Мой ласковый и нежный зверь.

      Несколько дней спустя.       Новогодняя, полная счастья и беззаботности ночь, упорхнула так же быстро, как и чувство безмятежности Нади. Снова лёд. Снова работать, да так, как не было никогда раньше.       Сколько детских слёз видело это место? Из них уже давно можно было залить отдельный каток и, расширяясь, делать целый бизнес основательно. В каждом избитом, потерянном в круговороте не стоящей на месте жизни ребёнке Казанцева видит себя, как в отражении. Во всём — в опухших алой каймой украшенных, но полных решимости и бескомпромиссности глазах, в неловкости, боязни ошибиться тонких, маленьких ручках, в желании подняться по тернистой лестнице будущей карьеры.       Эта армия солдатиков всем видом показывает, что рождена побеждать.       Надя долго смотрит на сборище этих маленьких воинов. Различить их было из разряда фантастики — такие одинаковые, словно выпущенные с одного конвейера, одинаковые спортивные костюмы, купленные на рынке, стоя на заляпанной картонке, строго забранные волосы у девчонок, но чрезвычайно серьёзный взгляд, которым хоть глыбы льда рассекай.       Понимает, что не изменилась. Такая же шестерёнка в огромной системе. Со своими, внутренними механизмами, исправно, как по расписанию, дающими заминки и сбои.       Надя всё же выходит. Уже не так страшно, как неделю назад. Катается до одури красиво, даже ошибки, эти чёртовы ошибки, за которые Орлова убила бы на месте, невинны, будто ей всё простительно.       Лозы худых рук, растрёпанные кудри и, наконец, здоровый румянец на щеках. Казанцева собирает улетучивающуюся волю в побелевший от напряжения кулак, со всей своей любовью к родному месту принимает поток холодного воздуха, как крепкие объятия. Скрежет коньков по нетронутому льду бодро улюлюкает на очередном повороте. Азарт. Как в гонках.       Улетая в кювет на падениях, слёзы предательски норовят стыдливо показаться под дрожащими ресницами. Наверное, у неё уже не получится. Перспективы тереться на низших ступенях пьедестала — так себе, а жить прежней жизнью всё же хочется. Страх ядовитым плющом отравлял нутро, парализовал и сковывал движения стальными кандалами.       Надя флегматично реагировать на малейшие перебои в стабильности разучилась. Выводит из себя всё — будь то разорванный шнурок или новое поражение в борьбе с собой. Нервы, как оголенные провода, висели на волоске от исправности.       Куда делась спокойная, терпеливая до мозга костей фигуристка? Пропала с радаров, прячась по углам от гонящейся неизвестности.       «А никто и не обещал, что будет легко» — сказала однажды Наталья Антоновна, только сейчас, эхом раздающиеся слова в голове режут по живому.       Она будто с укором смотрит на неё, и этот взгляд идёт по пятам, прыгает с ней тройные и буравит открытую от тонкой кофты спину.       Надя ловит взгляд желанного, ви ай пи гостя на другом конце катка. Лощёный Григорий Янович в чёрном деловом костюме, сложивший ладони друг к другу исподлобья наблюдал за ней так, словно был готов сорваться с места в любой момент — но не уйти, разочарованно махнув рукой, — подхватить, предотвращая боль столкновений со жгучим льдом.       От слабости Казанцева едва ли не теряет сознание. Голова кружится неимоверно.       — Выглядываешь её так, будто украсть хочешь, — первой начинает неминуемо колкий, с обилием горько-отравных усмешек разговор Орлова, что бесшумно скользнула к борту рядом.       — А если и украду? В тюрьму меня посадишь? — бархатисто засмеялся Карпов, вонзая взгляд в ледяные отблески, но не в коем случае не смотрит в лицо непоколебимой Наталье, угрюмой, сдержанной.       — Тюрьма — это слишком просто для тебя, — одни уголки алых губ подтянулись на светлой коже, но глаза, два больших, бездонных озера оставались такими же застывшими, как весь пейзаж перед ней.       — По моему, ты и так меня загнала в неё своим игнорированием, — упираясь ладонями в железную поверхность борта, ещё шире улыбнулся Григорий. Вспомнил нелепую, глупую юность, но, к сожалению, женщина рядом с ним не разделяла его потехи.       Даже собственную ученицу делить с ним не было радости. Как и находиться в метре друг от друга. Аромат его парфюма въедался в мебель, стены, её чёртов каток, добираясь до неё. Но Орлова, успев стойко вытерпеть каприз судьбы в виде работы с ним в одном зале, считала, что напыщенный Карпов не заслуживает даже самого жестокого взгляда в наказание за глупые шутки.       В белом свете слепящего прожектера его смоляные волосы красиво переливаются. Наталья замечает это силой периферического зрения.       — А ты, видимо, отделался лёгким испугом, кивала тренер, соглашаясь с тем, что Карпов, как и раньше, выходит из воды сухим, только блеща ослепительной улыбкой. Однако, позерство, Орлова бы поставила на высшую ступень собственного презрения.       — Да, я цел и невредим. А ещё отсылал тебе гору писем, предлагал работать в моей академии. Согласись, неплохой подъем был бы для твоей работы.       — К твоему невезению, я не прочла ни одно. Можешь рекламировать себя сколько угодно, только не в стенах моей школы. Я пока ещё на своём месте, в твоих медвежьих услугах не нуждаюсь. Разговор окончен, как я понимаю? — оборачиваясь в пол оборота к ненавистному собеседнику, Наталья выдыхает всю усталость от бесконечных перепалок, ведь в их случае колкости в повседневных разговорах — не более, чем пережиток прошлого, и не менее, чем тихий, медленно закипающий гнев от того, что кто-то постоянно забирает твои квоты, медали, славу.       — Можем продолжить сразу после того, как мы с Надей поработаем на хореографией. И не хмурься, тебе это не к лицу, — на подобный выпад, секундную потерю самообладания, что была настоящей редкостью для женщины, чьи эмоции оставались за ширмой из стали, ответил только широкой, самой добродушной улыбкой, не считаясь с выплеснутым негативом. В догонку блеснули лезвия его чёрных коньков, когда Григорий скользнул навстречу Казанцевой.       — И за что мне этот придурок? — мимолётно скользнул немой вопрос в её глазах, так же, как и мысль о том, что ей срочно нужно выпить кофе загорелась жёлтой лампочкой, чем не дала возможности дальше злиться.

