Мой ласковый и нежный зверь.

      Надя оглядывается по сторонам, окружённая горячей любовью поклонников, согревается ею лучше флисовой олимпийки сборной. Григорий Янович на подхвате — помогает принимать бесчисленного количества подарки, плюшевые игрушки, переливающиеся всеми цветами радуги пакеты, наполненные чем-то интересным и явно непредсказуемым. Цветы, тащить которые на уставшей спине кажется невозможным, когда один букет больше Казанцевой по всем неизмеримым параметрам.       Её тренер, мужчина в строгом костюме, несёт в руке громадного пушистого медведя под хохот Нади, чьи руки заняты другими презентами, что необходимо донести до машины такси. Они с Натальей Антоновной берут друг с друга обещание встретиться на том же месте перед произвольной, посылать снова флюиды поддержки и нерушимой веры. Обмениваться напутственными взглядами без слов.        Уже дома, хотя светлый и достаточно симпатичный номер в отеле трудно назвать таким образом, она сидит на мягком ковре в одной футболке, вспоминая весь день снова, как пересматривая плёнку. Читает искренне добрые слова в свой адрес, не снимая улыбки с усталого лица, ведь день был по настоящему сложным.        Она отбрасывает ненужный страх, оставляя его на потом — так не хотелось нагружать себя противными, вечно портящими настроение мыслями, что словно подначивали сдаться раньше времени. Не сейчас, точно. Ныне, всё вынуждало браться за последние клочки воли и терпения, чтобы блестяще справиться на новом этапе соревнования.       Сутки спустя.       В дворце спорта «Айсберг», кажется, не изменилось ничего после того дня. Болельщики, потирая ладони от фееричного заключения чемпионата, торопливо занимали места на трибунах. Громоздкая машина лениво проезжалась по всей площади ледовой арены, буквально расчищая дорожку к почётному пьедесталу и оглушительному успеху. Тому самому звёздному часу, коим удостоится лишь один человек. Сегодня. Совсем скоро.       Незатейливая молния на чёрном платье никак не желала поддаваться. Наталья Антоновна непрерывно дёргала бегунок, молясь всем богам, чтобы тот не вздумал отвалиться с корнем в самый неподходящий момент. Надя, в свою очередь, глядя в продолговатое зеркало, пыталась распознать в роковой красотке напротив себя — тёмное платье, расшитое обилием ярких страз на груди, глубокий вырез до самого бедра и чрезвычайно яркий макияж из подведённых глаз и бордовой помады — так непохоже на повседневный её непринуждённый образ.  Но соответствовал под задуманную вольную «роль» на ледовой сцене. Под таинственную музыку, предвещающую пожар, плавящий лёд под бликующими в свете прожекторов лезвиями.        Надя откидывает сомнения — сегодня всё точно должно быть в её руках. Сегодняшний день должен быть праздником, последней знаменательной датой перед громогласным и радостным новым годом, который она отпразднует ещё с большим счастьем и гордостью, внимая спелую, выращенную для неё одной победу.       В чехлах на тонких лезвиях ходить совсем неудобно, не уставая чувствовать себя косолапым и неуклюжим мишкой. Казанцева выходит в коридор, осматриваясь по сторонам, но без всякого желания быть замеченной быстрее ожидаемого прессой. Пусть оставят это на лучшие времена. В глаза секундно бросилась незнакомая девушка, чересчур эмоционально выплёскивающая недовольство в пустоту, почти бежавшая прочь из помещения в котором сейчас вершились судьбы сотни спортсменов. Зацепившись за силуэт Нади в пустующем тёмном коридоре, та без доли раздумий ринулась навстречу, облокотившись о стену рядом с ней.       — Ты следующая? — с придыханием спросила девушка с высоким зализанным каштановым пучком.        — Через одну буду. А что произошло? — Казанцева совершенно обеспокоено вровень с ней повернула голову. С непониманием плещущим в её насыщенно синих глазах рассмотрела обескураженную невесть чем фигуристку.       — Ну не обрадую я тебя тогда. Засудят нас всех. Суки.        — С чего ты взяла?       — Мне знакомая рассказала, судьи валят всех, хрен знает, попадём в тройку вообще или нет. Подкупные небось. Откатала чисто, вне пьедестала, представляешь? — девушка от волнения грызла ногти с блёклым, почти облупленным лаком, прожигая пустоту рассерженным взглядом.       От её слов, чувственно выпаленных наружу и Казанцеву охватило неведомое волнение. Что-то внутри начинало бить тревогу, раскрашивая красным сигнальным светом всё вокруг. Хотелось верить, что сказанное не более, чем преувеличение, а вина кроется в той самой девушке, что пролетела мимо почётных мест, но не как не в удручающих стечениях обстоятельств.        Неумело проигнорировав подобного рода всплеск переживаний, Надя чуть увереннее шагнула навстречу льду. Зал, точно всецело ждавший её лишь присутствия, взорвался шумом криков наперебой с аплодисментами. Но разделить их восторга казалось всё более невыполнимой миссией, по мере её наблюдений. Не интересовавшаяся никогда успехами других, сейчас вдруг провела целое мысленное исследование, чьи результаты бесстыдно подвели — девушки в одинаковом количестве, одна за другой, получали в половину меньше баллов, чем могли заслужить, оставляя на ледяном полотне все годы тренировок и забвенных мечтаний. Но в окончательной таблице не задерживались на первых местах, уныло спускались имена с каждой последующей.        Либо это её бред на фоне череды недосыпов, нервных срывов в предверии всего, что так важно и ночных кошмаров, либо один из этих самых кошмаров прямо сейчас врывается в явь.       Но она сморит на стоящую на том же месте Наталью Антоновну, будто та взглядом своим рассудительным может решить всё : от глупой молнии на платье до проблемы теории заговора. Словно она в праве остановить налету неумолимо приближающуюся катастрофу, в которую сама никак не хотела верить. Отгоняя её всесильно и отчаянно, отрицая, как нечто невозможное. Не здесь, не в этом измерении.        Она ждёт её немой поддержки, что она пробудит её по щелчку пальцев от всех овладевающих один за другим страхов, спокойно и размеренно, с присущей ею непоколебимостью найдёт объяснение всему, что нечестно играется с разумом. Успокаивающе прошепчет, что всё будет хорошо.       Григорий Янович старательно избегал суровых реалий, изредка задумчиво постукивая пальцами по накалившемуся холодом борту. Наталья Антоновна же, в своей манере, отвернулась в противоположную сторону, не имея малейшего желания начинать диалог первой. Витала в собственных размышлениях, по прежнему, не радовавших её совсем, особенно, когда ситуация играла против всех предначертанных правил. Постепенно отбирала шансы на победу, что нужна была до победного, рваного вздоха.       Надя проворачивает ступнями в воздухе пару раз, «настраивая» на ближайший прокат. Произвольная программа «Мастер и Маргарита» своей проникновенностью и таинством должна была зажечь тысячи сердец за трибунами, согреть их своим разносящимся всюду огнём.       Шестиминутная разминка прошла в лёгком смятении, подрагивающих как назло коленях от невесомого куража и предвкушения. Казанцева слепо верит в чудо, наперекор хаусу, творящемуся у неё прямо перед глазами. Никогда не стоит переставать верить.        — Ну что я могу тебе сказать? Не дёргайся лишний раз, отпусти себя. Пусть будет, как будет. Приложишь все усилия, чтобы сделать невозможное и получишь максимум, так ведь? — потирая замёрзшие ладони с поблёскивающим искрами кольцом на среднем пальце, Карпов светил морозно-лазурными глазами, гипнотизировавшими и внушающими негаснущую надежду на лучшее.        — Так.       Чуть сжал её пальцы ободряюще, закрепив утвердительным кивком. Надя плавно скользнула в сторону. В сторону той воинственной женщины, будто сошедшей с холста неизвестного художника, одиноко, совсем малость ревностно, смотрящей на свою бывшую ученицу, что секунду назад держалась за руки с этим Карповым.        — Сделай это. Тебе же так нужно.        