Мой ласковый и нежный зверь.

      Несколько дней спустя…       Мягкий полумрак неспешно наступающего рассвета расстилался по просторной спальне. Надя, не отвыкшая от ранних подъемов на тренировки, лениво потянулась в коконе из тяжёлого, но вполне успешно согревающего одеяла на двуспальной кровати. Так тихо и спокойно, даже рёва колёс машин не слышно поодаль окна. Город всё откладывал на потом своё пробуждение, вымаливая ещё минутку-другую. Только одинокий, жёлтый фонарь заглядывал в комнату, запуская маленький лучик света в неизведанную им темноту, отлично справлялся с ролью дублёра солнца, что покажется на ясном небосклоне ещё нескоро.       Казанцева довольно улыбнулась мысли, что может наконец-то отвоевать для себя ещё часик сна, прежде чем встретить новый день и нагрузить себя планами попутно. Только вот, даже пытаясь устроиться поудобнее, ничего не выходило, как нарочно. В голове оживились главные темы для размышлений, от которых скрыться не предоставлялось возможности, даже когда было уж слишком.       Только навязчивое ёрзанье не ушло от ещё одного человека на другой половине кровати. Взъерошенный, почти по-уютному домашний Пчёлкин также напрочь отказывался просыпаться, несмотря на то, что его работу точно никто не отменял. Она не знает ни непредвиденных отпусков, и собираться в офис нужно уже в скором времени, пока за окном медленно светает, а розоватый оттенок бесстыдно затмевает синеву.       — Уже проснулась? — чужие руки без труда наощупь нашли её тело под облаком тяжёлого одеяла. Чертовски заводящий хриплый голос коснулся мочки уха, когда Виктор прижал Надю покрепче к себе. И несмотря на то, что стрелки часов укоризненно тикали, вопя о том, что пора действовать и шагать в новый день, Пчёлкин совсем не спешил, ласково поглаживая пальцами под рёбрами, заманивая юрких бабочек внутрь.       Его терпкий аромат, не покидавший крепкое мужское тело и на секунду, дымка утреннего тумана за окном, тёплый голос на пару с её трепетанием перед каждым невесомым касанием. Чёрт, как же хорошо. И почувствовав невесомый поцелуй на обнажённой от густых кудрявых прядей шее, Надя влюблённо улыбнулась, почувствовав себя куда лучше, чем ранее.        В померкших от бесчисленно вылитых слёз в подушку глазах на секунду сверкнул огонёк жизни. Несмотря на праздники, наступающие на пятки, что-то вновь надавливало на болезненные ссадины от недавних событий. С этим нужно было научиться жить, вставая, как ни в чём не бывало, восставая из пепла.        Казанцева невесомо перевернулась на другой бок, как бы отворачиваясь от нагнетающих злодеек-мыслей. Не сейчас, точно.       Его объятия крепки, неразрывны, Витя продолжал безмятежно, чуть сонно смотреть в её глаза, а после скользя по женственным, милым чертам искал в них прежнюю уверенность в каждом жесте, да хоть улыбку, так украшающую её. И будто желание это было услышано её, хоть и не сказано вслух, она улыбнулась, глядя в его блеснувшие от того же чёртова фонаря глаза.       — Ты спи, я на работу смотаюсь. Не грусти, самое главное, — уже спустя несколько десятков минут, Пчёлкин поправлял галстук на безупречно выглаженной рубашке. Он ведь знает уже безошибочно, что Надя найдет повод и не один, чтобы вновь разочарованно вздыхать, играя в гляделки с пустотой вокруг неё. Но отвлечь её не видит возможности.       — Я постараюсь, правда.       И ждать его. Чтобы снова ощутить это чувство лёгкости и беспечности. Этим дышать, внимательно изучая его заново, будто всё только начинается.       — Чего тебе после работы привезти, Надюш? М? — Витя ненавязчиво поглаживал её тонкие пальцы, перед тем, как умчать на работу. Одаривал полным заинтересованности взглядом, даже когда Надя смущённо отводила свой, не выдерживая натиска его пристальности.        — Ничего не хочу.       — Хорош скромничать.       — Фрукты. Яблоки, зелёные только.        — Только ими питаешься, я посмотрю. Более существенные желания имеются?        В ответ, Надя отрицательно махнула головой.       — Ладно, партизанка, до вечера. Не скучай без меня, — легонько и шутливо щёлкнул по миниатюрному кончику её носа, чем тут же вызвал широкую улыбку, почти срывающуюся на смех.

