Мой ласковый и нежный зверь.

      Последний день в году, наделённый бесценным вниманием старшей сестры не мог испортить и на секунду настроение Нади. Казанцева старшая сошедшая с электрички, как с небес, в красивом, чуть даже вычурном синем пальто, преломляла свет одним своим видом, а походка её по прежнему была грациозна, что любые модели мира и рядом не стояли. Хотя бы сейчас, после внутренней междоусобицы с самой собой Надя напропалую шутила с Аней, заглядывая в разные магазины в поисках новых вещей. Сестра же, будучи шмотницей уровень — бог, не могла не согласиться навестить лучшие бутики и оценить новинки.       Пчёлкин же, укатив на работу немного позже обычного, старался избегать излишне долгих уговоров насчёт того, что хочет поднять Наде настроение новым платьем. Казанцева только отнекивалась, не позволяла Вите вложить ей в руки неприличную сумму денег на все её «хотелки». И было жутко неудобно принимать поражение, но он был совсем буднично и ожидаемо настойчив, что продолжать препираться становилось абсурдно.        Аня с крайне выраженным скептицизмом выбирала платье так, словно в нём Казанцевой предстояло вышагивать по красной дорожке, а позже подниматься на сцену за оскаром — а ведь доля правды здесь была. Весь предстоящий вечер придётся изо всех сил делать вид, что больше всего в этом мире её беспокоит шампанское в своем бокале и нудная, местами (а то и везде) невнятная речь Ельцина, но никак не собственный шквал проблем. Только, стоило отметить, такая степень притворства в совокупности с подлинной актёрской игрой заслуживала награды, ценнее олимпийского золота.  И будучи утомленными на пару дней вперед после затяжного шоппинга, гуляя по белой, разодетой в белую шубу снега Москве, только сестра была источником какого-то по-детски весёлого настроения.       — Да, Надь, всё с тобой ясно. Променяла ты сестру на мужика. Скоро с концами осядешь у него.       — Ну что ты такое говоришь? Я тебя не променяю ни на кого. Ты просто ревнуешь. Не переживай, если у него есть симпатичные неженатые друзья, я спрошу контакты для тебя, — засмеялась Надя, заметив хмурое, чуть укоризненное выражение лица Ани.       — Нет уж, не надо мне такого счастья!       За этот год всё слишком круто изменилось. И сейчас остаются считанные часы, невесомо тикают стрелки, подталкивая главное событие дня к порогу жизней всей страны. Пусть, не всё радовало в полную меру, и некоторые вопросы всё ещё оставались нерешенными, путали неизвестностью, хотелось желать, чтобы именно в следующие триста шестьдесят пять дней каждый из них восполнил былое счастье, а все невзгоды остались позади почти потухшими искрами.        На застланном тучами небе звёзды разбегались, создавая целую композицию из мелкой белоснежной пыльцы. Люди на последнем издыхании метались от магазина к магазину, волокли за собой громадные пакеты явно больше их самих. И гирлянды, что игриво красовались на вывесках каждого второго здания, соперничали со светлячками фар машин. Ночь, загадочная, предвещающая, медленно опускалась на столицу, укрывая все и вся своей тёмной мантией.       Белый, играющий на свету шёлк скользнул по талии, обдавая уже растерянным чувством уверенности в себе как из садового шланга. Тонкие складки ткани переливались в отражении небольшого зеркала, и Надя постепенно перестала думать о том, что сейчас проводит больше времени у зеркала, чем когда-либо в зале ОФП.       А ещё то, что мысленный обратный отсчёт до двенадцать неминуемо перекатывается из девяносто второго к девяносто третьему.       