Мой ласковый и нежный зверь.

      Вся жизнь, пролетающая перед глазами и есть этот пасмурный коридор ледового дворца. Стены, видевшие детские слёзы, ругань последними словами и красивые платья выступающих девчонок. Первый глоток холодного воздуха, первый синяк. Последние слова благодарности, или напротив — импульсивные решения, принятые и уложенные в один момент. А потом разорванный контракт и хлопок дубовой двери, держащейся еле-еле.       С возвращением домой?       Это будет непросто, учитывая то, как бесцеремонна Орлова. Надя не знает, как подобраться, в очередной раз мелькнуть доверием и невинно детским желанием вновь радовать глаз. Быть той, кого она разглядела временем.       — Наталья Антоновна, я хочу вернуться, — слова, прогремевшие в кромешной тишине её укромного кабинета едва проскользнули сквозь ком волнения в горле.       Но для Орловой, что порядком устала слышать одно и то же от одних и тех же, это не удивление и не сенсация. Как теорема, требующая доказательств на деле.       Она знакомым жестом заправляет прядь выбеленную, слегка посечённую за ухо, на котором величаво виднеется жемчужная серёжка, прямо под цвет её волос. После короткого блица о самочувствии после всей прошедшей вакханалии в предверии праздников, сама чувствует себя так себе, растеривая навык конструктивных диалогов. На подобную тему они заканчиваются, как правило, коротким отказом. Коротким, но ранящим, словно холодный металл.        Но Григорий Янович давал необъятный простор выбора снова. После заботливых звонков с тем же посылом, в попытках узнать о её настроении и всё ли в порядке, объяснил, что если после приезда в Москву, Надя захочет перебраться поближе к родным людям, то не будет держать обид и разочарований. Оставшийся на неопределенный срок в столице, тренер неоднократно намекал о возможности дальнейшего тандема с железной леди Орловой. Хоть и предчувствовал, что с её недоверием к инновационным методикам преподавания, острых углов сгладить будет миссией на девяносто с лишним процентов невыполнимой. Хотя бы на первое время крайне нужно было        — Да? А мне кажется, мы с тобой обсуждали это, — Наталья Антоновна отнеслась к просьбе с тонким ощущением иронии, подталкивая саму себя на решение, не сулившее Наде фортуны и должной радости с облегчением. Только дальше продолжила с невесомым вовлечением заполнять документы.       Обсуждали, когда были на грани отчаяния. Обе. В шаге от тянущей на дно пропасти. Надя помаленьку впитывала капельки яда влюблённости, у Орловой же песчинки в часах скатились в противоположную сторону, неудержимые гравитацией. Просто терпение кончалось, тикало противно и на нервах постукивало барабанными палочками.       Но Казанцева была готова ко всему. И к тошнотворно хладнокровному отказу тоже. Говорить с тренером наедине после серебряного поражения, до сих пор остающегося самым сложным ребусом для общественности, было невыносимо. Неловкость вытесняла воздух из лёгких, также, как из монохромного, серого кабинета. Быстро, разбивая в щепки здравые мысли. Теряя под ногами, укутанными в сапожки, почву, коей являлся плотный ламинат.       — Я стараться буду, всё сделаю. Мне без вас не справиться, — даже не в силах взглянуть в её глаза напротив.       Ты выглядишь жалко. Провалилась на всём, чём могла, а теперь хочешь, чтобы подобрали обратно.       Глупые мысли быстро заполняли гул в ушах. Просто хочется исправить все ошибки, желательно, вернуться в прошлое, что, увы не возможно.        Орлова сверлила взглядом, в голове настойчиво звенели чаши весов, вынуждая принимать решение быстрее. Ведь Казанцева умела убеждать. Всегда первая, хоть на износ и с кровью и потом. Только в последнее время, до соревнований, дала слабину, сбавила обороты, чем заставила задумываться о продолжении её неизменно сольного пути.        Но сейчас она просто устала и хочет получить хоть каплю заслуженной поддержки. Кто, если не она даст ей это?       — Посмотрим, как покажешь это на практике. Иди переодевайся.       Несколькими часами раннее.       Витя любуется этой простой, незатейливой красотой, как на светлую, молочную кожу лица падает первый луч солнечного света, как спадает краешек тёплого одеяла с её ножки, оголяя щиколотку. Как она безмятежно потягивается, предвкушая, что откроет глаза и увидит его, ощущая это эфемерное счастье до лёгкого трепета внутри.       