***

      Поздняя ночь расстилала ковёр из звёзд и слепящей, яркой луны на помрачневшем небе. Надя, включив на столе небольшой торшер, медленно расплетала длинную косу, что уже почти распалась к вечеру. Стоило бы и спать лечь, но дождаться Витю, обнять его, глубоко вдыхая запах сигарет с нотками ментола было превыше всех остальных приоритетов. Только на часы поглядывала, цифры сдвигались к полуночи, одновременно с тем, как нарастало волнение. Ну где же ты так долго?        Успела отзвониться взволнованной тётушке, заверив, что с ситуацией на чемпионате старается справляться поступательно, по прежнему не желая показывать всем и вся своё горе, выпить чашку чая, крепкого и без сахара, и поиграть с вечно весёлым на радость хозяйке Акселем. А ещё на смех пробило то воспоминание, с каким недоверием поглядывал на него Витя, что явно не являлся фанатом домашних питомцев. Но забирая Надю к себе, стоило смириться с тем, что это, своего рода акция «1+1 =3», и что в комплекте они идут без всякого шанса на разлуку.        Звон связки ключей послышался рядом, после чего входная дверь была тихо закрыта за так ожидаемым Виктором, что уже успел понадеяться, что его девчонка ныне видит десятый сон. Надя, оторвавшаяся от «увлекательного» занятия, перевела свой вечно спрашивающий взор на любимого, не замечая как шагает навстречу и уже самостоятельно преодолевает эти сантиметры.       — Ждала меня? — на пороге полумрака небольшой кухни фирменно ухмыльнулся Витя, проходясь по её чрезвычайно красивому телу в ночной сорочке. Успевший въесться в кровь выпитый алкоголь в конце рабочего дня активно выжигал узоры желания — да какого! — когда глазами её высматривал, как в первый раз.       — Думал, в постель уже завалилась.       — Время ночь, а ты где-то пропадаешь. Как здесь уснёшь, — выдохнула Казанцева, снова заняв место у подоконника, словно обижаясь на то, что даже не соизволил предупредить о том, что сегодня задержится.        Нетерпеливо он развернул её к себе, не сдерживаясь в резкости движений. Взглянуть в её безмятежные глаза цвета лазури, что привыкли смотреть на него только с неясной ему добротой. И этого бы сполна хватило, чтобы продолжать действовать куда более напористее. Ей бы понравилось.       — Знаешь, а ты очень сексуально выглядишь сейчас, — пальцы игрались с тонюсенькой ниточкой-бретелькой её сорочки, то оттягивали, намереваясь спустить донизу, то возвращали на хрупкое, открытое плечо.       Необычно красивая. Длинные, почти талии пружинящиеся кудри песчаного цвета, стройные ножки, невинно светлая, бархатная кожа. Глаза, уже чуть уставшие, но как и до этого рады ему.        Казанцевой в нос ударил его одеколон, но рецепторы быстро адаптировались к резкому запаху, почти незаметно пересекающемуся с шлейфом из алкоголя. Да и вообще, она помнит всё и этот взгляд азартный, словно перед ним на кону миллион, не меньше, и нотки крепкого табака, к которым успела привыкнуть, вдыхая по ночам и утыкаясь в его плечо, теснившись в объятиях.       Сейчас же, чего греха таить, всё можно. И принять его губы на своих, слепо, неожиданно, в это входит.        Сплошная цепная реакция — стоило только попробовать опалить её пухлые губы поцелуем, как Надя поняла одно — бежать бесполезно. От Вити, от чувств, испытываемых исключительно только с ним. Схватилась за него моментально, но не отталкивала, даже мысли не проскочило подобной — напротив, сжала его шею, только бы к себе притянул, вновь дал насытиться влажными, развязными касаниями, на который способен только он единственный.        Только один настольный торшер свидетель такого искушения.       Виктор не желал терять времени, язык его быстро встретился с её, и будто в танце закружило, а Наде холодный рассудок и вовсе стёрли мокрые прикосновения языков из приоткрытых губ. Казанцева хаотично хваталась за его шею, плечи, руки, направляя ближе к себе, чтобы чувствовал, как сердце бьется только ради этих ощущений.        