Быть может, в краткосрочной перспективе платье действительно является беспроигрышным способом нарваться на комплименты не без липких взглядов, и Казанцева из двух зол выбирает меньшее, чтобы комфортно и не вырви глаз, но когда если не сегодня почувствовать себя женственной девушкой, а не ходячим клочком нервных окончаний?       Вообще, нерешённых внутренних неурядиц было сплошь и рядом, но единственная, требующая решения сиюминутно, благо, не была вопросом жизни и смерти. Надя просто примеряла собственные волосы в разных вариациях причёсок. И с выражением лица, как у учёного, выясняющего новую закономерность, она оглядывала себя. Забрать или всё-таки распустить?        — С платьем ты точно не прогадала, а я удачно инвестировал, — на пороге незаметно возник пару минут назад вернувшийся домой Пчёлкин.        Да уж, верная мысль. Он даже готов задуматься и взяться за это осознание основательно. Вложения в металлы и ценные бумаги доставляют не много не мало больше мороки и головной боли, нежели в девушку, которую почему-то считал своей.        Витя, оперевшись о дверной проём спальни, довольно, с улыбкой сытого кота, не отказывал себе в удовольствии с жадностью рассматривать Казанцеву. Надя чувствовала этот свободный от стеснения взгляд физически — вот он одними глазами усыпляюще бдительность гладит её плечи, а спустя мгновенье переходит к самому манящему, словно под гипнозом — бёдрам, где ткань чересчур заманчиво обтягивает их, расправляя лоснящиеся складки.       — Нравится? — кокетливая улыбка, слегка склоненная вбок голова, любое движение с вызовом встречало томную ухмылку на подтянутых уголках губ Пчёлкина. И он подхватил этот невинно-провокационный блеск, уже прильнув к ней сзади.        — Очень. Но без него будет еще лучше, — губы Вити мягко коснулись где-то за ухом, одновременно с этим он очертил плавной линией кончиком носа вдоль бархатной кожи шеи. Как же сладко пахнет её кожа.         — Спасибо за него. Я уже давно не ощущала себя такой… необычной, — небольшая ладонь Казанцевой нащупала его, несильно грубую и раза в полтора точно больше её, накрывая.        От него любой подарок стоит больше любого сокровища мира, но стоит поспорить, что за внимание Пчёлкина, этот убийствинно-нежный взгляд, адресованный только ей, на импровизированном аукционе она заломила бы ценник втридорога.       — Романтик из меня никудышный, но ты прямо наповал сражаешь меня, — руки мужчины, пользуясь моментом, пока Надя увлечена собственными мыслями, развернули её к себе одним неторопливым, но отчётливым движением.       Глаза в глаза. Она чувствует, что явно упустила тот, видно, судьбоносный миг, когда поняла, что ей, просто-напросто, суждено тонуть в синеве его радужек. И ничего не исправить.       А рёбра разламывали с хрустом фейерверки от переполняющего удовольствия всего лишь стоять рядом. Прям такие же, как на улице в эту ночь.        Люблю. тебя.       Каждое его слово. Всё это хочется впитывать с необъятным остервенением, со всей скрытой силой. С полувзгляда внимать, читать в каждом узоре его светлых, голубых глазах.        И каждый взгляд хочется забрать себе, хоть в рамочку вешать и вспоминать ежесекундно. Надя бы любой его искромётный жест запечатлела в вечность.        Все недостатки делить поровну. Принимать. Особенно, когда этот трещащий огонь внутри берёт контроль сразу над всеми органами чувств, отнимая здравый рассудок. Будто бы ещё чуть-чуть, ещё один шажок навстречу и с ума сойти можно.       — Нам, наверное, уже пора.       — Погоди. Тут Дед Мороз тебе подарок передал. Прям стопанул меня по пути домой, и сказал отдать тебе, а сам не смог. Поэтому, я сегодня за него, — Пчёлкин копошился в карманах своего делового не по настроению чёрного пиджака, даже не глядя на девушку. А совсем непринуждённая интонация вызывала больше заливистого смеха, чем недоумения.       