Её мягкая, ухоженная ладонь скупо коснулась девичьего плеча, не задетого чёрной эластичной тканью. А на лице застывшая маска и ни грамма эмоций. Всё спрятано вдалеке от камер, чтобы никогда и никому. Только в душе могут завывать вьюги и та невинная робость, в чём-то неуверенности и результат лишь в половину. Едва ощутимое касание, как Орлова провела подушечками пальцев по её, но одёрнула, быстро, точно на них пролился шпарящий кипяток, возвращая моментальную нежность. Беззвучный кивок означал только то, что пора идти. Покорять то, что другим неподвластно.       Принимая исходную позицию, Надя прикрывает глаза, затаивает дыхание. Но как только первые решительные нотки прерывают только налаженную тишину, она без тормозов помчалась, закружившись в знакомых движениях. Страстная мелодия, бившаяся в агонии, разгонявшаяся по телу, заводила каждый моторчик, заставляя безостановочно, без малейшей запинки следовать внутреннему пылу. Каждый точный акцент в идеальной музыке, напоминающей торжественный вальс, отдавался не менее точным дуновением тонких кистей. Она рисовала ими известные ей одной волны, сомкнув веки. Чувствуя всю тонкость поставленной композиции более, чем на сто процентов.        Для неё отныне не существовало педали «тормоз». Только вперёд, навстречу безоговорочному триумфу вопреки всем слухам. Плохое предчувствие уверенно перебито сосредоточенностью на себе. С каждым прыжком невидимые крылья вздымали её выше, техника, что была на высшем уровне в её арсенала должна была вознести её ещё круче. Зал замирал в удивлённых охах. Откуда в этой хрупкой девушке столько силы? И Надя не жалеет её, ведь всё это не напрасно. Безжалостно вонзая острые шипы-зубцы в этот чистый лёд, принадлежавший всегда только ей.        Ещё один жадный вдох. Режущий морозом горло, Надя хватается за него, как за последний шанс спастись. Программа по маленьким шажкам близится к завершению после изящного скольжения в «ласточке».        Шквал аплодисментов срывается с каждого угла помещения. На лёд сыпятся мягкие игрушки от поклонников, что щедро раскидывали их в знак благодарности за судьбоносное выступление. Надя не чувствует ничего, кроме тянущего волнения. Неужели она может оказаться на месте тех девчонок из провинций, кого так безбожно занизили в рейтинговой таблице?       В растерянном взгляде ни капли манящего ожидания победы, до которой можно, кажется, рукой дотянуться — настолько близко, дразняще была она. Постоянно изворачивалась, ускользала, не сдавалась смиренно. Только через честный труд.       Надя делает несколько обессиленных толчков вперёд, к выходу, пытаясь отдышаться, как после умопомрачительной гонки.        — Ну улыбнись что ли! Чего недовольная такая? — Орлова заботливо подает чехлы и свой локоть, за который держится Казанцева, чтобы не потерять равновесие то ли от пульсировавших в висках улюлюканий, то ли от усталости. Улыбки нужно поберечь до момента награждения, когда мучительное ожидание закончится, ей вручат миловидный букет и медаль, за которую отдала все усилия.       Наталья, наблюдая пристально со стороны, не уловила цепким взором ничего, что могло её разочаровать. И если вздох недовольства не соскочил с её алых губ, значит ещё не всё потеряно. Для Нади это ещё один повод верить.       — Больше не переживай так, всё отлично, видишь? — мужская ладонь Григория Яновича шустро погладила по спине в порыве объятий.        Но все жизненные силы будто бы высосало нечто жаждущее её слабости. Даже обнять в ответ показалось слишком недоступным жестом.       Они все втроём сидят в знакомом пёстром КиК-е, накрываемые оглушительным гамом болельщиков со всех сторон. Кто-то передаёт новые порции подарков, цветов, конвертов, но Надя едва успевает скупо поблагодарить, когда слух затмевает стук собственного сердца, а громкие разговоры людей рядом становятся, как под водой.        