Как обезумевшая, ненормальная, горела только одним им.       Секунду, может, даже меньше спустя, Пчёлкин ловко подхватил девичьи бёдра, усаживая на прохладную поверхность подоконника, не отрываясь от неё, желая всеми силами согреть своим тёплом, что по неосторожности могло сжечь её полностью, растворив во мраке похоти.        — Господи, как же этого не хватало, — пронеслось в голове Казанцевой, что до беспамятства отдавала ему все свои сильные, не знающие ни расстояния, ни преград чувства сквозь страстные поцелуи. Только ему так можно. Без остатка подарить все сокровенные желания, потребности в бесконечной близости.       Лямки белой шёлковой сорочки бесстыдно скатились вниз, чего Надя даже не заметила. Очередную дозу безумного удовольствия получила, когда Пчёлкин жадно, точно настырно пытаясь опробовать её полностью, покрывал следами жаркими длинную шею, а после выпирающие ключицы, купающиеся в тёплом освещении единственной лампочки.       Остановиться было против его сил и желания, смывающего грани разумного. Слишком большой перевес на чаше с необузданным, диким возбуждением.  Витя знает, она принадлежит только ему и больше никому больше. Срывает этот гладкий шёлк с её изящного, молодого тела, оставляя валяться где-то под ногами.        Мучительно сладкие, краснеющие следы на узкой ложбинке груди вызывали всё большее томление между ног. Пронзительная, ноющая судорога прошлась до звёзд перед сомкнутыми веками. И Вите снова льстило то, как Наде млеет от его безграничной уверенности по отношению к ней, что больше подливает масла в огонь для стремительного покорения её точёных изгибов невероятной фигуры.       Горячее дыхание слилось с её трепещущем теплом ритмично вздымающейся груди. Грубые ладони сжимали покрывшуюся горошинками мурашек небольшую мягкость, отчётливо ощущая, как быстро твердеют вершинки сосков под порывистыми касаниями. Так бы и любовался прекрасной девушкой, что точно осознавала, что сейчас отдаёт себя без остатка в ноль. И как же Витя скучал по этому неповторимому, такому непонятно острому ощущению, которое уже, думал, было забыто и замок на нём висит слишком прочный, чтобы справиться с ним в два счёта. Веки Нади медленно опускаются, пушистые ресницы изредка подрагивают в такт, сосредотачиваясь на каждой крупице наслаждения — то ли её проклятье, то ли дар.        Она пробуждает всех демонов. Всё, что называется скелетами в шкафу, открывается, без возможности скрыться. И хочется большего, алчность превышает все нормы разумного, желание резче сжимать в ладонях каждый миллиметр, оставляя розоватые очертания ладоней. С кем она сравнится? С чем можно перепутать это вожделение?        Больше нет слова «стоп». Казанцева успела соскучиться тоже, глупо было бы отрицать тот факт, что любое, даже не намеренное касание сводит с ума безвозвратно. Пульт управления сломан без шанса на скорую починку, наверное, в ней уже не было смысла. Всё равно, Пчёлкин по-своему выписывает правила «игры» в виде узоров губ на её плечах, пока девушка в свою очередь сминала его непривычно нетерпеливо.       Она — искры, само благородство и изящество, заряд тока в двести двадцать или даже больше, что сжигает его дотла, самого основания первобытной страсти. Она — мягкость рук и едва видные линии лопаток, словно оттуда некогда были вырваны раскидистые ангельские крылья.       Разжигает лепестки пламя без спичек. В огонь подливает не бензина, но своего ягодного парфюма.        От него же пахнет сексом и немного спиртным. Закатаны рукава тёмной рубашки, Пчёлкина душит его собственный галстук на шее, и он оттягивает его, прежде чем-то поселится где-то позади.       Жаркое танго двух языков, что без тени смущения напористо соприкасались, стирает все запреты. Стирает её гордость, все оттенки холодной скромности и вжимает газ в пол по встречной, не задумываясь о последствиях настолько жаркой жажде в уединении.        