Умеет же удивлять.       — Вить, что за шутки у тебя такие? Может еще стих на табуретке рассказать?        И хороводы водить вокруг ёлки в костюме снежинки. И без песенки про «В лесу родилась ёлочка» не обойтись с вероятностью больше сотни процентов. Хорошо, что Надя подыгрывает ему, а Витя всё-таки обнаружил в пиджаке нужную вещицу.        — Не, мы люди не гордые, обойдемся. Смотри сюда.       Красный бархат подарочной коробочки медленно вытянул из Нади весь запас кислорода на следующие минут пятнадцать точно. Пчёлкин, ловко распахнув её, позволил наконец лицезреть совершенно нескромный презент.       Вообще, купающиеся в приглушённом свете бриллианты с сапфирами с золотистой каймой должны были ослепить Казанцеву, как нечто снизошедшее свыше. Но вызвали куда более валидные эмоции — округленные глаза — точь в точь, как подаренная драгоценность — и восторг, от которого дыхание перекрыло одной лавиной.       Красивые, притягивающие взгляд серёжки.       — К твоим глазам подбирал, — хитрая улыбка с не менее ехидной усмешкой услужливо подменяли друг друга, а сам Пчёлкин светился от гордости над собой и сделанным безошибочно выбором на равне с горящими огнями гирлянд.       — Ты обалдел что-ли? Они же дорогущие, — Надя незаметно для себя перешла на восхищённый шёпот, глядя то на самодовольного (в прочем, как и всегда) Витю, то на заставшее врасплох чудо, что красовалось при малейшем попадании луча от лампы на него. Невообразимо просто!       — Ты за это не переживай. Так, мелочь, —да уж, мелочь. Прямо таки, посредственность, что есть сейчас у каждого на полке дома. — Принимаю благодарность в виде поцелуя.       Если бы существовал датчик, способный измерить уровень счастья у человека, то Надя бы безоговорочно обратила его в неисправность.       У неё головокружение, слабость, сбивчивое дыхание, сто ударов сердца в минуту. И, кажется, тахикардия, если это не любовь.        Пчёлкин, делая в прямом и переносном смысле шаг навстречу, одной заговорщической улыбкой шепчет «Ну же».  Потом подтолкнул рукой к себе, и жар его ладони мог прожжечь дыру на этой белой, как свежие сливки, ткани.       Надя просто ощутила, как тот же огонь разливается и по её венам, когда он рядом. И в этом вопросе они более, чем совместимы. Чувствуют друг друга на каком-то неподвластном объяснениям уровне.       Теперь он был ещё ближе, и шлейф его парфюма лёгкой дымкой коснулся её щеки, длинной, лебединой шеи, и, впрочем-то, любого открытого участка её тела. Размашистым движением Пчёлкин всей пятернёй окунулся в густую копну из завитков и упругих солнечных кудрей, но так или иначе, подпуская её играючи по сантиметру ближе, он давал понять, что начать этот поцелуй должна именно Надя.       Нельзя было не согласиться с тем фактом, что в поцелуях, будучи ростом, грубо говоря, метр с кепкой удобства мало. Казанцева привстаёт на носочки, чувствуя, как всё тело напрягается и вытягивается в струнку от подобной близости. Руки скользнули по его плечам.       Сквозь опущенные ресницы, густо накрашенные тушью, потёрлась кончиком носа о его, не зная, как лучше подобраться к губам Вити. Ведь он, с иногда казавшейся нереальными уверенностью и напором, брал штурмом, завладевая и губами, и всем рассудком одновременно.        Надя, со всеми льющимися через край чувствами, коснулась его губ и отдавала себе отчёт лишь в том, что от этой любовной нежности вот-вот начнёт дрожать, как осиновый лист. Медленно, тягуче, желая запомнить каждую секунду, каждый миллиметр, хоть у Пчёлкина были другие планы на эту благодарность.       Мужские ладони стремительно спустились с талии, до ягодиц, со всем желанием сжимая их, с явным намерением воспользоваться случаем сполна.        