. Не вызывает шквала восхищения даже на секунду.       Жаль, что в реальности это не выглядит так же прекрасно, как это описывают великие писатели. И чем больше Надя сопоставляет настоящую жизнь с той, что прячется сквозь красочные обороты литературы, тем больше разочаровывается. Плохая это затея, пытаться отвлечься чтением.       Они с Глебом не виделись уже неделю, может чуть больше. Он пропадает на тренировках, с головой уходя в новые матчи, забивая новые шайбы во врата соперников и не собирается останавливаться на достигнутом недавно. Они ведь с ним так похожи, кажется, почти книжно-нереально : достигаторы, что будут грызть лёд зубами, если потребуется, чтобы забраться чуть выше, чем вчера. Делать всё, чтобы туманное будущее собственноручно расстилало перед ними красную, победную дорожку.       У Казанцевой было достаточно времени за прочтением любовных романов, чтобы переосмыслить свою жизнь от и до. С Гордеевым, лишь тёмными вечерами по телефону разговаривая, так коротко от усталости обоих, она ставила новые пометки в мысленном перечне, разбирая свои чувства на мелкие изречения, которые прочитывать стоило исключительно между строк.       А потом ночами снова зачитывалась в свете жёлтого торшера, будто пыталась из книг выбить ответы на вопросы, терзающие её ежесекундно.        А потом позвонил он, заставляя самостоятельно изрезать свое нутро новыми тезисами, неприлично громкими вопросами, звучащими оглушительно, разбивающими всё вокруг до белкой пыльцы осколков.       Любое, сказанное Пчёлкиным слово, могло уничтожить всё на своем пути. Когда-то, пару слов пронзили тысячами лезвий её молодое, только недавно познавшее чувства, сердце. А что будет дальше?       За окном мело, вьюгой унося за собой прошедший день. Измученная, мигающая лампочка на кухне, единственная рабочая в небольшой люстре беззвучно пожелала удачи, когда Казанцева взяла трубку, искренне надеясь не услышать там тот щемяще-знакомый голос.       Несколько дней назад…       — У тебя там всё в порядке? Точно? — голос волнующийся, но совсем не дрожащий, всегда твёрдый и уверенный в своих словах. Пчёлкин и не думал, что его девчонка возьмёт злосчастную трубку, которую она едва ли не разбила в следствии прошлого разговора.       — Кажется, я просила тебя оставить меня. И да, у меня всё в порядке.       Но его слова не отогрели промёрзшее, заледеневшее вновь сердце. Наде казалось, что она вновь вернулась в прошлое амплуа, когда собрала себя по осколкам на полу, желая выбросить телефон, чтобы больше не слышать ничего в свой адрес. Чтобы он больше никогда не смог проникнуть в душу, пуская корни из напускного интереса.        Она сама околдовала себя ледяной стужей. Хотела, чтобы он испугался её, не решился пробираться дальше, искать потайные ходы.        Но без него было невыносимо. Казанцева пыталась искать разные лечения этого «заболевания». То ли в чужих губах, то ли в чужом городе. Но такие «лекарства» имеют слишком короткий промежуток действия и не исключают побочных эффектов. И словно каждый встречный на улице одним взглядом пытался выдвинуть ей диагноз. Кто-то с сочувствием, кто-то с недоумением.       — Не буду ходить вокруг да около, просто скажу, что знаю, что ты в Питере зависаешь. Думала, если ты будешь молчать, я буду сидеть сложа руки?       — Откуда? — Казанцева заметно напряглась, не переставая наматывать на тонкий пальчик завиток волос, позолотевший вдвое под тёплым светом.        Это слишком. Это нереально. Он не мог знать, ведь Казанцева не оставила за собой ни единой улики, указывающей на её новое место жительства. Пустым взглядом она, будучи совсем далеко, но чувствуя его запредельно рядом, пронизывала пустоту комнаты, уставившись в одну точку на блёклых обоях.       — А вот это знать тебе совсем необязательно. Я к тому, что собирался к тебе приехать, но тут одна птичка на хвосте принесла, что ты сама будешь в Москве в двадцатых числах. Предлагаю встретиться.       Казанцева предполагала, чем может закончиться эта встреча. Ведь почти каждая оставалась за порогом спальни в мягком полумраке. Так красиво и нечестно, ведь все козыри в рукаве были только у Пчёлкина, а Надя совсем безвозмездно и наивно желала, чтобы каждое её касание, каждая доза доверия где-то откликалась, где-то в спрятанных закромах его души. Но пока нет и грамма чувств, Виктор был непобедимым. Неуязвимым.        