Мой ласковый и нежный зверь.

      Когда-то всё действительно должно было произойти именно таким образом. Успех на самом восходе спортивного сезона с нехарактерным для себя противным скрипом еле тащился по рельсам под названием «Самая титулованная фигуристка своего времени» и постепенно сбавлял обороты, нехотя тормозил. И как бы Казанцева не пыталась шевелиться, бултыхаться в этом топком болоте, пытаясь завести мотор в прежнюю силу, всё тщетно, впустую. От отчаяния не хватало пасть наземь, исцарапать коленки, порвав тонкий капрон. И ещё долго размазывать по лицу кашицу из стекающего вместе со слезами макияжа.        Вчера всё произошло именно так.       Голова налита в склей серебряной тяжестью, приковавшей пушистую макушку к изголовью двуспальной кровати. Никаких более будильников, их звуков назойливых и разрывавших барабанные перепонки в мелкие огрызки. Но час от часу не легче — этот омут из дикой смеси ненависти к себе, бесстыдным судьям и слишком фривольно повернувшейся судьбе заколачивали последние гвозди в гроб стабильности и всеобщего превосходства. Иными словами говоря, каждая причина сочувственно бросала гроздь сырой земли на эту свежую могилу, в которой покоится не исполненная мечта.       Пасмурность ей наследовалась от погоды за плотными шторами беспрекословно в этот день. Только изредка мелкие лучи вышедшие из-под туч, сталкиваясь со светлой тканью, преломлялись, не резали бледную кожу её лица, не заставляли жмуриться.       В какой момент всё пошло по косой?       И если она начнёт дальше рыть эту яму, возвращая прошедший день и роясь в ошмётках похожих на тупую боль, уничтожит себя вдвое. Вселенная не выдержит — схлопнется от настолько масштабного разочарования. Вперёд, вот ещё пару мгновений, только вспышек ослепляющих, по вискам взлохмаченным забьёт, даст о себе знать противной пульсацией, будто отдавая обратные отсчёт необратимому.        Терялась в собственных загадках, не зная, как более изощренно и решительно вернуться к человеческому, недавнему образу жизни. Лиза не выходит на связь, с шестой попытки, и вновь по накатанной короткие, прощающиеся гудки, а у Нади нашлась ещё одна возможность зарыться под одеяло, прятаться от неизбежной неизвестности.        Приболевшая Аннушка сонным голосом вещает, типично поддерживая, но так тепло на душе у Казанцевой не было давно. Хотелось обнять старшую, просидеть в их комнате за городом, а после слушать старые пластинки и перебирать ветхие фотокарточки прямиком из детства. Окружить себя этим куполом, прозрачным мыльным пузырём из невозмутимости и видимости, что всё действительно идёт по плану, а на кухонном столе остывает шарлотка, приготовленная тётушкой. Даже если «пузырь» может запросто лопнуть, а на его смену придёт прежняя удушающая депрессия и осознание, что как раньше уже не будет. Но Надя берёт на заметку отросточек здравой мысли — приехать к своим нужно на ближайшей электричке.        В небольшом номере творится тот ещё хаус. Платье скомкано в порыве необъятной злобы, тёмной лужицей валяется где-то под кроватью без надобности, недопитая чашка чая виновато прячется в тени на тумбочке, так и не смогла помочь остановить сдвигающую холодный рассудок истерию. Дрожащие руки грелись теплом от кипятка в фарфоре, но выронить грозились ежесекундно.       Смятая простынь, неровное, судорожное дыхание и плохой сон на грани с его отсутствием и лёгкая, тёмная дымка от не смытой косметики под глазами, но апатия застлала всё желание вставать и дальше, как ни в чём не бывало покорять мир. Смотреть в одну точку часами вдруг стало интересно. Болящие суставы больше не напрашивались на скорое принятие обезбола. И только несколько ударов кулака в дверь замотивировали встать с постели, ибо казалось, что ещё чуть-чуть и своим грохотом они проломят не дерево, а черепную коробку сразу.       — Я же просила никого не… —  фразы была ловко оборвана, подобно натянутой до предела струне, как только дверь была небрежным движением распахнута и взглянуть в глаза тому, кто бесстыдно нарушил блаженную тишину не составляла никакого труда.       А на пороге был тот самый мужчина. Владелец её сознания, не покидавший его слишком долго тянущиеся дни, перерастающие в месяца. Настолько красивый, что рассматривать его черты, вникать в них всё глубже и глубже, изучая, хотелось вечно. Он магнитил, притягивал всем своим неимоверно статным обликом, сам того не замечая, как девчонки вокруг млели, погружались в пучину фантазий о златовласом, обаятельном незнакомце.       Витя Пчёлкин…       И когда, перестав пыхтеть от недовольства, подняла глаза, что-то вновь замерло внутри, как обычно это бывает при любой повседневной встрече.        Витя её застал врасплох, совсем изнурённую сжирающими заживо страхами и внутренними демонами, ликующими над её покорным поражением. Не ждавшую его на пороге скромного номера. Надя смотрит на него пристально, с толикой недоумения, давно укоренившегося на её лице, стоило увидеть его, спонтанно наведавшегося к ней лично, мгновенье спустя — уже разбито, готовая на все его усмешки и вопросы, до которых не хотела и дела иметь.        — Привет, Надь, — глубокий вдох, и на лице появляется так любимая ею тёплая улыбка. Всегда беззлобно работающая против неё, вынуждающая беспрекословно слушать, поддаваться ему во всём.        Пчёлкин не спрашивал разрешения войти. Он с чёткой целью прибыл во чтобы то ни стало забрать Надю, не собираясь выслушивать возражения на этот счёт. Даже раздобыл у симпатичной администраторши номер, пару раз сверкнув синими глазами, так чего же время терять понапрасну? Казанцева пятится назад, но взгляда не отводит. Слишком велико притяжение. Всё ему позволяет, но когда у Виктора были запреты? На все его действия карт-бланш, и своими привилегиями он намерен пользоваться сполна.       Пчёлкин умеет играть красиво.       — Привет… — чуть менее уверено отозвалась она.       — Долго будешь здесь обитать? — Виктор безучастно оглядывается по сторонам, мысленно выдавая оценку скудному убранству комнаты. Как всегда неизменен. Модное пальто, аромат свободы на стыке наглости с нотками табака. Всё, успевшее стать родным, трепещущем при каждой встрече внутри Казанцевой.       — Нет, я собираюсь пожить у тёти. А там, если что, квартиру сниму, — вновь переместившись на не заправленную (и чёрт с ней) кровать, она безучастно, почти монотонно отвечала, возвращаясь к бурению стены напротив остекленевшим взглядом.       Впереди праздники, от которых нет толка. Только создающие маркую иллюзию, что всё в порядке, и в эту скоротечную, новогоднюю ночь все делают вид, что их жизни не рассыпаются в замедленной съемке пылью. Страх за будущее ловко заменяется на опьянение дешёвым шампанским. Никакого профита.        Впереди новый рубеж из тренировок и соревнований, до которых Надя не знает, как добираться. Ползти до последнего издыхания или заново отращивать с хрустом оборванные крылья?       — Ты же знаешь, есть вариант намного лучше, чем тесниться у родственников или отваливать бешеные бабки за съемную.        Пружины кровати податливо прогнулись, стоило Вите устроиться рядом, и так близко, что хочется завопить от воспоминаний, что шлейфом тянутся позади него. Больно. Но больше не будет.       — Не хочу напрягать тебя своим присутствием.        Детектор лжи уже давно стал бы неисправным, от безостановочного мигания красным светом. Ложь. Ложь. Ложь. Так боязно возвращаться к былым истокам. Начиная с чистого листа, предпринимать не один десяток попыток с прежним восхищением от окрыляющего чувства влюблённости смотреть в небесные глаза.        — Глупость. Нам хорошо вдвоём, чего усложняешь сейчас? Да и оплату с тебя возьму чисто символическую. Если ты понимаешь, о чём я, — Пчёлкин хитро усмехнулся. Свойственные ему шутки на этот раз не смущали и не вызывали сдержанный смех. Ведь после подобных фраз шли уверенные действия. Как, впрочем, и сейчас.       Крепкая ладонь мягко легла на талию и, боясь спугнуть, осторожно притянула навстречу к себе. Минимум сантиметров, только обжигающее мужское тепло любимого. Медленно, тыльной стороной гладил по бархатной щеке, не отрывал взгляда и на секунду, пытаясь считать то, что таилось в померкших, утерявших надежду на счастье серо-голубых глазах.       И за такую нежность можно спокойно ставить последнее на кон.       За то, как смотрит.        За то, как касается.       Но, что бы там ни было — этого будет ничтожно мало.        От него кружится голова. Его всегда не хватает, даже когда Витя чрезмерно многое себе позволяет, перечёркивая все границы дистанции, выстраивая новые. Наде даже не приходится взваливать на себя непосильный груз инициативы. Пчёлкин сам пишет сценарии их истории, от Казанцевой же требуется просто быть. В какой момент произошёл этот роковой сбой? И с каких пор его доминантность стала так сильно импонировать, внедряясь по самые корни души?       Тяжёлая ладонь усыпляющим бдительность манёвром сползла от бедра до оголённой коленки. Витя продолжал метать искрящиеся взгляды, смотрел на губы, будто это единственное, что ему нужно сейчас. И вообще, когда-либо. Словно они — бриллиант в тысячу карат, а он жадный до мозга костей грабитель. И ему нужно украсть этот поцелуй.       У Нади дыхание перехватывает, будто теперь только он может контролировать, дёргать за нити мысленные, рычажками подталкивать к ответным действиями.  И вот, он, идя в наступление, первый делает ход. Под топорщащейся футболкой гладит тонкий изгиб талии, да так, что на коже молочной выступает россыпь мурашек. Она с осторожностью, почти подкрадываясь, льнёт ближе к его груди, а взгляд тянет к его губам, и то, как хочется поцеловать словами не описать. Даже самый искусный поэт не смог бы передать всю гамму эмоций, что в совокупности непременно даст искру, что через мгновение посеет пожар.  А дальше думать уже не будет смысла.       Пчёлкин сокращал сантиметры, сокрушая на пути преграды к ней, потому что скучал пиздец. Не может по-другому, это уже, диагноз!       Это чёртова развилка. Казанцевой хочется бегло, в порыве необъяснимых, невластных ею чувств прошептать : «Держи меня крепче, прижимай к себе, и я не отпущу», что подобно саморазрушению, карточный домик самообладания в секунде от разрухи.        Но как противен ком в горле, устоявшийся и не желавший отступать. И он будто перечёркивает их самих, их прошлое, настоящее и будущее. Не покидает это мрачное, грязное дежавю из мелькающих слайдов не удавшихся отношений, где любовь лишь в один конец безбилетником. Стоп-кран сорван, это конечная остановка.       — Вить. Давай не сейчас, — Надя неумело поправляет мятую футболку, да так, точно и не было ничего. Снова глаза отводит, что выводит из себя Пчёлкина больше, чем на сотню процентов, да датчик терпения перегорает безвозвратно.       Не сейчас. Лучше никогда больше, чтобы не упасть в этот омут с головой, ведь назад дороги заметёт этот грёбаный декабрьский снегопад за французским окном.       — Сначала пропала на месяц, сейчас динамишь снова. Что это вообще было по телефону? Ты объясни, я не догоняю, — его рука тяжестью легла на её плечо, развернув обратно к себе.       Это были те чувства, что уже не вернуть назад. Отчаяние на пересечении с жалобной мольбой остановить все мучения одной успокоительной инъекцией внутривенно. И лучше бы пулей в лоб сказал, что всё это кончено, насовсем заведомо лишено смысла и продолжения. Без сладкого, тягучего, как густой ликёр : «Я скучаю».       — Ничего. Я просто хотела посвятить себя работе. Если бы ты приехал, я бы расслабилась совсем, — и снова эта нелепая ложь невпопад. Ведь правда только в том, что пыталась последним поездом сбежать от привязанности, не познавшей пустоты невзаимности.       — Поставила бы в известность хотя бы. Я переживал.        Пластинка заезженная. Но маленький мотылёк веры встрепенулся внутри вопреки сомнениям, так нечестно предавая. Всё равно, даже сквозь злые морозы, укалывающие льдинками изнутри, хотелось, чтобы он где-то там волновался о том, как прошёл её день, что нового произошло и тепло ли одета.       У Нади, кажется, отболело всё, что могло ещё поздней осенью. Сейчас только лёгкие, завывающие время от времени отголоски. Новые раны на порядок серьёзнее и зашивать их нужно на живую. А потом долгая, долгая реабилитация и таблетки фенозепама по расписанию.        Промелькнувшая молнией доля тоски сверкнула в глазах Пчёлкина. Её едва ли затмевала жажда узнать, что творилось у них этот месяц и как из этой ямы выкарабкиваться в надежде на лучшую партию жизни, но ещё более хаотичное, снующее сочувствие, наверное, искреннее, переливалось в радужках.       — Мне нужно было абстрагироваться от всего. А сейчас, оставь меня, — Надя отворачивается в противоположную от него сторону, только попадающий через раз дневной свет ласкает изящный силуэт худой спины. Ему вообще, слёзы её должны быть по барабану. Лучше плотной маской скрыть и оставить на вздыбленных страницах ежедневника.       — Опять из-за медали? — у Пчёлкина миллион ключей к решению самых неординарных вопросов, что можно по щелчку пальцев сжечь дотла. Но здесь даже слово лишнее страшно произнести, а вдруг, хуже станет? К такому чуду света, как Казанцева, жизнь точно подготовки не дала. И приспосабливаться нужно, чтобы понять её скрытый шифр в эмоциях.       — Из-за несправедливости.        Фальшивость. Картонные улыбки на публику, на суд и длительное обсуждение поклонников и ненавистникам, что сожрут заживо друг друга в спорах. Только её теперь это не касается.       Пчёлкин и не знает, чем её утешить. Ну не умеет он успокаивать всяких идеально-неидеальных фигуристок!        Его сильные руки обняли её плечи сзади. Такая неумелая мягкость, от которой сбивается дыхание в ноль. Точно спрашивали : «Так лучше?» Так действительно лучше.       Согревали от всего промёрзлого, навевающего холодным ветрами умопомрачительную тоску. Обещали, что больно не будет, дули на свежие раны, словно в детстве всё это. Надя прерывисто выдыхает, ощущая его парфюм где-то около шеи, его встревоженный, не знающий, как помочь и разве что только немного раздраженный от бессилия взгляд рядом, смотрящий с ней в одну сторону.        Казанцева не могла пропустить мимо то, как его действия вселяли ей поток свежих, неподдельных чувств. И вцепилась в него взаправду, и мысленно не отпускала, и сжимала его запястье своей нежной ладонью. Это всё, что было ей нужно. Это то, что возрождает её заново.       А Пчёлкин носом зарылся в её кучерявые пряди, с облегчением от скорой встречи вдыхая этот ягодный запах, разбирая на мелкие нотки и глаза прикрывая. Этот запах, что не спутать ни с кем. Сам не осознавал до конца, где свернул не туда, если сидит с ней в обнимку, считая, что таким образом все её «пустяковые» проблемы растворятся утренним туманом. Но так приятно слышать её прерывистое дыхание, как она не решается этот момент прервать, тонкую нить разорвать между ними. Только ресницами пушистыми хлопает, наслаждается. Ей ведь так мало для полного умиротворения.        — Подумай над переездом.       — Подумаю.