***

      — Вы меня звали? — Надя приоткрыла дверь в кабинет, укрытый от посторонних глаз, где её уже выжидала Наталья Антоновна, намереваясь вывести на разговор, а если быть точнее, разбор полётов.       — Да, проходи, — мрачно, никак не настроившись самой на повседневную, рабочую рутину кивнула Орлова, отодвигая горячую кружку с кофе, от которого исходили витиеватые узоры пара.       Белые стены, светлое дерево. Кабинет, обычно, залитый лучистым солнцем, сейчас же выглядел удручающе в обществе очерняющем всё и вся взгляда тренера. Где-то надрывно кричат птицы, шумят дети в коридоре, сломя голову летящие на долгожданную тренировку. Всё вокруг кричит Наде, и без того знающей, что облажалась снова.       Даже один беззвучный взор светловолосой женщины напротив изнуряет тяжёлым грузом недовольства. Казанцева смиренно готова к очередной её казни.       — Что касаемо проката. Центровки на вращениях нет, рёбра плохие, каталась тяжело, на прыжках, с которых упала, можно было и выстоять, — беспристрастный голос, перечисляющий каждую мелочь её ненавистного провала, периодически отмечая что-то на бумаге перед собой.       — Знаю. Будем исправлять, — глядя себе под ноги ответила Надя, не моргая, и её безразличный взгляд мог убить своим спокойствием. Все её эмоции в данный момент будто бы копились в один снежный ком, что мог прокатиться по ней же в любую секунду.       — Но я тебя не за этим позвала. У подружки твоей, Лизы, серьёзные проблемы, — Орлова, прямолинейная до кончиков сожженых волос сейчас не могла найти нужных слов, коими можно было бы обрисовать весь масштаб обстоятельств, в которые собиралась посветить Надю. — Тебе что-то известно об этом?       — Если честно, не понимаю, о чём вы, — страшно становится, и лозы этого противного чувства безучастно пробиваются внутри. Казанцева хмурит брови, но знать еще хочется очень.       — Слушок про наркотики прошёл, не замечала такого за ней?       — Что? Нет. Никогда, — Надя накрывает ладонью другую и ужасается, не скрывая. Густые брови истерично подрагивают, не унимаясь всесильному контролю, губы сжимаются до боли и синевы. Скрывать эмоции у нее никогда не получалось, сколько бы попыток не предпринималось. Всё равно, даже по тем самым голубым глазам её всё видно будет, они сдадут каждую разрушительную деталь.       Убеждает себя сотнями эпитетов, предложения строчкой бегут по сознанию, но принять не получается. Будто не про Шувалову, пропавшую из жизни Казанцевой говорят что-то из разряда фантастики. И эта девушка слишком чиста, чтобы испачкаться о грязь запрещённых препаратов.       По вискам бьёт кровь тревогой. Слова отнялись в миг, точно кто-то вовсе лишил её возможности излагать мысли вслух. Да и существенных мыслей, собственно, не было. Только глухие удары пульса и чувство, что происходит нечто необратимое.       — Надь, я дам тебе адрес больницы, но пообещай, что об этом здесь никто не узнает. Не нужно нам сейчас лишних сплетен.       — Конечно, — на выдохе, выпуская весь едва собранный по частицам запас кислорода, произнесла она, разочаровано смотрела на паркет под ногами и слушала тренера уже разве что через слово.       Но стоило Казанцевой потянуться навстречу протянутому листочку бумаги с адресом, ладонь Орловой настойчиво накрыла её.       — И ещё. Нормально себя чувствуешь? Вся бледная.       — Не очень. Но терпимо. До свидания, Наталья Антоновна, — слабо улыбнулась, пыталась выстроить хотя бы внешне эмоциональное равновесие, пока то внутри рушилось, ставя таймер терпения.