Только Надя чувствовала себя, как под дулами чёртовых пистолетов, безукоризненно направленных ей прямо в грудную клетку, обещая рвануть в каждую секунду.       Если нет чувств, есть ли смысл? И снова та же канитель, как в дешёвых романах.        Ведь любовь не знает слова «нет». Непредсказуемая чертовка, единственная, кто в праве решать — разрушить твою жизнь, до последнего мучительного вздоха, или осчастливить, одеть обручальное кольцо и дать прожить вам бок о бок до конца своих дней.        Но одного дня, того самого, сырого, ужасающе холодного, хватило, чтобы розовые очки нелепо спали с её добрых, кристально-чистых глаз, и эти бледные стёкла разбились внутрь.       Обычно, от любви не бегут. От неё не прячутся по парадным, избегая возможности услышать родной, разгоряченный голос. Её не противятся и этот яд не пытаются вывести из организма. Любовь на нелюбовь — не получится.       И этими мыслями грелась, отрицая всё, что когда-то было. Но уж слишком ярким было то ощущение, что куда бы она не явилась — он всё время был рядом.       — Я, пожалуй, откажусь, — и Пчёлкин снова ощутил на себе злобу в полную силу. Тупое непонимание, но Надя умело играла его роль — не давала конкретных ориентиров, отвечала сухо, хотя внутри пульсировало громкое «да» на все его предложения. Но гордость, тяжёлым грузом подсела, перегораживая все пути — нельзя.        Она его представила так не нарочно. Точно её сознание само рисовало его небесные, порой даже неизвестных ей оттенков моря глаза, цвета песчаного берега волосы, его силуэт, всю коллекцию вальяжных жестов и непоколебимых взглядов всех настроений.       Ты совсем глубоко забрался в мою голову.       — Я соскучился.        Он скучает, а Казанцева ни слову не верит. Она старается не вникать в его слова, пропустить их мимо ушей, не впускать в окоченевшее сердце, что маленьким огонёчком может сжечь его неосторожно. Скучает по нему тоже, неимоверно сильно держась за обрывки воспоминаний, что привязали её крепкими канатами к нему, что уже и не оторваться, но не скажет, замолкнет, прежде чем пожалеть о громких словах.       Раскалёнными ножницами отсечь язык лучше, чем в ответ рассказать ему обо всём, затянуть диалог в неподдельную искренность, откровенно говорить о том, что скучает на тысячу процентов больше. И так хочет домой, жадно вдыхать свой город до посинения лёгких, и что так хочется правды между ними. Категорично.       — Что ты хочешь услышать в ответ? — сглатывая густую слюну на кончике языка, в голове бардак переворачивает все мысли верх дном. Наде говорить больше нечего, будто все слова выбило потоком захлёстывающего, тяжёлого вдоха. 

***

      С точностью швейцарских часов, совсем не похоже на себя, Казанцева распахнула дверь кафе неподалеку, где ещё на прошедших днях сочлась встретиться с Гордеевым. Он ждал её за самым дальним столике, будто специально для неё отгороженным от всего оживлённого мирка в уютном закутке. Красивая шёлковая скатерть цвета кофе с молоком, Надя сжимает её краешек пальцами под столом, чувствует себя растерянно. Ещё больше отчитывает себя, ругательствами закапывая всё глубже.       Чувство, что она совершает ошибку за ошибкой не покидает, только лишь усиляется с каждой секундой. Будто на песочный весах все крупицы шустро скатились на другую сторону, звонко оповещая о том, что произойдет что-то значительное. В голове набатом било : ты оступаешься, падаешь ниже и ниже, делая неумелые шаги в противоположную сторону от прежней жизни. Всё не то.        Гордеев, как прежде, воодушевлённый ледовыми подвигами улыбался так безмятежно, строил планы на приближающийся день за днём новый год и наблюдал, как тихо падает снег за окном.       С ним время летит незаметно, пока они обсуждают почти вполголоса свои маленькие победы, новых результатов ослепительный блеск. Надя даже улыбается — хоть кажется, что уголки губ онемели, наотрез отказываются вздыматься. И сердце стучало громко, своим звоном оглушая.        Она помешивает горячий зелёный чай, свой любимый неизменный напиток, ради которого хотелось вставать по утрам, пить его и чувствовать мимолётное тёплое расслабление, вместо горечи успокоительных.        Гордеев смотрит на неё, как впервую встречу — ещё одна пометка, яркая и неоновая в её голове. Стало вдруг грустно, виновато. Могла ли она одаривать его такой же улыбкой, так же светиться счастьем изнутри получше статных фонарей уличных?        — Как будешь праздновать новый, девяносто третий? — хоккеист едва видно прищурился, отпил обжигающий кофе.       — Не знаю, всё меняется каждый день, — и в этом, кажется, и есть вся проблема. Надя по привычке тоскливо усмехается, допивая остывший чай из фарфоровой чашки.       — Может, вместе придумаем что-нибудь? У меня друзья собираются, меня приглашают. Я как раз им тебя представлю, а то они уже достали вопросами, что у меня за дама сердца, да и потом, мы можем перейти на другой уровень отношений, как смотришь на это?       Кажется, будто шпарящий кипяток пролился по коже, приводя в чувства. Надя ощущает, как тело постепенно напрягается от сказанных им слов. Гордеев, ещё не подозревающий ничего, беззаботно делился обыденными вещами, только теперь каждое слово глухо отскакивало эхом. К чёрту ложь.       — Глеб…       — Что такое?       — Я не могу. Не могу быть с тобой, — Казанцева наконец-то соглашается с собой. Это не может больше продолжаться. Иначе их взаимоотношения потерпят незамедлительное крушение, недомолвки сожрут последние крошки этого сладкого, приятного неведения.        — И почему же? — Взгляд Глеба остыл. Остудился от её отказа. Такого неожиданного, как выстрел в ясное небо.       — Я люблю другого. Зря я дала тебе надежду, мне жаль, прости меня.       Дура-дура-дура. Всё это было зря. Если сердце уже занято, так к чему пытаться заполнять его другим человеком? Знать, что медленно разрушаешь его, ведь каждый взгляд адресован совсем не ему — а только в сторону тени нужного, такого любимого душой человека, которую смогла разглядеть случайно, цепляясь и борясь за это дежавю вслепую.        Любит не его. Другого, такого далёкого от неё, но захватившего сердце и разум, оккупировал сознание, застилая собой. Она всё осознала, но и это не радовало в полную меру, где же тот нужный просвет? И сердце забрала чужое, поставив его на гладкую, начищенную полочку заместо своего, украденного, растоптанного в пыль.       — То есть, любила другого, а дурила меня? Зачем тогда все эти нежности?        Тело Гордеева вмиг напряглось, защищая себя от возможных, хоть и совсем не намеренных ранений Казанцевой. Злость закипала, как бурлящее масло, в глазах читалось требование объяснений. За что так с ним рассчитывается?        Надя считала себя самым страшным чудовищем. Но против себя не могла и шагу сделать, ведомая любовью не к нему.        Она понимала его. Принимала то, что оправдания ей нет. И своими словами сейчас поразила свинцовой пулей, разрывая грудь на рваные лоскуты. Понимала его, потому что знала, какого это, когда, не любя, окружают симпатией и интересом. Но никак не ожидала, что самой придётся вершить суд над чужими чувствами.       Её так ослепил пронзительно-яркий лучик света в кромешной темноте, что она наощупь хваталась за похожие ощущения, которые испытывала с почти удачно забытым мужчиной. Но этот светлячок померк слишком быстро. Разбил о правду, что не видела в упор. Ведь Глеб никогда им не был.       К чёрту розы и ложь. К чёрту неискренность, глупое распутство, гнилое заблуждение. Надя несколько раз отрицательно качнула головой, глядя в одну точку. Как отчаянно искала слова, лишь бы этому солнечному, влюблённому парню не разбить сердце вдребезги. Он этого попросту не заслужил, а у Нади ком в горле встрял, протестуя выдавать здравые мысли вслух.        И люди, вроде, понемногу начали оборачиваться, простодушные зеваки в поисках шоу. Казанцева только борется с звенящим шумом в голове, затмевающим все остальные голоса, звуки, обрывки фраз.       — Я думала, что смогу быть с тобой, думала, что ты мне не безразличен. Но потом я всё поняла. Ещё раз прости меня, —  ей было ужасно стыдно даже глаз поднять, увидеть его зелёные, глубокого леса цвета.       И знала, что скупое «прости» не зашьёт порезы от слов, разрезающих без анестезии острым скальпелем. Но ничего более сделать не могла. Позволяла любить себя безвозмездно, но окончательно не научилась любить в ответ. Так просто не бывает. И так безвольно чувствовать себя ещё стоило научиться — сердце не раскрывалось, не трепетало, даже когда очень хотелось подарить его частичку заботливому, уверенному юноше.        Но насильно мил не будешь.       Надя, нащупав ручку сумки, схватилась за неё вместе с бесформенно лежащим рядом пальто — ушла, чтобы больше не видеть разочарованных в ней глаз. Мысленно молила о прощении в сотый раз, зная, что, вероятнее всего, не заслуживает его.