Казанцева, даже не думая сопротивляться, падает в этот омут объятий с головой. Он же вдыхает её сладковатый запах, кутаясь носом в раскинутые по подушке пряди, чувствуя острую, неотложную нужду не отпускать её в грёбанный ледовый. К чёрту всё.       Пряди, спадающие на её лоб он нежно убирает. Утончённые, почти нереально витиеватые, как узоры, кудри, опадающие на плечи светятся, почти искрятся.        — Проспишь, спящая красавица, — голос Пчёлкина послышался где-то слишком рядом, отчего Надя невольно медленно улыбнулась. Просто невозможно не таять от подобной нежности.       На растянутых губах чувствовался короткий, но полный заботы поцелуй. Казанцева, не переставая улыбаться, поспешила открыть глаза, потянуться навстречу за ещё одной порцией таких сводящих с ума касаний. Прямо как в сказке.        Ей так нужны его руки, мягко обнимающие её талию. Хрипловатый ото сна шёпот приятностей, что положит самое верное начало дня.        Как хорошо так просто просыпаться с ним. Надю наполняет какая-то безграничная нежность, глядя на сонного Пчёлкина, что уже более требовательно прижимал к себе всё в том же порыве ласки.        Самое главное, что он рядом. Когда бы она смогла подумать, что будет просыпаться с ним в одной постели, радоваться каждому поцелую, жарким прикосновениям губами к шее, плечам? Хочется полностью окутать себя этой беззаботной романтикой, чтобы её покой никогда не был нарушен леденящими невзгодами. Согреваться в объятиях, маленьком уютном мирке, таком хрупком в их жизнях. Хотя бы по утрам не думать о настигающих проблемах.       — Доброе утро, — Казанцева не спускала с него сонного взгляда, растянувшись на смятой простыни.        — Может стать еще добрее, — хитрая, родная усмешка нарисовалась на его лице в виде подтянутых уголков губ и огоньков азарта в глазах. Ему всегда мало.        Руки, сжимавшие талию Нади под одеялом, резко перевернули её на спину, а сам Витя горячим дыханием скользнул по контуру мочки уха. Внутри перевернулось всё, словно в первый раз, вызывая нешуточный восторг под порхание шустрых бабочек в животе. Лазурные, как морской горизонт глаза с неподдельным интересом разглядывали каждый миллиметр его жадного взора, готового сжечь всё на своём пути от слепой страсти, спонтанно настигнувшей.        Горячие движения губ, пламя языков, трепетно касающихся друг друга, всё порождало скорый пожар между ними. Искра посеяла громадный взрыв, делающий каждое касание особенно важным, жизненно необходимым, от ощущений же кожа становилась более чувствительной. Плотная пелена одеяла небрежно свалилась на пол, полностью представляя Пчёлкину вид на полуобнажённое девичье тело. Что ещё больше подначивало на порывистые, лишённые прежней осторожности движения.       Наде, безусловно, льстит его желание. Чувствовать себя так горячо желанной, до потери хлипкого, почти неисправного контроля. Безграничное требование полностью раствориться, поднимая белый флаг. Какое-то немыслимое, интуитивное доверие завладевало разумом в такого рода моменты. Казанцева наперёд знала, что ничуть не пожалеет, если передаст инициативу в его руки.       Даже когда агония из неконтролируемых чувств накрывала оглушительной волной, она не переставала улыбаться, как эйфория взращивала крылья за спиной, сокрушительное стремление быть для него всем. Пока ещё сердце горит, своим потаённым огоньком берегло каждый момент, запечатывая и вкладывая в память.       Разве такое можно забыть? Никогда.       Поцелуи Пчёлкина спускались ниже, пальцы проворно забирались под ткань сорочки, той самой, что была сброшена ещё минувшей ночью, но Надя нашла в себе силы хитро остудить с каждой секундой всё более разрастающийся пыл.       — Не сейчас. А то реально опоздаю, — улыбка, чуть хитрая, но совсем невинная, в этот момент озарила лицо Казанцевой, и та быстро перекатилась в иную сторону, чтобы накинуть лёгкий халатик.       — За такую отмазку вечером придётся отчитаться, — Пчёлкин, приподнявшись, провёл беззастенчивым взглядом по Надиной фигуре, медленной походкой удаляющейся в коридор. Наверняка, в голове проигрывал сотню наказаний за такой нечестный облом.        Казанцева, медленно переступая босыми пятками по прохладному паркету, обернулась. И только лишь улыбнулась, но что это была за улыбка! Плотные пряди загадочно прикрывали контуры лица, несносно и неподвластно падали на глаза, пытаясь скрыть эту лукавую искорку от «победы» над Пчёлкиным. Даже слов не понадобилось.