Казанцева царапает ладони, сжимает их в кулаки, оставляя на внутренней стороне полукруглые следы — следствия кромсающей на мелкие кусочки паники. Она обещает себе, что жизнь будет на её стороне. Остаётся только ждать. Болезненно, лениво, точно судья оттягивают оглашение результатов, дразнят совсем бессовестно.        — Пожалуйста, только не со мной. Только не сегодня… — скрещивает замёрзшие пальцы, умоляя Всевышнего о пощаде, повторяет из раза в раз одно и то же. Даже тогда, когда предчувствие беды настигало, наступая на пятки.       По сумме баллов за обе программы Надежда Казанцева занимает второе место, становясь серебряным призёром чемпионата России.       Приевшееся по самое не хочу неприятие вновь приветственно, ехидно подмигнуло на горизонте. Нет-нет-нет.       Оживлённые искры замигали в леденящих глаза Орловой. Возродилась непонятная тишина. Наталья, приподняв тёмные брови, отрицательно закачала головой, до которой уже доходило ясное, неутешительно осознание — чуда не произошло.       Карпов, вечно добрый и расположенный в  наилучшем духе, озирался по сторонам, потеряв во взгляде свою естественную безмятежность — словно искал подмоги. Но спасательная служба не прибудет, попросту не зачем, когда всё «свыше» уже предрешено.        Надя, опустила голову, опираясь на колени локтями. Но не от умилительных слёз счастья, увы. К сожалению, это был проигрыш. Для неё — самый настоящий, назло всему реальный. Столько месяцев подготовки, чтобы положить все нервы на чёртовый лёд просто так, безвозмездно?  И сердце забилось чаще, в дикой агонии, будто утопающее, барахталось в неведении, но с отчётливым желанием выкарабкаться несмотря ни на что. Глупое сердце отказывалось наотрез воспринимать озвученное громко, на виду у тысяч людей. Кто-то удивленно, расстроенно ахнул, кто-то — обозлено, но не менее разочарованно по-горькому махнул рукой.        Мизерная дорожка слезы, торопясь невесть куда, видимо, чтобы увернуться от оравы камер, скатилась по фарфоровой щеке, жгуче уводя в приближающуюся бурю. И сколько бы не жмурилась, пыталась ущипнуть себя через чёрную ткань, всё равно понимала, что не проснётся от подобного кошмара в холодном поту — перед глазами жестокая действительность не приобретала даже фальшивое напыление картинки из мечт с хэппи-эндом.        Орлова, поджав губы, словно принимая на себя весь саднящий удар, приобняла её сбоку, не отрываясь от выставленных результатов, где место Казанцевой непоколебимо оставалось на второй позиции. Притянула к себе, щедро похлопывая по спине ладонью. Лучше не становилось. Хотелось исчезнуть.        Её хрупкие плечи, накрытые Карповым олимпийкой, так внезапно, неожиданно задрожали. Лишь только мелкие капли, падали на потёртый пол, не в силах тягаться с гравитацией. Всё разбилось, как тонкое, хлипкое стекло. С треском надломилось что-то слишком важное внутри. Она знает, ещё немного, и не сможет, сорвётся тихое мычание от нестерпимой боли в зарождающейся истерике.        Весь мир ополчился против неё одной. Сначала преподнёс надежду, такую блестящую, как подарок с ярко-алым, привлекающим бантом, а потом отобрал, безжалостно бросил под ноги и растоптал в пыль, не оставляя ничего, кроме солёных дорожек по лицу и чувства полного изнеможения.       — Надь, успокойся, пожалуйста, — тихий шёпот Орловой, что слегка нагнулась к её уху. Тренер по себе знала, что это невозможно. Но Надя не была бы той, кем является, если бы не преодолевала невозможное.        Как её саму изранило известие. Как загорелся протест в душе невозмутимой, казавшейся бесчувственной женщины. Это нечестно, так нельзя! Откровенное непонимание от начала до конца всего этого проклятого дня. Карпов же привычно протянул ей свою руку, не скрывая всеобщей досады. И как ему было жалко эту девочку, что самым бесстыдным образом лишают золотой медали, путь к которой был выложен из кровоточащих садин, изнурительных тренировок по двенадцать часов и травм, отдающих по сей день тупой болью.        