Казанцева даже в моменте осознаёт, что вырисовывать помадой губы было опрометчиво, зная, что в любую секунду Витя пренебрежёт всеми стараниями в пользу изучения, каждый раз, как в первый, её губ. Обхватывает нижнюю, почти болезненно втягивая, а затем мягко проводит языком, и эти мгновения кажутся важностью первой необходимости.        Пчёлкин, по итогу, помог надеть обновку на мочки ушей, чем дал полноправную возможность потратить ещё пару минут на то, чтобы полюбоваться искрящимися украшениями.       — Ещё раз спасибо. У меня тоже кое-что есть. Конечно, не так масштабно, как у тебя, но…        Из небольшого отсека в шкафу показалась ещё одна коробочка — на этот раз Нади. Витя, как ребёнок с предвкушением и недоумением всматривался во вручённый подарок, в то время как она ожидала его реакции.       Когда крышка была снята, а Пчёлкину показалось нечто продолговатое и шерстяное, улыбка тронула только что зацелованные губы. В этом нечто не трудно было угадать вязаный, тёмно-синий шарф.       — Просто на улице мороз, а ты ходишь нараспашку, аж смотреть больно.       — Нихрена себе. Сама что-ли рукодельничаешь? Подожди, запах знакомый… — на секунду остановился он, принюхиваясь, улавливая обонянием что-то до одури знакомое. — Твои духи, да? — в лазури глаз блеснул ещё один из сотни огонёк.        — А это чтоб ты не забывал обо мне, — но у Надиных огоньков, как у китайских лампочек погас свет на одно мгновенье. Какая-то грусть в её миловидных глазах появилась внезапно, но она скрыла это так же удачно, как и всегда до этого.        Никогда больше. Помни обо мне всегда. Это единственное и самое дорогое, что я прошу.       И Пчёлкин снова обрушился волной из поцелуев на её щёки, губы, желая зайти ещё дальше, будто этот обмен подарками заводил его больше самой чистой похоти.        — Это мне точно не грозит.

      ***

      Чёрный «Мерседес» стремглав помчался вдоль занесённых шедшими стеной снегопадами улиц, стоило Казанцевой лишь сесть на пассажирское сидение. Минуя центр с обилием помпезнейших высоток, возвращались привычные Наде картинки в виде спальных районов с их обилием изуродованных граффити панелек, где в каждом окне медленно загорался свет, а очередная семья накрывает свой стол на этом всеобщем празднике жизни.       По всей видимости и очевидности, место, где сегодня будет праздноваться этот самый, долгожданный новый год, находилось в пригороде. По крайней мере, именно так объяснил Витя, выезжая на развилке на ту дорогу, где начинали проглядывать верхушки елей и простираться леса, а вместе с ними неподалёку рисовались очертания частных домов.        Сам же Пчёлкин задумчиво вглядывался в уходящую из-под колёс линию асфальта — не то, что бы боялся ненароком кого-то сбить. Просто вспомнил, что жизнь его круто развернулась за последние несколько лет.       И если раньше всё было довольно-таки просто, как дважды два четыре, и предрешено на месяца вперёд, то сейчас, резкие обороты закручивали его в вереницу той жизни, что даже представить, иронизируя, не мог.        Как праздновал этот громогласный праздник, будучи школьником, во дворе дома с друзьями — родители ведь спохватятся. Как пили дешёвое пиво лет в шестнадцать, вместо ящиков элитного алкоголя, что одна мысль о таком подростка-Пчёлу каких-то лет семь назад привела бы в нешуточный восторг. А в компании товарищей своего детства, оглушительно смеясь, продолжали бы дальше свой личный праздничный кутёж.        Сейчас же, они выросли. Празднуют, как взрослые, в идеально выглаженных костюмах по статусу, а эти дружеские встречи набирают всё больший масштаб.       