***

      Солнечное утро вездесуще заполняло пространство кухни, заливая щедро своим ярким светом. Музыка, игравшая сквозь еле настроенное старое радио, создавало идеальный симбиоз с Надиным настроением, отчего было непривычно радостно на душе. Жизнь, наверное, всё-таки может наладиться, если провести каждую минуту в своё удовольствие, а не в ущерб себе, как она сама привыкла. Из всего, что попалось под руки получались всё же неплохие блинчики, обжигающие пальцы, стоит лишь попробовать. И всё совсем не напрасные уроки тётушки, что вынуждала просыпаться каждый раз от этого крышесносного аромата с кухни. 

«Oh I, I just died in your arms tonight

It must've been something you said I just died in your arms tonight Oh I, I just died in your arms tonight It must've been some kind of kiss I should've walked away I should've walked away»       Будто остальное не имело значение — она чувствовала себя свободной, а это то, в чём вечный недостаток, а жизнь кажется одним большим испытанием. Но когда вдруг эта самая жизнь лестно подсовывает день, пусть даже один, разгрузки и умиротворения, хочется непременно остаться в этом мыльном пузыре навсегда. Но часики тикают, а время, как на самых скоростных поездах мчится прочь, оставляет на произвол судьбы. Вместе с тем, ночь всегда сменяется рассветом. А удача ещё имеет силы, чтобы повернуться лицом. Значит, счастье есть.        Казанцева не думает, но всё же ждёт Витю к столу, услышать его мнение по поводу приготовленного на скорую руку завтрака. А пока никто её не видит, наслаждается музыкой и почти незаметными танцами под неё, совсем естественными движениями, разливая на раскалённую сковороду очередную порцию теста.       Витя вопреки всему не заставил себя долго ждать. Одетый только в одни брюки, с оголённым торсом, по которому мельтешили солнечный лучики, заставляли деловито переливаться на солнце золотую цепь на его шее. Надя спиной почувствовала его присутствие, что подбросило новую дозу эндорфинов, как дров в разгорающийся костёр. Незаметно подкравшись, взял её ладонь, позволяя прокрутиться на месте, не разрывая прежних танцев. И пока на столе стыли в ожидании блины на красивой фарфоровой тарелке, а чайник, надрываясь, свистел, напоминая о себе, Пчёлкин не желал откладывать свой «десерт» на потом.       Тёплая ладонь на пояснице грела получше декабрьского солнца. Ощущение невесомости, быстро поглощающее нутро, защекотало низ живота. Совокупность всех гормонов обещала изысканный всплеск с огненным занавесом из страстного желания. У Пчёлкина свой взгляд на романтику. И вместо танцев у плиты, предложил наиболее интересный вариант с не менее интересным продолжением.        Свалившись на стул у стола, увлёк за собой Надю, что беспомощно перед его крепкими объятиями приземлилась на его колени. Губы Вити в первую же секунду скользнули по контуру подбородка, но тут же улизнули вниз по бархатной, хрупкой шее.        Казанцева же просто кошка. Грациозная походка по узким коридорам его большой квартиры, задорная улыбка, которую Пчёлкин завоёвывает собственными проверенными методами, огоньки синего пламени в её глазах. И она готова положить куда больше, чем девять жизней за ещё один поцелуй.        Тяжело дыша, он оторвался с огромной неохотой, не отрывая взгляда от ложбинки груди, плечей, с которых спал белоснежный шёлк халатика.        — Ты лучше завтракай, не зря же я старалась, — мгновенно ободрившись, Надя подвинула блюдо с румяными, горячими блинами в сторону Пчёлкина, в предвкушении ожидая его вердикта.       — М-м-м. У тебя точно золотые руки, — с удовольствием промычал Витя, и Казанцева ощутила, как одной рукой он снова притянул её к себе.        — Чего сама не ешь? И так уже воздухом питаешься. Даже барбос уплетает побольше тебя, — поисмеивался Пчёлкин, пока вившийся у ног Аксель выклянчивал душистые блины из Витиной тарелки, строя самые милые и невинные глазки.        — Я уже успела, пока ты собирался.        — Может, опоздаешь? Или вообще не приедешь. Как пойдет, — не растрачивая себя на бессмысленные разговоры, Виктор примкнул к тонким ключицам новым порывом желания, словно пытался охватить каждый миллиметр манящего тела.        — Я очень хочу, но не могу, — будто бы даже с сожалением протягивает каждое слово, чувствуя, как плечи Пчёлкина напрягались с каждым прикосновением к его оголённому телу.        Нежные ладони сползли по его груди, после чего Казанцева нехотя отстранилась. Мысли о работе грузом ложились на душу, выкладывая фундамент для возможных опасений по поводу работы. Любимой, горячо ожидаемой ранее работы, что в последние две недели превратила жизнь в кошмар наяву. Только Витя мог жаркими объятиями выволочь из этой неизвестной тьмы, за ширмой которой скрывается что-то щемящее и пугающее. Но даже у такого сильного обезболивающего рано или поздно кончается срок действия. 

***

      Наде ныне страшно выходить на лёд. И каждый треск под лезвиями звучит злорадным смехом над всей этой эпопеей с чемпионатом России. От холодной стружки в метре от неё исходит такой пронзительный мороз, что ещё чуть-чуть и обморозит открытые участки кожи, закрасит ладони красным. И стало вдруг до жути мерзко от самой себя.       Хрупкое равновесие разбивается о скалы страха.       Первый шаг — как в пропасть. Поверхность под ногами казалась самой ненадёжной, будто обещала выскользнуть из-под них в любую минуту. Наде на повторе слышатся её заниженные донельзя оценки, шум толпы зевак и собственные всхлипы.        Казанцева хватается за борт, когда лезвия разъезжаются, а координация даёт сбои. Ощущение дежавю — как в детстве, первый тренировочный день, от которого не знаешь, чего ожидать, кроме вполне очевидных гематом. Нужно учиться заново вдыхать до боли в лёгких морозных воздух. Нужно дальше идти.        Не плавиться под взглядом Орловой она так и не научилась. Будто в её васильковых глазах и есть правда в своей первой инстанции — грубая, некрасивая, зябкая. Наталья уже устала разбираться, кто прав, а кто виноват. Даже отвечать навязчивым, как глупые мошки, журналистам, что комментариев давать не хочет, а на оправдательный приговор уже силы поубавились. Все они сплетники, аж мерзко. Разберут на цитаты, застыдят за эту едкую «откровенность», вырывая из контекста всю историю до самого основания.       А что скажут люди, увидя то, как Надя оловянным солдатиком вновь стоит в строю многочисленной армии Орловой? А что скажет этот неестественно красивый, с манерами сродни первоклассному джентельмену прошлых столетий Карпов, уловив решение Нади остаться здесь?  До этого оглушительного вывода ещё расти, вносить правки за кофе с отчётами.        И она смотрит на Казанцеву, как десять лет назад. Возлагая надежды всего мира, лишь бы та всё вспомнила, подав знак, что тренировки не прошли даром. Тупая боль разочарования видеть, что её сила крошится под коньками, как тот же самый лёд.       Лёд постепенно, с ноткой опасливого недоверия принимает её без всяких паролей. Домашний каток вспомнил её, распахиваясь для неё заново, словно давал ещё один шанс. Но даже после такого, казалось бы, мизерного перерыва необходимо восстанавливать из руин прыжки, что сейчас подставляли подножки, с издёвкой тыкали носом в собственную критику. И Надя падает-падает-падает.        Больно. Очень.       