***

      Тусклые, обшарпанные стены, выцветшая краска, тоскливо по стене сыпется штукатурка. Белая, словно вся жизненная сила её покинула, девушка, в комочек маленький собранная по металлической койке всем видом, одним только им кричала о помощи — но на деле молчала, проглатывая правду. И Наде от одного только вида становится хуже, чем от утренней тренировки. И челюсть сводит, и руки холодные трясёт, сидя напротив. Это эмоции стучали по горлу, вырабатывая тяжёлый ком.       — Лиз, скажи хоть что-нибудь.       И Казанцевой умолять о чём-то уже не впервой. Да и сейчас выбора не было. Она старается взять собственную волю в кулак негнущихся пальцев, только стальной взгляд не уводит подальше от неё. Просто её чёртова подруга на грани жизни и смерти, а в остальном ничего, кажется, и не происходит.       Лиза изумрудными, но уже и не такими яркими, насыщенными любовью ко всему миру глазами смотрит ближе к окну — нет ей оправдания. Искать того, чего нет тоже бессмысленно, верно?       Впалые скулы, шрамы на запястьях, под глазами темень, а в самих счастья бывшего и след простыл. Но даже сейчас, когда Надя дрожащую руку помощи тянет самоотверженно, она, гордый ребёнок, не смотрит в её сторону, а может, даже стыдно принять ситуацию.       Вся какая-то скукоженная, тощая, аж смотреть жалко. В глазах безнадёжно морских у Казанцевой застывает вопрос — почему?       — Ну же, не молчи. — пальцами сжимает свитер вязанный.       — А что мне говорить? Разве сама не понимаешь, в какой заднице я оказалась? — едко, хрипло выплюнула фразы в пустоту Шувалова, морщась.       С Надей будто другой человек разговаривает. Не тот, что лучами собственной позитивности вытаскивал из обстоятельств, что казалось, просвета не имеют.       — Ты ведь не осознаёшь, что смываешь свою жизнь в унитаз? Не слишком ли ты юна для этого?       Каждое слово бьёт больнее прошлого. Но она не отворачивается от реальности. Будто плыть против течения, и Наде искренне противно слышать этот хрип, даже не голос, лишь потому что он душит тонкую шею.       — Это моя жизнь. Я поступаю так, как считаю нужным. Мне не нужна твоя помощь.       Шувалова огрызается, отталкивает её ещё дальше, показывая всем видом, чтобы со своей благотворительностью лесом шла. И часы насмешливо тикают над её постелью, поддакивают. Надя, ты не спасатель и не герой из сказок. А Лизе, попробовавшей на вкус сладость свободы и безрассудства для бодрости духа нужны две вещи — фольга и зажигалка.       — Оно стоит того, чтобы потратить всё оставшуюся жизнь на поездки по больницам от передозировки к передозировке?       С трудом даются слова. Холодом обдаёт щёки, как пощёчины за геройство.       — Только ты не лечи меня. Я ещё вполне соображаю, что делаю. Уходи.       — Лиз.       Она её останавливает, пока та выдворяет за пределы своего пространства. Надя давится слезами, крадущимися изнутри.       — Уходи, ради бога. Тебе не нужна такая, как я. Да, ты можешь забыть меня, тебе же так лучше будет. Не нужно будет вытаскивать кого-то из всякого дерьма, — подруга её рычит как-то слишком озлобленно, до сознания подёрнутого зависимостями не доходит даже чуть-чуть, что теряет единственного близкого человека.       Только под простынь зарывается, выгоняет и не принимает даже мысль о том, что бороться необходимо, а не скрываться за словами о том, что всё и так «хорошо».       — Я хочу помочь. Тебе нужна помощь, хочешь ли ты этого или нет! — в ответ кричать хочется, это неправильно, некрасиво, и Надя не желает думать, чтобы всё оставить как есть. Но на помощь бывают разные видения.       — Уходи. Иди прочь от меня! — Шувалова услышать не пытается, только на своём стоит слишком стойко и твёрдо для своего нестабильного от слова совсем состояния.       Надю ранят тысячи ножей. И все насквозь.       Надя закрывает ладонью губы, минуя коридоры, стуча каблуками сапог. Вихрь из неуловимых мыслей собирается в смерч, способный сокрушить всё вокруг, оставить лишь обломки позади, если не сведёт с ума её саму. Уходит стремительно — всё по любезно исполняется по одному только велению подруги. Хочется обернуться, а точнее, ворваться без стука назад, разреветься у её помятой подушки от одного только бессилия. Все эти проблемы скачущей жизни валятся к ногам Казанцевой, как из рога изобилия. И Надя даже сдаться готова, лишь бы сущий ад померк. Но лишь больше кажется, что её жизнь — одно большое шоу, а за кадром кто-то непременно издевается. Только ей почему-то одной не иронично.       Надя останавливает себя, тыльная сторона ладони становится влажной от скатившейся по ней слезы. Только холодное осознание глаза окрашивает — это нельзя оставить так просто.