Надя же, погружённая в неясные никому дебри из собственных мыслей, лишь задумчиво вглядывалась в окно, периодически потирая его костяшками пальцев. Не знала, чего ожидать от знакомства с друзьями Вити, но утешение от любого возможного расклада событий было одно, как раз-таки в самом Пчёлкине, что незамысловато поглаживал коленку, чересчур заманчиво проглядывавшую из-под пальто.        По крайней мере, он будет рядом. По крайней мере, они встретят наступающий год вместе.       Автомобиль медленно сбавлял скорость, пристраиваясь ближе к величественному двухэтажному особняку.        Рука Пчёлкина, что со всей нерушимой  стабильностью держалась всю поездку не дальше Надиного колена медленно подкрадывалась дальше, скатываясь по внутренней стороне бедра.         От дальнейших, следующих вполне логично после раскованных касаний тела Казанцевой, обезумевших поцелуев в губы, перетекающих к открытой шее, запотевали стёкла, а кислорода критически не хватало.       Витя же с необузданным удовольствием позволял девушке перебирать его волосы, забыв побеспокоится об укладке, аккуратно, почти ощутимо, оставлять следы от помады на кадыке, и пододвигал её саму ближе, не заботясь о том, что время, к сожалению в их случае, не стоит на месте.       — Мы щас прям здесь девяносто третий встретим, — хохотал Пчёлкин, хоть в самом-то деле прерывать момент этого чистого блаженства.       Витя галантно подал Казанцевой руку при выходе из машины, наверняка, полностью вживаясь в роль чистокровного джентельмена хотя бы на эту ночь.       Уже на пороге огромного дома, напоминавшего даже больше дворец, их встретил высокий брюнет, выглядевший постарше Пчёлкина. Тёмные волосы, лёгкая , но в то же время мужественная щетина и строгий костюм, что едва ли сочетался с серебристой мишурой, наброшенной на шею.       — Фил, ты там уснул что-ли? — с широкой улыбкой таким образом приветствовал он своего друга, как раз того самого, что приглашал их к сегодняшнему торжеству, ссылаясь на то, что тот уж слишком долго не откликался на бесчисленные звонки во входную дверь.       — Здарова, братишка, — по истине красавец, тот самый Фил, крепкими объятиями компенсировал ожидание Пчёлкина, и Надя, борясь с волнением от предстоящего знакомства, ждала, когда, по всей видимости, хозяин роскошного замка представится.        — Чё, как сам? Не одурел еще от этой суматохи?       — Держусь из последних сил, — бархатистый смех его друга разнёсся в стенах прихожей. — Ты, смотрю, с дамой сердца сегодня. — темноволосый мужчина прервался, ощущая возможность возникновения неловкости от того, что оставляет девушку без должного внимания. — Валера. Очень приятно познакомиться лично с выдающейся спортсменкой.       — И мне тоже, — от карих глаз в метре от неё исходило что-то так напоминающее домашний уют и тепло, что Надя, не тая овладевающего ею стеснения, улыбнулась в ответ.        — Давайте уже к столу подтягиваться, а то все в сборе.

      ***

      Зал, где уже собралась довольно большая компания, представляемая как друзья детства Пчёлкина, был залит золотистым светом огромной люстры, а огни от гирлянды на высокой, чуть ли не до потолка ёлки отлично гармонировали между собой.        — О, какие люди и без охраны! Зато с какой девушкой. Космос, имя греческое, — высокий, головы на две, если не больше выше совсем миниатюрной Казанцевой, парень с неординарным именем, тут же расплылся в улыбке, а пока та не успела опомниться от нового знакомства, примкнул губами к её ладони, оставив щедрый поцелуй.       Надя, удивившись такому жесту, готова была списать всё на то, что вероятнее всего выпивать компания начала ещё раньше них.       — Всё, Кос, отлипни, иди погуляй и налей мне заодно.        От одного вида, как Пчёлкин напрягся от излишней любезности друга, Надя улыбнулась снова, опустив глаза — но на этот раз дабы скрыть искорку довольствия.       