Мой ласковый и нежный зверь.

      Наверное, Наде было бы проще справиться с пережитым стрессом, если бы Пчёлкин задержался на работе, застрял в пробке или ещё чего случись. Не стала бы тогда кривить душой, завираясь перед самой собой, что всё на самом деле более чем хорошо, а нутро не изранено сотнями игл.       Произошедшее сегодня было ничем иным, как ударом под дых, как осколки чего-то важного и стоящего, вонзившиеся в только затянувшуюся от былых ран кожу. Уже стоя в затемненной прихожей квартиры, Надя отчётливо понимала, что переживать и пересматривать этот день ей придётся в одиночку. Было уже давно проверено лично, что Пчёлкин, не предпринимая даже малейших попыток, всё равно заставит её сделать это.        Виктор вопреки всему сидел после работы в мягко обитом бархатом кресле, разделяя вечер с бутылкой дорогого коньяка, и будучи полностью вовлечённым алкоголем не сразу понял, что дома не один. На небольшом кофейном столике в гостиной лежала наполовину пустая песочного цвета пачка сигарет, как доказательство того, что не у одной Нади день сегодня был так себе.        — Опять пьёшь? — устало и монотонно произнесла Казанцева, войдя в зал, залитый приглушённым пятнистым светом торшера. Так называемое «увлечение» выпивать ежедневно стало изрядно надоедать. Когда в последнее время Пчёлкин стал не замечать ничего, кроме заветных бутылок в серванте, Надя понимала, что пропасть, и так невообразимая между ними, растёт чуть ли не по секундам.        Его пьяные посиделки выводили из себя девушку, что после изнурённого рабочего дня, потрёпанных нервов, отнюдь не железных, как могло показаться, хотела лишь тёплого слова поддержки и крепких объятий. Всего-то.       Виктор же, залив усталость, накопленную за часы, проведённые в офисе за бумажной волокитой нещадным алкоголем способен был только на то, чтобы распускать руки, настойчиво тянущиеся к желанному девичьему телу. Много стремительных действий и мало нужных до боли внутри Наде слов.        Банальных «всё будет хорошо». Теперь уже вряд ли будет. Но услышать эту фразу хочется, как и верить в невозможное, что делать Казанцева, к счастью или сожалению, разучилась.       — Мне можно. Я деньги зарабатываю, пока ты шляешься невесть где, — твёрдый и, пока еще, далёкий от пьяного голос вонзил очередную обжигающую льдину в самую грудь. Скандалы, что с каждым разом набирали всё больший и больший масштаб, кромсали всё на своём пути.        — Это претензия? — спокойно, пропустив мимо себя то, что подобный тон являлся Наде непозволительным, отреагировала Казанцева, повернув только голову в его сторону.        — Да, хочу спросить, где ты пропадала. Время видела? — требовательно. Пчёлкин с грохотом приземлил на стеклянную поверхность хрустальный сосуд с переливающейся в томном свете бурой жидкостью.        Надя отсчитывает до трёх, прежде чем ответить. Грубый голос, кажется, отскакивает от просторных стен квартиры, что уже давно превратилась в безжизненную, серую коробку с хламом в виде различных воспоминаний о человеке, с которым больше всего хотела тепла и любви. Сейчас же, все надежды обнулились. Растворились табачным дымом его сигарет, скупых, но порой, омерзительно пошлых прикосновений и бесчувственных диалогов в ночь.       Иногда, когда свет во всех комнатах погас несколькими щелчками выключателей, а звёзды поочередно взрастали на бескрайнем поле чернильного небосвода, у Нади мысли такие проскальзывали, что больше никогда и ни за что. Наверное, ошиблась в нём. А он только и рад подтверждать каждый её сонный и изнеможённый бред на полуночи.        И то, и другое — идиотская затея, как оказалось. И правильно, что оказалось.       — На тренировке. Пришлось уйти раньше, стало плохо. Я уже так устала от всей этой суматохи, — её пальцы безвольно соскальзывают с полки в шкафу из красного дерева, куда складывает вещи после возвращения из «Ледового».       