Никакого мнимого отчёта самой себе. Не в планах даже. И когда, поцеловав её с ещё более настойчивым остервенением, отстранился, Надя была готова поклясться, что больше никогда не позволит этого. Нежные пальцы пробежались по шероховатой, выбритой скуле, прежде чем подтолкнуть снова окунуться с головой на глубину необходимых, как воздух, поцелуев. Первая же потянулась за одним из них.        Целуй меня…       Вся спина Пчёлкина в смазанных полумесяцах от ногтей, вся сладость — на её губах. Он хватается за них, как за последний шанс выбраться из-под волны, несущей его на дно.        За окном стайка фонарей слилась в одно целое с общим пейзажем панелек и неказистых, полуголых деревьев. Шум машин, как под водой, их не касается — да вообще ничего — только они вдвоём, точно месяц без совместного секса был жесточайшим наказанием. Но теперь воодушевляющий глоток свободы, руки развязаны, и ныне ненасытно гладят силуэты наяву.       Длинные пальцы тягуче спускались вниз, дразнили, медленно стягивая по босым коленям тонкую ткань белья, проводя по полоске живота. Россыпь мурашек скатилась по обнажённой коже, молила о дальнейшем, таком блаженном. Казанцева притянула его ближе, глаза опустила, не в силах поднять, увидеть потемневшую синеву, что напоминала штормовое море с гениальных картин. Так далеко, на отшибе сдержанности, алым светом горела потребность в ощущениях. Чтобы до дрожи, пронизывающей изнутри, до сорванного голоса в крике и больше никогда не сдерживать себя, оголяя вместе с телом душу.       Тёплые фаланги размашисто растирают влагу. Хочется выть и укусить его за плечо в эмоциях. Потерялись во времени, растворились в пространстве, которое умело вытесняло неподвластное им влечение. Вите чертовски нравится, как она получает удовольствие. Обольстительный вид, ради которого можно заплатить всеми сокровищами мира без сожаления — стройная фигура, переливающаяся мерцающая кожа в тусклом потоке света. От него ведь сносит крышу совсем бесповоротно, пока его ладонь бесстыдно скользит по внутренней стороне бедра, а другая не прекращает трогать набухшую кожу, нежную, хрупкую.        У неё чувства. К нему, к знакомому запаху, таким родным терзаниям пошлых движений двух пальцев сразу внутрь. У неё вихрь желания быть рядом и прижимать его крепкий торс к себе, чтобы не осталось и малюсенького намёка на расстояние. Не сейчас.       Руки слишком дрожат, чтобы позволить себе расстегнуть хоть пару пуговиц на его рубашке. Но Пчёлкин ловит это в накалённом докрасна воздухе, принимая всё на себя, и от чёрной ткани на его груди остаётся ровным счётом ни-че-го, кроме рельефа мышц.       У Нади и без того хлипкое, прерывистое дыхание даёт сотый сбой от одного взгляда, а на его лице запечатлено перманентное довольство — как поощрение за откровенность и открытость.       Витя одним рывком, ладонью на её пояснице притянул к себе до самого края подоконника, давая прочувствовать, как пылает его тело, как напрягается с каждым её рваным вздохом в свой адрес. И как хочет её, ведь знает, что она тоже. Секундный зрительный контакт, как наркотик, с иглы которого не хочется слезать. Только больше пополнять дозировку, вводя внутривенно, пока это удовольствие не будет биться в висках и со скоростью американских горок лавировать по нитям вен.       — Наденька… — вполголоса, только для неё слышно, и одно только её имя, произнесённое им доставляет массу наслаждения, что тут же разносится по венам, как самый сладкий мёд. Вот бы слышать это вечно. Вот бы эта ночь не заканчивалась и ещё долго грела впечатлениями.        Надя смазано, хаотично утыкается в его плечо, обхватывая руками широкую мускулистую спину, а его сносящий рассудок аромат давно въелся в кожу, хочется целовать, облизывать, забрать частичку этого момента себе насовсем.       — Витя, возьми меня, — непохоже на неё, требовательный полушёпот, практически одними губами, слова сказанные он может прочесть по ним и не ошибиться ни разу. В глазах — мольба. Пчёлкин только огненный воздух шумно вбирает, когда её губы почти касаются уха. Разве можно воздержаться, когда она так просит не останавливаться?        Разве он ожидал, что она так сильно ждала этого? Лишь только с малейшей, почти бесцветной тенью заявляя, что хочет здесь и сейчас. Лязгнула пряжка ремня.        Казанцева с приторным предвкушением наблюдает, отсчитывая секунды. Миллисекунды. Мгновения. А после вырывается неконтролируемый стон и шквал физического тепла на собственном теле.        — Какая же ты узкая…       Слишком горячо. Влажно. Всё плывёт перед глазами, растекается в лужицу и мутные силуэты от головокружения. Каждое слово, произнесённое им, без преград находит отклик в ней, как маленький, только зарождающийся импульс пролетает внутри. Если скажет еще хоть что-то подобное — точно сердце остановится, ненадёжный узел влечения рассыплется пеплом.       Глядя в его глаза, даже отражения не видит, как медленно застилала зрачки плотная пелена дикой страсти. Вот-вот лизнёт своим пламенем её щёки, шею, ямку между ключицами.        «Люблю» — на языке вертелось, но сказать было так опасно, будто если озвучить, то всё разрушится руинами неаккуратной связи. Оставалось не в словах, а поцелуях в линии подбородка, на широких плечах, терялось в громких, прерывающих ночную тишину криках. Он бы прочитал, он бы смог… Распознать в требовании близости, разлетающиеся рядом признания в сокровенном, что ещё интимнее, чем обезумевши вжиматься телами.       Держалась за Витю, точно ещё пару не скованных движений, как он пропадёт в полумраке безвозвратно, и это последнее, что было и есть у них.        Крепче… Не отстраняйся… Я ведь тоже тебе нужна…       Это ведь так необходимо, снять друг с друга маски, бросив их в одну нелепую кучку с одеждой и нижним бельём. Быть обнажёнными, уязвимыми даже одетыми. Подставить собственную Ахиллесову пяту под сотню дул, зная, что доверяешь, а спусковой крючок останется нетронутым.       Безграничный рой из мелких золота чистого пружинок покачивался, щекотал его плечи, пряди прилипали к покрытому крошечными капельками испарины лбу и не заботили вообще. А с каждым последующим толчком адреналин циркулировал по венам с кипящей кровью.       Только громкие стоны. Даже шум машин, куда-то вечно спешащих не перекричит, заглушая пустоту.       Витя бы не отрывался от неё вечность. Из-под полуприкрытых век терзая взглядом, медленными касаниями, сжимающими бёдра до синяков. Плевать. Абсолютно.       Истошный, неожиданно громкий крик наивысшего наслаждения издала Надя, чувствуя, как дробь пульсации отдаётся  после быстрых, грубых толчков внутрь, а колени задрожали, не представляя возможности спокойно устоять на ногах. Пчёлкин же, забыв обо всём ещё в самом начале, продолжал череду последних рывков, прежде чем задыхаясь, поддаться назад. Давно так хорошо не было…       Его причёска, уложенные назад волосы щедрым количеством лака испорчена, только в этот раз не нарывается на вольный мат. Тонкая прядка спадала вперёд, отчего постоянно хотелось сдунуть её или привычно пригладить рукой.       Всё казалось сном. Самым эротичным из всех возможных, туман спонтанного единства рассеивался со скоростью света, приводя рассудок в порядок. Пчёлкин, откинув голову назад, не мог надышаться — насколько незабываемо это было.       Надя закрыла глаза, поверить не могла, что  этим всем закончился повседневный вечер, где она выжидала у этого чёртова подоконника, его летящую по сырым дорогам машину. И пытается поймать оставшиеся, эхом отдающиеся отголоски приятного, что всё ещё лукаво напоминают о себе. Вот бы вернуть время, хотя бы на полчаса спустя…       — Второй раунд в спальне, хочешь? А то ноги затекли стоять.