Холмогоров же, заливисто смеясь от «поручения» друга, уселся за длинный стол, на котором невозможно было пересчитать количество самых разных, но определенно аппетитных блюд от традиционного оливье, до воцаряющейся над всеми остальными яствами запечённой утки.        Казанцева, чьё волнение от этой сумбурной встречи поубавилось, всё ещё чувствовала себя не совсем на своём месте, постоянно оглядываясь по сторонам и мысленно оценивая богатое убранство гостиной. На красавице-ёлке всеми цветами радуги перемигивались с ней самые разные фигурные игрушки, переливчатая мишура и, казавшаяся непомерно большой красная звезда на самом пике изумрудных иголок.        Сбоку послышался незнакомый голос, пытающийся вырвать Надю из раздумий.       — Надь, тебе может тоже подлить чего? А то сидишь, как неродная, ей богу, — скользкая улыбка, оценивающий взор серо-голубых глаз и зализанные каштановые волосы. От неожиданности, девушка благодарила себя за то, что нашла силы не вздрогнуть.        Не дожидавшись ответа, мужчина дотянулся до хрустального бокала, а после и до откупоренного изумрудного стекла бутылки шампанского, и золотистая, бурлящая жидкость незамедлительно заполнила его, практически касаясь каплями шёлковой скатерти.       — Про Сашу Белого знаешь? — не отрывая взгляда от фужера, вкрадчиво продолжил незнакомец.       Саша Белый. Белый.        Чувство дежавю, но отнюдь не приятное импульсом пронзило виски. Воспоминание о том дне, когда Надя услышала ту самую правду, разделившую отношения с Пчёлкиным на «до» и «после». Ту правду, которой он поделился со своим другом, а не с ней напрямую пулей в лоб.        — Ну, если честно, не особо.       — А я наслышан о тебе. Ну, то, что ты фигуристка отменная, — Казанцевой было понятно всё, до последнего сказанного слова. Лидер всей этой группировки обращался к ней, как к девушке лёгкого поведения, смакуя и превращая в иронию обыкновенные предложения.       — Что ж, думаю, мне, как и всем здесь, приятно познакомиться, — снова уголки его губ таинственно потянулись куда-то ближе к ушам, а к самому Александру подошла девушка, что носила с ним одинаковые кольца на безымянных пальцах. Надя просто недоуменно свела брови к переносице, не желая никак анализировать произошедшее.

***

      Стрелки часов торопились, чтобы донести до каждого человека долгожданную, обещающую обрушиться неминуемой волной новогоднего праздника. Каких-то десять минут до начала молниеносных поздравлений и пожеланий всего, чего хотелось бы ощутить в наступающем году.        Доедая огромную порцию оливье, Надя то и дело выслушивала всё, что безудержно лилось из уст симпатичной блондинки, с такой же доброй теплотой во взгляде, как у её мужа — Валеры Филатова, и с интервалом в пару секунд отвечала на вопросы, связанные со своей нелёгкой профессией.       — Надя, это всё так интересно! А красиво-то как наверняка… — мечтательно вздохнула девушка, не замечая, как бесшумно сзади подкрался её муж, утыкаясь губами в светлую кожу её щеки.       — О чём же разговаривают милые дамы? М? — присоединился Валера, усаживаясь рядом с Тамарой.       — Надя мне рассказывала про свои соревнования. Валер, давай как-нибудь сходим, посмотрим вживую, по-настоящему! — кофейные глаза Томочки умоляющие зацепились за Филатова, выискивая ответ на такую важную для неё просьбу.       — Это обязательно. Но только уже в следующем году. Надь, ты мне вот, что скажи. Ты мастера уже получила, не? — брюнет нагнулся чуть ниже, точно вопрос, озвученный только что был строжайшей тайной.       — Давно уже. Лет в шестнадцать. Сейчас уже заслуженный, — гордо улыбнувшись, наверное, впервые за последний час, Казанцева сама себя похвалила за то, что не поскупилась на силы, чтобы доработаться до таких внушительных результатов.       — Да ну, не гони. Серьёзно что ли?       — Угу. И международного класса недавно дали. Ну, после победы в этом году на чемпионате Европы.       — Ну ты даёшь, почётно! А как судят?       Пробираясь между стеной и стульями, показался образ Пчёлкина.       — Фил, давай кончай свои допросы с пристрастием, двенадцать скоро.       — А ты, оказывается, хам, Пчёла! — Филатов неотразимой улыбкой оголил ряд белоснежных зубов, оборачиваясь на пыхтящего от нетерпения товарища, что всеми средствами собирался урвать и себе клочок внимания Казанцевой.        — Что есть, то есть, — подхватил Витя, ответив на умозаключение Валеры тихой усмешкой.       — Ты где был? Тебя минут пятнадцать не было, — зашептала Надя, пододвигаясь ближе к мужчине, но всё же обрадовалась, что тот соизволил явится, ведь только он был здесь единственным близким человеком среди сборища всех этих всё ещё незнакомых до конца людей.       Но Пчёлкина преследовали те же, известные ей заведомо намерения. Убрать бдительность настойчивыми ласками её тела сквозь ткань платья. Тяжёлая ладонь обогнула бедро, незатейливо задирая край подола.       — Считала, сколько меня нет? Неужто соскучилась? Да так, с Косом плюс минус пару рюмок пропустили. Для поднятия настроения.       — А домой-то мы как поедем? — тепло улыбнулась она, сжав ладонь Пчёлкина, что настойчиво пробиралась под платье, мягко убрала её       — Доедем в целости и сохранности. У меня на тебя ещё планы, — но Витя то ли назло, то ли вопреки всему не собирался сдаваться так просто. Жаркое дыхание нарочно задевало краешек уха, а губы нетерпеливо, ненасытно задевали шею, поддевая нежную кожу.       Как приятны эти лёгкие, но будоражащие касания.        — Вить! Только не при всех.        — А тут все свои, чего мне стесняться? Знала бы ты, что мы в двадцать лет делали, — Пчёлкин потянулся к стоящей неподалёку бутылке коньяка. — Будешь?       — Обойдусь шампанским, — усмехнулась Надя, поглядывая на Витю сквозь продолговатый бокал, наполненный пузырьками напитка.       — Ну и зря. Крепкий алкоголь, знаешь ли, лучше всего справляется со стеснением. Тебе полезно…       — Вить, двенадцать!       Стрелки настенный часов дошли до заветной цифры, давая зелёный свет всеобщему веселью. Победно хлопнула пробка от бутылки с шампанским, что тут же фонтаном поднялось ввысь. Космос, с красной шапкой деда Мороза на макушке в полной боевой готовностью прогремел хлопушкой, да так, что его черноволосая спутница от неожиданности прижалась к его широкому плечу.       — С новым годом, братья! — пробасил Филатов во главе стола, и зазвенели бокалы от ударов друг о друга.       — Ура! — последовал тонкий голосочек Тамары, которую разом захлестнула детская радость. Все остальные лишь эхом откликнулись на праздничный клич.       Брызги сладкого шампанского, блестящее конфети, одним взрывом взлетевшее в воздух и постепенно опадаю россыпью разноцветных лепестков, бой курантов — эйфория с безмерным счастьем растекались под кожей вместе с выпитым спиртным, заставляя поддержать безудержное улюлюкание.       — С новым годом, дорогой, — тихо, чтобы только ему и никому больше прошептала Надя, увлекаемая порывистыми объятиями Пчёлкина.       Нежно. С любовью ему единственному.       Губы с горьковатым привкусом дорогого коньяка влажно, беззастенчиво накрыли её, он притянул её к себе, да так, что Казанцева чувствует жар, исходящий от его тела. У неё же уровень счастья взлетел до небес от того, что с ним, что он с ней.  А терпкий парфюм кружит голову лучше любого алкоголя.       И Надя просто счастлива разделить эти минуты с ним.