Усталостью это вряд ли можно назвать. Состояние подобного кризиса у Казанцевой длиться с самого конца чемпионата России, откуда принесла лишь неожиданное серебро и разбитые надежды. Именно этот момент заставил работать больше, в убыток себе, но Надя другого выхода, чтобы выкарабкаться из этой ямы не видела.       Только непосильным трудом можно завоевать новые ступени в спорте. И только ей, человеку, с порой атрофированными эмоциями, умением владеть ситуацией от самой её основания и пресекать на корню собственные капризы, удалось выйти на лёд в той же форме после дичайшего стресса снова.       Хотя, имело бы это большее значение для Пчёлкина, возможно, Надя вернула бы не только элементы из программ, но и стабильность в собственном благосостоянии. Но сейчас ей больно даже думать о том, что приходиться говорить о своих неудачах, а Виктор всё ещё с холодом комментирует её заслуги, если таковые ими можно назвать.        — Самой не надоело это? Каждый раз одно и то же. Я просто не вижу причин гробить себя за бесценок, — скучающе он вертит в руках гранёный стакан с тонкой янтарной каймой на дне, перед тем, как опрокинуть остатки напитка в себя.        Витя вообще мало смысла видел в том, что не приносит должного изобилия. В чём-то же должна быть выгода? А здесь, чаша весов с внутренним спокойствием на равне с адекватной оценкой происходящего перевешивает, оставляя золото медалей и любовь к делу своей детской мечты на самой низкой позиции.        Разве это того стоит? Разве можно положить всё, что у тебя есть ради чужого одобрения, ради бестолковых возгласов фанатов и медали, в чей золота-то толком нет?       И Пчёлкин в этом вопросе чувствует себя разве что гением, прознавшем эту жизнь вдоль и поперёк. Зачем просаживать её, зная, что это вложение вряд ли окупиться должным образом? Только морока и головная боль — вот что, по его «скромному» мнению, ждало Надю в долгосрочной перспективе.       Становится в миг противно и неинтересно. В который раз она самовольно разрушает щелчком пальцев эту иллюзорную идиллию отдыха. Своими необъяснимо грустными глазами, собственными пустяковыми проблемами, что решить можно в одночасье. Бесит до белых костяшек.       — А по-моему, тебе просто плевать, — горько, предупреждающе неизбежно начинающуюся бурю усмехнулась Казанцева, несмотря на то, что происходящее едва ли забавляет. — За последние недели я только и слышу твои недовольства. Даже не спрашиваешь о том, что у меня с чемпионатом.        Витя заводится с полуслова. С полувзгляда и одного мгновения. Даже миллисекунды слишком много для того, чтобы Пчёлкин вспыхнув алеюще опасным огнём в синих глазах повысил голос, всё так же не осознающий серьёзности. И без единого касания, находясь в метрах двух, Надя почувствовала, как он напрягся всем телом от полученных пулей в лоб заявлений.       А сама вновь слишком многого захотела от него, наверное, по своей глупой наивности и неопытности ожидала того, чего ожидать даже не имела права. Того, что его сердце может оттаять, что лёд беспечно тронется, простирая совместное будущее этих обречённых отношений. Но как может оттаять то, чего, кажется, нет?       И даже жаль, что вся вакханалия, прошедшаяся по ним хаосом совсем не кино. И не плёнка, что вполне можно уничтожить, и больше никогда не ворошить в памяти. Надя прикусывает губу.       — Не, я не пойму. Чего опять начинается-то? Чё за идиотская привычка портить нормальный вечер? Что случилось опять? — Пчёлкин, не знающий, как совладать со своими же эмоциями, переполняющими его до самых краёв, не был готов к открытому, до безумия честному конфликту, назревающему так давно, что больше нет сил игнорировать.       Выглядел сейчас, как хищный зверь, в любой момент способный сорваться с места в гневном порыве. Его крик, догнавший Казанцеву на другом конце комнаты не дал ничего, кроме скупости в услышанных в ответ её словах.        — Уже осточертело. Вот что случилось.        