Стук тела о чёрствую поверхность, что разжигает под ней нешуточное морозное пламя, до шипения неприятное и так промёрзшей коже. Казанцева проглатывает обиду от неудавшегося сальхова, ощущая себя, как на последнем кругу ада или же заложницей собственных погребённых амбиций, какие только манили, но никогда не поддавались ни одним ключом с первого раза. Но это была не первая попытка. И, кажется, не пятая.        По инерции отлетела еще на метр после столь провальной попытки. Лёд пронёс её тело так невесомо, словно размазывая ощущение удара по всему телу. Не оставляя ничего, кроме её сдавленного, измученного стона.       После следующей уже остаётся только срыв. Точно трос, удерживающий гнилое равновесие между непоколебимыми, холодными нервами и полной отдачей эмоциям оборвался с надменным хрустом. Слёзы, которые она стойко сдерживала, неудержимой лавиной скатились, согревая иллюзионным теплом раскрасневшиеся щёки. По горлу, сдавленному железными кольцами прошлась тошнотворная пульсация.       Летели минуты, Надя, уткнувшись носом в колени сидела у борта, утопая в собственном горе от испорченной тренировки, чувствуя себя никому не сдавшейся неудачницей после чемпионата и совершенно не осознающей, как двигаться дальше.        Будто всё потеряно.       — Вставай, от цистита ты вряд ли повеселеешь, — разрушил кромешную тишину голос Орловой где-то сверху, заставляя наконец-то подняться и придти в себя.       — Надя, сейчас нелегко, я понимаю. Но мы будем продолжать идти дальше. Будем ведь? — Наталья мягко опустила ладони на её предплечья, совсем по-матерински сочувственно глядя. Глаза от слёз ужасно болят, стоит подметить. Надя просто измученно держится за последние силы, как за последний шанс на лучшее.        Орлова знает, что может её успокоить. Руками подтянув её податливое тело к себе, обнимает. Казанцева просто смиренно кладёт подбородок ей на плечо, а та всё шепчет о светлом и нужном с прежней строгостью, но звучит это нежно, нужно.        — Не плачь, боец. Приходи в себя, хорошо? — женская ладонь мягко, усыпляюще гладила затылок Казанцевой, что примкнула к тренеру, ища то самое, необходимое спасение. Надя незамедлительно закивала, мысленно прогоняя прочь надоедливые слёзы слабости. Нужно оставаться решительной и непоколебимой.

***

      За заснеженным окном тучи, как чернильные кляксы запечатывали некогда сияющее небо. В просторной гостиной тепло, но кажется, словно холод с улицы через невидимые щели проникал внутрь каждого квадратного метра квартиры, замуровывал в промёрзлый кокон.        Казанцева, так и не раздевшись после улицы сидела на массивном кожаном диване, поджав ноги под себя и устроив потухший взгляд в одну точку. Точно обдумывала что-то, что важнее, чем не задавшийся день и побаливающий бок от удара. Слёзы давно высохли, отчего заалела кожа вокруг глаз, как в напоминание о прошедшей слабости, и свет безликих фонарей разрезал зрачки.        Все самые наиболее приятные мысли в голове кажутся полыми, призрачными, стоит взяться — растворятся, пеплом рассыплется надежда. Надя усердо ловит подбадривающие фразы, что доносятся до неё ото всех, словно наяву пытается согреться ими, но они — лишь имитация, некий оазис, пропадающий в реалиях её жизни.        Еле слышный хлопок двери прервал затянувшиеся думы.       — Чёт даже не встречаешь меня, — спустя минуту показался на пороге Пчёлкин. Снежинки, таявшие на глазах мелькали в золотистом отливе его волос, дополняя не менее ярко сияющую усмешку. Но она быстро испарилась стоило увидеть потерянный вид Нади, что даже не соизволила откликнуться.       — Как не приду, ты ревёшь, чего случилось-то? Или за мной опять косяк, а я не в курсе? — плюхнулся рядом он.       Ну а мало ли. Вдруг, просто обиделась, что недостаточно уделял внимание или не заметил новую причёску? На что ещё бабы обижаются?        