Мой ласковый и нежный зверь.

      Несколько дней спустя…       Пчёлкин, заходя домой, стремительно движется на кухню — там, в серванте, единственное, что преданно ждёт его в последнее время. Рука сама тянется к бутылке — это уже рефлекс и совсем не привычка. Алкоголь был верным, самым лучшим и одновременно худшим другом. Несколько жадных глотков успокаивают, местами, сочувственно хлопают по плечу, помогают стереть в два счёта весь день, но на утро выставляют счёт за оказанную «помощь». Отнимали здоровье, силы к существованию (жизнью назвать то, чем он дышит было сложно, если не невозможно), делали жалким и зависимым.       Ничто так хорошо не согревает во вьюжный зимний вечер, как бокал хорошего коньяка.       Надя не возвращалась уже дня четыре точно. Он не звонил — гордость в голову дала, хуже грёбанного пойла. Но образ её появлялся почти наяву постоянно. А он пил вечером, разум захлёстывался мутной пеленой, отказывающий мыслить рационально, всё вокруг уже не становилось ярче и приятнее, но она являлась, будучи чётче окружающего его хлама, рабочей смуты, дорожных знаков, когда с горем пополам добирался до дома.       Она давала окрыляющую свободу, но не отпускала. Не отнимала бутылку, но не поощряла пьяные вечера, становившимися ночами в полном безрассудстве. Не задавала груду вопросов, но всё также беспокоилась и не умела это скрывать. Покидала его, испаряясь так, словно и не было её никогда, но всегда была настолько близко, что её сбивчивое дыхание, шлейф парфюма можно было слышать, и прослыть за это сумасшедшим — кто бы знал — не поверил никогда, что такое бывает.       Когда солнце горящей чертой заходило за кромку горизонта, постепенно на смену дню всходила ночь, он приезжал домой совсем поздно, в качестве снотворного выпивал, сваливался в постель, казалось бы, уже не чувствуя абсолютно ничего — ни эмоционально, ни физически. На подушке рядом её запах, она впитала её недолгое присутствие поразительно точно, словно она ушла не более часа назад.       И Витя бесится. Сон не идёт, куда уж там, когда всё вокруг дышит ею, неосторожно напоминает и голову кружит. Он на себя злится, на треклятый последний вместе вечер, который, если было бы можно переписал, как сценарий в дешёвой мелодраме. Вырвал этот дышащий на ладан лист в их короткометражной, местами совсем уж абсурдной истории.       Невозможно забыть. Терпкие, страстные ночи, ураганом проносящиеся в спальне, как завтракали, дурачась, её нежные поцелуи, и глаза — эти глаза могли смотреть с необъятными вниманием и теплотой только на него. И это тоже не последняя причина его ненависти. Не должно было всё вылиться в это, даже в планы не входило.       С ней — невыносимо, она, крепко держа за руку, тянула его по неведомым скалистым берегам своей жизни, не отчаивалась, когда Пчёлкин не выдерживал, стремясь сойти, не понимал ни слова в её болтовне о спорте и чём-то заумном и вдохновляющем. Но и без неё спокойствия не находил, никакого, мать твою, дзена и душевного равновесия будто не существовало вовсе, стоило ей, как назло, тихо уйти. Растрачивая себя в бесчисленных метаниях, он разрывался, и ещё больше ненавидел. Выбирать он тоже несильно любил.       Потом он позвонил, когда точка невозврата была на расстоянии вытянутой руки, да и откладывать разговор, пусть даже телефонный было бессмысленно. Ленивые гудки были прерваны ею неожиданно быстро. Диалог вышел сухим. Единственное, что навевало сомнения, так это то, что Надя без лишних и свойственных себе колебаний согласилась на встречу. Но даже такой исход вполне удовлетворял Пчёлкина.       