***

      Голоса сливаются в сплошной белый шум, разговоры, в которых Витя и Надя даже не стараются принимать малейшего участия становятся лишь глухим фоном, пока Пчёлкин вырисовывал губами узоры и плавные линии от шеи до открытых плечей.  Казанцева и сама не заметила, как алкоголь начал приносить ощущение воодушевляющей лёгкости, безмятежности, а на лице сияла дурацкая улыбка от каждого слова (но больше действия) Вити.        Наверное, в своих мыслях тот уже успел поставить зелёную галочку напротив пункта с выпивкой и Казанцевой, но Надя если и могла подумать о таком, то не волновалась об этом впрямь. Всё же, выпитое выращивало крылья за спиной, расстилало дороги ко всем возможностям.        И с каждым бокалом крепость напитка повышалась, а стеснение наоборот — уходило в небытие.        Жадные поцелуи опалили щеку, подбородок, опускались ниже и всё больше приносили удовольствие. А ладонь, поглаживающая бедро, забиралась всё дальше, пока не оказалась между ног.        Хорошо, что все так увлечены светскими беседами, что не замечают этого безумства.        — А ты всё предусмотрела, — наткнувшись ладонью на кружевную кромку чулка, продолжил до неприличия напористо приставать Пчёлкин, и дальше всё, как обычно за последний час — предложение укатить домой, что Казанцева не задумываясь принимает.        Напоследок, перед тем, как с непонятным для других рвением они собирались уезжать, её остановила Томочка, просовывая в ладонь записку с номером телефона, и говорила о том, что будет рада, если Надя позвонит и приедет ещё в гости. И от подобного пожелания её сердце наполнилось искренней симпатией к новоиспечённой знакомой.       Уже в машине становилось невозможно находиться. Опьяненная чувствами и смешанным спиртным, Казанцева жаждала уединения. От одной только мысли о том, что совсем скоро они останутся одни вскипала кровь, распаляя вены, кожу, и всё-всё вплоть до кончиков волос. Это остервенелое желание сжигало заживо. И это самая приятная инквизиция.       Пчёлкин в свою очередь весь вечер наблюдал за каждым жестом кудрявой — каждый вздох, взгляд невинных светлых глаз, приоткрытые персиковые, сладкие губы, и то, как это чёртово платье теснит её грудь, делая глубокое декольте ещё притягательнее.       Просто своими аристократичными повадками, движениями тонких пальчиков и изучением всего своими небесными глазами, она светилась ярче любой Оли Беловой и Тамары Филатовой. Просто все меркли, как угасающие огни, когда она появлялась в одном помещении с ними.        И эта потребность в физической близости нарастала постепенно — сначала они ехали в тишине, молчали, но и слов, и красивых эпитетов не хватило бы в богатом русском языке, чтобы описать эту силу притяжения. И без всяких разговоров каждый знал, чего хочет.       Потом — медленные, растекающиеся по телу раскалённой лавой касания, перерастали в полноценный ураган — отвечая на ласки Пчёлкина, Казанцева нетерпеливо, хоть и с прежней аккуратностью гладила его грудь, напряжённый до предела торс и опускала ладонь ниже.        На пороге квартиры всё перестало играть своего первозданного значения. Витя подхватил её за бёдра, а после, оказавшись на одной постели, в неизвестном направлении полетело белое кружево, а обнажённая кожа покрывалась мурашками от возбуждения, вытесняющего всё вокруг.       — Я хочу тебя, — тихий голос был прерван грубым толчком внутрь, и все фразы, вертевшиеся на языке уничтожились, растворились в пространстве.        Без лишних прелюдий. Бескомпромиссно.  Пчёлкин, сжимая золото её волос в ладони, утопал в них без желания спасаться, вдыхал их вечный, пьянящий его сильнее любимого коньяка. Её тело, такое стройное, молодое и изящное сводило с ума — больше этого, кажется, только сладкие стоны вызывают новый прилив влечения.        Скрытая любовь, лишний алкоголь и то самое, подлинное нетерпение, стоит Вите просто взглянуть — всё это главные причины, почему сдерживаться невозможно. Да и Наде не хочется.        Всё происходящее будто в другом измерении. Казанцева хватает его за плечи, чувствует то, как с каждым новым движением пучина первобытной страсти уволакивает её за собой, а мучительные от удовольствия стоны в подушку не становятся тише. Витя сам отпустил тормоза, летя в обрыв беспамятства. Именно он выводит её на такие эмоции.        Грубые, глубокие толчки подвели к чувству эйфории приумноженному на два. Всё скопившееся крепким узлом возбуждение обратилось в невесомость, а ноги дрожали, как подтверждение того, что было слишком хорошо.       Пчёлкин, свалившийся рядом, исчерпал весь запас кислорода, кажется, на полгода вперёд. Воздуха в лёгких не хватало до головокружения, а из комнаты его как будто выкачали насосом. Надя только удовлетворенно улыбалась, пока слабость укрывала тяжёлым покрывалом всё тело. Но довольна была, безусловно.       Как новый год встретишь, так его и проведёшь, так ведь?