Пальцами в чёрных, ажурных перчатках, Казанцева растирала охлаждающую влагу по скулам, вискам, чтобы никто не увидел момент слабость, ведь всегда была беспристрастной, сильной, с ежедневно крепчающим внутренним стержнем, что сейчас ломался со скрежетом, неприятно режущим слух.       — Давай, времени перед награждением немного, приводи себя в порядок и приходи, — Григорий Янович осторожно подхватил за локоть Надю, выводя ту в сторону, ограждая от объективов.       В ослепляющей своим освещением уборной было тихо, напоминало единственное убежище, где Казанцева могла позволить себе эмоции, вырывающиеся наружу, наплевав на всё. Пустота, чувство ненужности, удушья, всё это сбивало, отнимало почву из-под ног.       Слёзы не останавливаются, шустрыми ручейками сползая по щекам. Карандаш под глазами размазался совсем — плевать. Она репетирует эту улыбку, с которой заберёт свою нечестную медаль, показывая всем своим видом, что ничего критичного, по сути, не произошло. Просто золото отдали девочке, сорвавшей два прыжка. Просто её медаль отдали Марго Балашовой, что сегодня даже с проваленной произвольной чувствовала себя на коне. Её вечной, неизменной ни временем, ни обстоятельствами конкурентке, постоянно втыкавшей палки в колеса.       Надя улыбается, игнорируя, как грязные, стягивающие кожу дорожки оставляют окровавленные рубцы на сердце. Она улыбается, но слёзы, высокомерно проигнорировав её попытки, медленно, стесняясь, скатываются из уголков глаз. Избитая улыбка.       На трибунах громкие споры не прекращались, заглушая лёгкую музыку, что включили в нелепых стараниях разгладить накалившуюся атмосферу. Праздник жизни, на котором торжествует всё, кроме справедливости. Пир во время чумы. Казанцева стягивает повисшую на плечах ткань, передавая ту в руки Григория Яновича, даже не смотря в его сторону. Так не хотелось касаться его сочувственного взгляда, желавшего всеми силами, до хруста костей её обнять, защитить от пожирающих порицанием людей, лживого судейства, журналистов, у которых уже наготове топ сто самых бестактных вопросов. Но, достаточно, сожаления излишни. Надя больше не хочет, чтобы её жалели, обогрели, утешили. Надя больше не хочет жалеть себя.       Фигуристка, занявшая самое непонятное для Нади, третье место, совсем не замечала подвоха. Лучезарно улыбалась, размахивая руками в адрес своих фанатов, пока выходила на лёд, слышав своё имя. Бронза — как утешительный приз. Прыжок в последний вагон. Вроде, позади двух лучших, а вроде тоже с медалью.        Под аккомпанемент торжественной мелодии и бодрых аплодисментов, она выходит на лёд, предварительно сняв чехлы с лезвий. Проезжает, изящно поднимая ладони, вновь приветствуя свою публику. Уже у средней по толщине ступени пьедестала ком вновь вырос в горле, достигая непреодолимых размеров. Ноги будто отяжелели в несколько раз. Сегодня она не первая. Внутренний перфекционизм и маниакальное стремление быть выше всех здесь, пускал корни куда глубже, чем может показаться. Ядовитым плющом оковывая всё тело.        А на верхушке этого «айсберга» счастливая, к Надиной злости, Балашова. Её красное платье светится стразами, своим светом словно затмевает всех и вся. А остальные, по сравнению с ней — неясные тени. Ей это жёлтое, неестественно яркое золото ни к чему — не сочетается, не рисуется в общей картинке. Точно было сорвано с чужой шее, нацеплено на иного человека. Она подтягивает уголки малиновых губ до ушей, слишком слащаво, слишком фальшиво. И на Казанцеву бросает слишком заносчивый взгляд с высока.        Надя принимает свою незолотую медаль, которую ей сейчас одевают на шею, и, склонив голову, чувствует, что её лента колючей проволокой затягивается вокруг шеи, учтиво напоминает, что она не смогла.        Но Казанцева уверенно делает вид, играет роль самой невозмутимой и довольной, улыбаясь, машет ладонями каждому болельщику, что искренне надеялся увидеть её имя первой строчкой. Наде даже совестно — не оправдала ожидания своих преданных поклонников. Но в первую очередь, подвела саму себя, не чувствуя ту самую сладковатую каплю удовольствия на кончике языка.        