Хотелось бы, чтобы всё было так просто.       — Завалила тренировку. Я просто ужас. А ещё ногу подвернула, болит, — нахмурила брови Надя, сжимаясь в маленький калачик на коже дивана, легко принимающего её в свои объятия.        Будто весь мир грозно отвернулся от неё, оставляя посреди зыбкого тумана разочарования и неизвестности.       — Вот те на. Может ещё крест на себе поставишь и закроешься ото всех? Не надоела эта хрень? М? — Витя подсел ближе, со строгостью и интересом вглядывался в безразличный к его негодованию профиль.       — Вить, это моя работа, я не могу отказаться. Нужно вытерпеть.        Сколько ещё нужно терпеть, чтобы наконец получить желаемое? Стать снова счастливой?       — Так себе, видимо, работа, если тебя гробит. Цель средства не оправдывает, я выгоды не нахожу чего-то, — Пчёлкин только поджимает губы, искренне желая распознать, в чём же всё-таки соль всех этих бесчисленных страданий. Разве жизнь в восемнадцать лет должна быть такой нагруженной?        Глупо было ожидать, что Витя сможет разделить эту необъяснимую боль и непонимание. И с каждым таким отчеканенным словом чувствуется, точно они на разных языках разговаривают, утрачивая нить взаимопонимания. Вместе с тем, мнение в этом вопросе раскалывается на два полушария.       — Без этого никак. Я должна быть сильной. В этом всё заключается, — Казанцева совершенно спокойно реагирует на его разжигающийся пыл, царапая обивку дивана, смотря в пустоту не моргающим взглядом.        «Я должна быть сильной». Надя эхом слышит эту фразу, сказанную собственным голосом непомерно твёрдо и уверенно. Сама выучила — сама поверила в это. Кому, если не ей сражаться за место под солнцем? Или у окошка ждать принца, кто храбро справится со всеми невзгодами. Не похоже на её сценарий.        — Не должна. Тоже мне, смысл жизни в разбитых коленках, зато «сильная» и с медалькой. Нахрена тебе работать? Для этого, вроде, мужики созданы, а не бабы.        Вот правда. Гораздо удобнее, видеть девушку довольной и отдохнувшей дома, где уютно и комфортно, а не с трудом успокаивать после истерики, причина которой не важнее сломанного ногтя или пролитого на белую рубашку кофе.       Ведь Витя в этих мудрёных закорючках не смыслил ни черта.       Только зря все эти громкие фразы. А словесная перепалка напоминает пинпонг. Но Надя, порядком устала отбиваться от клише, что слышит большую часть своей жизни. Зачем девушке батрачить, как ишак? Можно же просто быть красивым украшением и всё, что иногда делать — лишь наивно хлопать глазками.       — У тебя, конечно, иное мнение. Но я сидеть сложа ручки тоже не собиралась. Вообще-то, это всё, что у меня есть, и я не имею право так просто от этого отказаться. И плевать сколько ног я подверну или сломаю напрочь. Домохозяйка — не моя специальность, — и вспылив как следует, в ответ Надя шумно выдохнула, не переставая хмурить дрожащие брови. Как же всё надоело.        Но Пчёлкину было по барабану. Наоборот, только раззадорил Надин гнев с отчаянием в одном.        — Слушай, звезда пленительного счастья, успокойся. А то ещё кусаться начнёшь и истеричкой останешься.        — А вот так! — вскинула на него ясные, хоть и чуть разрисованные красной паутинкой глаза, а уголки губ вдруг дёрнулись от забавных слов, сказанных Витей. Так реально недолго сойти с ума.        — Слёзы оставляй в старом году. А завтра, если помнишь, уже новогодняя ночь. И мы будем праздновать и пить до посинения.       — Нет, я точно не буду.       — Как? Ты же со мной будешь. И парочкой моих друзей. Пора вас уже познакомить. И да, правила всё те же, отказов не принимаю, — да уж, никаких возражений. Только удивлённый взор Казанцевой, требующий подробностей. И только предвкушение.