Надя правда устала. Играть и держать лицо, будто весь смерч, проносящийся по ней одной сплошной чёрной полосой не имеет к ней никакого отношения. Играть то, что слова любимого мужчины не производят и малейшего впечатления, не говоря уже о последствиях в виде мокрых следов на подушке и подрагивающих от безысходности плеч.        Но Казанцева ощущает как-то слишком остро это желание говорить сегодня начистоту. Облокачивается о стену, и уже не отводит взгляда. Её и не смущает его взор свысока, ей не стыдно говорить о том, насколько это предательски больно и унизительно выпрашивать любое ободряющее слово. И как каждое неосторожное стачивает лезвия о её уязвимое любовью сердце.       — И что именно тебе осточертело? Давай, излей душу, раз я в танке! — Пчёлкин издевательски провоцирует, выводит, но сам закипает более, чем на сотню градусов. Что он ещё мог не понять? Что этой сложной и непроницаемой девчушке вновь пришлось не по нраву? Ведь он снова прав. Прав же?        Что ей ещё нужно? Живёт, как принцесса, он возит её на своей машине до «Ледового» под завистливые взгляды завистливых спортсменок, носит недешёвые шмотки, купленные отнюдь не на её деньги, получает эти грёбаные цветы по пятницам в девять, как и раньше.        Но если бы Пчёлкин знал, что не всё в их реальности можно купить за купюры существенного номинала, было бы, конечно, куда проще. Но он продолжает, «отмаливает» грехи крупными цацками и красивыми словами, жаль, что смысла в них, как в их разговорах. Так же нет. И мёртвая, жирная точка не меняется на запятую, а отношения так и не выходят на желанный уровень.        — Твое безразличие ко всему, что меня касается, — Надя была спокойна, но и это напускное равнодушие Пчёлкина не устраивало.        Он знал, что внутри она горит, потому что другого выхода вовсе нет. И с каждой секундой понимал, что за проведённое время вместе они так и не научились разговаривать на одном языке. От едкого осознания, явившегося в этот же момент, уже сгорал он.       И никак иначе выразиться у Нади не выходит. Эгоизм Вити становится в горле комом, мешает ей говорить, нет, не так. Кричать о ранах, что саднят и мешают дышать полной грудью.        — Я прихожу после работы и рассчитываю спокойно расслабиться, а не выслушивать предъявы, — и снова громовой разряд его возмущения.        Конечно, ему бы хотелось всё перечеркнуть. Поток её болезненных рассказов о своей работе, принадлежащие ему мнения на этот счёт, и порой всё то, что их связывало то же в какой-то степени. Он больше всего желал сидеть вот так же в этом кресле, с той же бутылкой коньяка под боком, шутить и целоваться, но чтоб обязательно с продолжением.       Но только их вольные желания в один момент перестали пересекаться, а углы перестали сглаживаться самотёком. И с этим нужно было что-то делать.       — Да расслабляйся, кто тебе не даёт! — его ужасно раздражало то, как она справлялась с болью в одном флаконе с несвойственной ей злостью. Надя выместила эмоции на смятой после тренировки футболке, что встряхнула, что есть мочи, продолжая складывать вещи в шкаф, но сделала самый невозмутимый вид. — Только я тоже хочу поддержки в свой адрес, — очень.       Её саму тоже много, что злило на тот момент. Может, то, что при всём накале он продолжал жадно отпивать алкоголя, может то, что вальяжно закурил?       — И в чём я должен тебя поддерживать? В том, что ты сама разочаровываешься в своих же интересах? Или в том, что твои страдания стали смыслом жизни?       А может то, что не слышит её от слова совсем, а звучные фразы одна за другой хлещут пощёчинами по щекам? Определиться сложно.       — Я забыла, что тебе гораздо удобнее со мной, когда я не посвящаю тебя в свою жизнь. Больше не буду, просто поняла, что это бесполезно.       Пчёлкин отдалялся по мере того, как Казанцева открывала плотные занавесы своего бытия. Да куда ему до её жизни?! Для него эти сопливые девичьи переживания — тёмный лес, в который забираться даже с полными воодушевлением и желанием не рискнул бы. Обыкновенный мужик с прожжённым окружающим его контингентом мировоззрением слишком далёк от искусства фигурного катания и романтичности подобных Наде натур.         