Это серое, блестящее, как наполненное обилием звёзд на темнеющем небе, серебро касающееся вздымающейся от урагана эмоций груди. Казанцева непроизвольно наклоняет голову вниз, как будто ожидая увидеть там такое нужное золото, самый дорогой для неё металл, подтверждающий все её успехи в тысячекратном объеме. Но не все мечты сбываются. И даже волшебная палочка вряд ли была бы в праве исказить реальность.        Разбивая меня, разбивая всё, что мне надо в пыль осколков.       Только одинокая, мелкая слезинка упала на  лёд рядом с собой, растекаясь кривой лужицей.        — Надь, не плачь, пожалуйста, это не твоё поражение. Ты сегодня сделала всё, что было в твоих силах, — убаюкивающим голосом не унимался Карпов, сжимая её в объятиях, желая, чтобы они согрели Надю, отдав её всю свою жизненную энергию.       Она прерывисто, надрывно вздыхала, не ощущая, как лёгкие наполняются морозным воздухом. Стоя в уже опустевшем от уехавших спортсменок полутёмном холле, Казанцева без конца шмыгала носом, дрожащая от получасовых рыданий.        — До чего девчонку довели. Суки, чтоб чёрт их побрал.        Орлова, появившаяся на горизонте, должно быть, уже нащупывала в карманах чёрного кашемирового пальто пачку сигарет, устав от навалившихся одним за другой проблем.       Уже на выходе из злосчастного «Айсберга», Наталья Антоновна медленно переступала по асфальту, заботливо приобнимая за талию Казанцеву.        — Надь, я тебя трогать сегодня не буду, уже достаточно, давай мы встретимся, когда всё уляжется и поговорим. Езжай домой. Отдохни.        — Я провожу, — встрял оживившийся Карпов.       — Чтоб ты её всю дорогу своими нудными и сопливыми речами нагружал? Нет уж, — Орлова раздражённо подняла глаза на другого тренера.        — Пошли, я посажу тебя на такси, мне нужно убедиться, что ты доберешься до дома и будешь в целости и сохранности. Мало ли, что натворишь, — женщина махнула головой, твёрдо намеренная взять на себя ответственность за Надю.       — Я побуду немного на свежем воздухе. Обещаю, всё будет хорошо, — безрадостной улыбкой ответила Казанцева, будто всё ещё не успела выйти из образа счастливой и самодовольной. 

***

      Эти звёзды, словно россыпь от бенгальских огней, что будут зажжены в каждом доме через считанные дни, растекались по мрачному небосводу. Надя завороженно смотрит, игнорируя замёрзшие, порозовевшие костяшки пальцев. Что скрывают эти звёзды? О чём молчат? Чувствуют ли, что на душе тяжко?        Ни разу не взглянула на свою медаль после награждения. Бегло засунула её в спортивную сумку вместе с остальными вещами, точно это мелочь какая-то незначительная. Не смогла, как раньше, не снимая её с шеи любоваться часами на пролёт после грандиозного финала.        Стоять там, перед тысячами пар глаз, было впервые унизительно. Всё пошло не по сценарию, не оправдало шатких ожиданий. К чему напускной восторг, если по лицу и так читается разбитая улыбка, которую не склеить ни одним добрым словом?       Она думала уходить, оставляя неприятные воспоминания, режущие своими острыми гранями изнутри в прошедшем дне. Дальше только обновлённая череда интенсивных тренировок, быть может, даже на износ, но не позволит себе минутной слабости. Только требовательная, тернистая дорога заново, от низов к вершинам.        Но за спиной из раздумий вытолкнул сигнал из машины на парковке неподалёку. Вынудил резко развернуться всем корпусом от неожиданности.        От увиденного в округлённых глазах поплыло. Такой знакомый силуэт, перепутать который с кем-либо казалось из ряда невозможного. Дорогое пальто, поблёскивающие в скудном свете фонарей золотистые волосы, всё таким же образом уложенные. Дыхание в миг спёрло. Только этого не хватало.       