Но договариваться, наверное, стоило на берегу. А сейчас уже — медленно плывут по течению.        — Я уже сказал тебе, что я думаю о твоей жизни. Только не хочу, чтобы наши отношения состояли из одного твоего нытья. Не представляешь, как надоедает, — Виктор, не сбавляя напряжённости, наконец встал с насиженного места, подходя ближе, а Надя плохо скрывает с ног до головы укрывающий вуалью страх от такой близости в этот момент.        Его стальной взгляд проникал под кожу, пробирался туда бесцеремонно, с концами и заранее наплевав на всё, что она скажет ещё сегодня.       Надя по привычке пятится назад, по законам всех сценариев сталкивается со стеной, но потребность договорить то, что она вынашивала чересчур долго от этого меньше не становится. А слова сами по себе давят на горло, челюсть, собираются без всякого на то спроса вырваться, но ещё более — быть услышанными. Сказать то, что осенью было вообще табуированной темой, что поднималась лишь тогда, когда дело касалось его.       — Мне вообще не стоило давать тебе второй шанс тогда. У нас от отношений одно только слово. Так, сожительство. Тебе же для здоровья нужно, я правильно расслышала?        Слишком много правильных выводов за последние несколько минут было сделано. Слёзы, кои сдерживать всё меньше и меньше получалось отнимали фразы, делали их почти нечленораздельными.       Произнесённое было воплем, криком о помощи, стоном собственного «я», и Надя чувствовала себя заядлой мазохисткой, проговаривая в слух предложения, что с лёгкостью можно было сформулировать в неутешительный диагноз. Как скоблила ещё не успевшие зажить ссадины, но вместе с тем выходила вся вязкая, тягучая, как смола боль.        Но это её правда, с которой она пережила осень и половину зимы. Когда пыталась отойти, спрятать взгляд, испугавшись мыслей в слух, жёсткая ладонь Пчёлкина схватила костлявое, такое хрупкое плечо, не дозируя силу и сжимая, перед тем как развернуть Казанцеву в свою сторону.       Виктора попросту ослепила искра, новая, брошенная в воздух порция из всплеска обиды и разочарования во всём, что он когда-либо делал в её жизни.        Сердце колотится так сильно, точно собирается вовсе пробить грудную клетку насквозь. А всхлипы по нарастающей становятся громче.        — Вить, отпусти, мне больно. Отпусти меня! — уже не пытаясь усмириться, Казанцева дёргала плечом, вырывалась, желая забыть всё, как страшный сон.        — Я сам решаю, как нужно. А ты, даже не думай лезть, куда не попадя. Весь кайф порой обламываешь, — каждое слово стрелой пронзает насквозь. Витя не отнимал такого же гневного, страшащего взгляда, и тряхнув её в последний раз, как тряпичную игрушку, отпрянул, и не обернувшись в её сторону, скрылся за дверью.       Через пару минут — хлопок входной двери, как приговор. Это сродни очередному предательству, это рваные вздохи, потому что Надя просто задыхается от всего спектра самых отвратительных чувств, скатившись по стене и выглядя со стороны не лучше тени собственной себя.       Холодные ладони припечатываются к горячим щекам, пульсирующим вискам, уже не растирают текущих из краснеющих глаз слёз, и чувствует себя ещё более ничтожно, отвергнутой, оставаясь наедине со всем этим бесформенным, но тяготящим валом проблем и срывов, что с удовольствием пожирали её заживо.        Он бросил её сейчас. Он ушёл в тот момент, когда нужен был до потери пульса. Надя снова резюмирует болючую правду у себя в голове, но вместе с тем уговаривает остановиться — голова на утро будет раскалываться, а ей ещё к семье ехать. Получается плохо, дыхание не становится менее дрожащим и последовательным. Руки тоже не слушаются, дёргаются, а Казанцева ревёт, наверное, в голос, просто уже себя не слышит.       И больше не знает, как вставать и идти дальше. Ненавидит его за эту слабость, любит от бессилия безусловно.