Увидеть его сейчас, после долгого разрыва, было равносильно тому, что встретиться с призраком. Неощутимым фантомом, не существующим в рамках действительно. Словно стоило прикрыть уставшие веки, и он растворится, растает вместе с порошащим снегом, укладывавшимся на её плечи.       Нет, не сейчас, только не сейчас…       Ей так хотелось, чтобы он обознался. Чего, к сожалению, не произошло.       Но Пчёлкин, явно выдохнувшим с облегчением, понял, что попал в цель — она была найдена. То, за чем он гнался, чего добивался ни одну неделю. Она сиротливо стояла в нескольких метрах, рассекая покрасневшими от слёз глазами пейзаж, представлявшийся её взору, как в сочувствие. Сопереживание ей в унисон.       Надя порывисто отвернулась в противоположную сторону, прогоняя все мысли, догадки о нём от себя. Как рой надоедливых насекомых, напавших на сладкое. Понимая, что не готова позволить ему испортить и без того грузный день. Она больше ничего ему не позволит, собираясь выращивать вновь по миллиметру дистанцию.        Но Виктора это её родное поведение ничуть не смутило. Внутри ключом било всесильное желание развернуть её к себе стремительно, попытаться разглядеть в ней прежнюю её нежность в узорах глаз.        — В прятки играешь со мной, а, Надь?        Как гром среди ясного неба прозвучали его уверенные без доли смущения слова. О, как же, он всегда вёл себя подобным образом. Никогда не изменял своим привычкам. Даже тогда, когда один её силуэт молил о пощаде.       — Делаешь вид, что не слышишь меня? — ещё ближе осел его хриплый, низкий голос в воздухе.       Казанцева молчала. Тишина, возникшая теперь и между ними, устойчиво не давала сбои. О чём ей с ним говорить? Любая причина, которую она могла эмоционально выкрикнуть прямо в лицо, незамедлительно заставила бы вновь ощутить горячие струи слёз, щиплющих глаза. Не стоит, уже хватило сполна.        Вот мы и встретились. Лицом к лицу, её самый дорогой враг и самый худший кошмар, порывающийся изо всех сил в явь.        Что ей сказать? Все слова были щедро разданы ему по телефонной трубке. О том, что не хочет его видеть и прочий бред, в который едва ли верила сама. Тот, ради которого лишила себя счастливого романтика с милым хоккеистом. Потому что сердцу не прикажешь, если оно заскучало по человеку, который может растоптать его в кучку лоскутов без сожаления.       И он ещё так смотрит ей в спину, огонёк его надежды вечен, не гаснет, даже когда она холодом, веющим за километр опаляет его, в попытках противостоять. И он так смотрит, будто хочет всё вернуть назад. Вернуть всё, что, казалось, кануло в пропасть, слишком глубокую между ними.        И когда хватило духу, что она сжимала в кулаке вместе с возрастающей слабостью, развернулась к нему. В метре от него. Всего каких-то ничтожных сто сантиметров, которые ему не составит труда преодолеть незаметно. То, чего она боялась больше всего. Что снова не сможет противостоять ему.       Немое молчание не впервой. Два взгляда, сцепившихся в прочную, не разрывную цепь, изучали друг друга заново. Надин истерзанный, усталый. Его заинтересованный, с тенью довольствия тем, что отыскал её вопреки всему. А сейчас стоят на морозе под сыпящемся снегом, шедшим стеной, не знают, что сказать.        — Зачем ты снова нашёл меня? Я просила этого не делать, — не отрывая от него своих больших, кукольных глаз. Таких же стеклянных, как у бесполезных игрушек. Не отражающих ничего. Голос предательски дрожал, то ли от волнения неожиданной встречи, то ли отголоски уходящего вечера.       — Я привык поступать так, как сам считаю нужным. Тебе тоже советую смириться с этим, — махнул головой Пчёлкин, разглядывающий её жадно, точно искал видимых изменений в её красивых чертах лица. Даже если тушь размазалась, а тёмно-алая помада была съедена от волнения. Всё равно такая красивая в этом свете жёлтых фонарей.       Не смотри на меня так. Я не выдержу этого.       — Мне незачем привыкать. У нас с тобой всё равно ничего не будет. Тебе тоже советую смириться с этим, — передразнила его в ответ, уводя взор под ноги, разрывая прочный канат бессмысленных переглядок в надежде поймать нечто схожее с дежавю.       — Язвишь. Значит, всё-таки чувствуешь что-то. Не оледенела на морозе, — лёгкая, застывшая крепко на его лице усмешка, так похожее на его былое поведение с ней. Вызывало мерзкую ностальгию.       — Я, вообще-то, за тобой приехал, — прокашлявшись, продолжил он, не ощущая в сказанном глупости. Никуда она с ним не поедет сейчас. Это нерушимое правило, не исключение.       Ещё шаг. Почти вплотную, что сразу же физически чувствуется его тепло. И томный аромат табака.       — Нет, я не поеду. Сама доберусь, — Надя прячет руки в карманы, вместе с почти багровыми от слёз глазами.       — Будешь ночью по метро шастать? — с издёвкой спросил Пчёлкин.       — Ты чего расклеенная такая? Случилось что-то?        Виктор склонил голову в бок, желая выкрасть этот сникший взгляд, что уворачивался от него ежесекундно. Глупый вопрос. Будто он не слышал.        — Я не получила, что хотела. Предлагаешь порадоваться этому? — дрожь вибрировала в голосе, застревая где-то поперёк горла новым кинжалом. Надя всхлипнула, молясь, чтобы он не заметил. Пропустил мимо ушей, как нечто незначительное, пустое.       — Ну чего, сразу в слёзы из-за этой дурацкой жестянки? То ли ещё будет.       Его слова ранили изувеченное свежими ранами сердце. Если бы только знал, чего стоит эта «жестянка». Погребённых нервов, глухих ударов о лёд и хлёстких ругательств самой себе и от серьёзных наставников, что хранили в себе веру в неё и желание поставить её выше остальных на почётном пьедестале.       Каждое слово разбивало, заколачивало острые гвозди внутрь. И даже эта успокаивающая интонация — всё до мурашек, всё, что ей, на самом деле не хватало. Пчёлкин не стеснялся смотреть прямо, выворачивать душу наизнанку. Так пристально, что хочется оттолкнуть.       Надя не отрывается от синих глаз перед собой. И в полумраке они не становились мутнее, не блёкли. Надышаться хочет холодным воздухом, вьюгой, или им самим. Втягивает воздуха побольше, зная, что рискует задохнуться катастрофой между ними.       — Ты простудишься, — а его голос на один градус потеплел. Пчёлкин преодолел ещё с десяток сантиметров, заметив безразлично распахнутое пальто. Осторожным движением застегнул несколько пуговиц, а после покрепче завязал пояс.        У Казанцевой в глазах мелькает не одна сотня пестрящих вопросов. Всё, что она хотела бы рассказать ему, поделиться сокровенным, что так важно ей до последнего, финального стука сердца. Завороженно, с ноткой удивления смотрела на то, как он беззастенчиво переходит тонкую, едва видную грань дистанции, выстроенной ею впопыхах.        И чувства, до которых она недавно дошла, что осознала, обострялись в слишком живом сердце.        — Надюш.       Его массивная ладонь легонько, словно боясь разрушить её секундную смиренность, мягко подтолкнула к себе, в намерении обнять. Надя обессилено уткнулась лбом в его шероховатую ткань верхней одежды, не давая себе воли окольцевать его спину ладонями. Но Виктор не требовал взаимности, ему просто так нужно было ощутить доносящийся бешеную пульсацию сердца. Сохраняя почти нарушенные им сантиметры, вдыхала запах его парфюма, щекочущего ноздри. Слова отнялись, потерялись в пространстве, возможно, они и были бы лишними в этом чересчур интимном для Казанцевой единстве. Только опустевший взгляд смотрел куда-то в бок, пока Пчёлкин внимал аромат её кудрявых волос, забранных в потрёпанный пучок. Как его ладонь погладила её затылок.        Тонкая нить слезы обжигающе укоризненно коснулась щеки, неспешно летя вниз.       Но при всём Витином желании благосклонности к себе, руки Казанцевой медленно прошлись по его груди, деликатно отталкивая. Надя, молча глотая разочарование, ушла восвояси, не удостоив его ещё хоть одной фразы, оставленного многоточия в их истории.