После очередной тренировки она стремительно приближалась к его машине на стоянке неподалёку от Ледового. Её волосы, настоящая песчаная буря, развевались на ветру, поддаваясь вольным порывам студящего ветра. Знакомый образ её заставил его встрепенутся, внутри колким импульсом откликнулось что-то, что Витя разобрать не мог — настолько мимолётным было это бодрящее и лёгкое ощущение. Что-то смутно похожее на его ощущения в её присутствии в первые дни их знакомства, дежавю. Только в этот раз с большим нажимом давило на рёбра.       — Думал уже не дождусь тебя. На улице — мороз, а тебе хоть бы хны, да? Просил же теплее одеваться, — его глаза задорно сверкали, он смотрел на то, как безмолвно она села на переднее сидение перед ним, всё такая же немного уставшая, но эта усталость не отнимала её молодой красоты. Но что-то всё-таки изменилось. Пчёлкин тщательно всматривался, ища это «что-то». Уж не безразличие ли тенью коснулось её лица? На секунду показалось, что именно оно.       Но Витя даже не думал об этом. Продолжал безмятежно улыбаться и ждать от неё прежней лёгкости, того самого заряда энергии, какой было в ней до краёв.       — Не успела замёрзнуть. Я в норме, — сухо констатировала она, но ни единым взглядом не мелькнула в его сторону. Держалась осторожно, строго. Все эмоции были спрятаны за плотным занавесом.       — Кстати… Ты прости за то, что наговорил всякой херни. Понял, что не нужно было пороть горячку. Вспылил я, вот что.       — Ладно, проехали, — монотонно ответила Надя, сминая пальцами краешек пальто.       Пара дней, мало казалось, но за это время к осознанию пришло много выводов. Нечего больше доказывать, спорить стало не о чем. Показывать сейчас истерию не было сил, после тренировки уже мало чего хотелось, кроме отдыха в тишине.       Но Пчёлкин действовал, словно в слепую, умело игнорируя её тихость и покорность. А может, тоже всё равно?       — Ну что? Куда поедем? Знаю одно место рядом, пообедаем? Я жуть как голоден. Ещё и скучал по тебе, будто сто лет тебя не видел.       — Вить, нет. Я по другому поводу хотела встретиться.       — Это ещё по какому?       Сказать, то, что собиралась, было невыносимо. Внутри нечто, что всё так же трепетно любило Витю, искало до последнего хоть единственную причину остаться и истошно выло. Протестовало, оттягивая конец. Но есть ли смысл оттягивать неизбежное, неминуемое?       Она слишком привыкла к их хаосу. Чёртовы расстояния — миллиметры до желанных губ, километры после её побегов, пучина пропасти, разрастающаяся, пока в агонии или непозволительном холоде отрекались. Тонули в пламенной страсти, забывая обо всём. Но самым надёжным вариантом для Казанцевой представлялась только возможность вернуться в свою зону комфорта. Сепарироваться, даже если это являлось неподъемной тяжестью.       Нужно расставить все точки над «i».       — Я хочу расстаться. Правда, не могу так больше. Я простила, но быть с тобой больше не хочу.       Витя заметно напрягся. В салоне машины повисла гремящая, непредсказуемая тишина. Он закипал. Его яркие, мерцающие пару секунд назад глаза сузились. Он, точно взвешивал важное решение, в голове подбирал правильные слова, надеясь ответить сдержанно, не выдав с поличным весь ураган эмоций внутри.       Того самого «облегчения» от вынесенного решения, у Нади так и не наступило. На мгновенье, она медленно вздохнула, словно одёргивая себя за потенциальную оплошность в виде сожаления, и, хуже того, слёз. Мысленный голос подбадривающе шептал : «Ты всё сделала правильно, не бойся!». Но Казанцева уже даже сама себе не верила, прикрыла веки, боясь собственных слов, застывших в пространстве между ними глыбой льда.       Она боялась его реакции.       Пчёлкин невообразимо спокойно, обуздав на миг весь взвод из нарастающего с каждой секундой непонимания и злобы, продолжил не сразу. Душила эта зловещая тишина между ними, но никто не мог и предположить, что стоило бы сказать.       — Объяснишься может? Давай, слушаю, — отвернулся к окну. Он вёл себя угрожающе спокойно, все фразы, сказанные ими, пропитались напряжением, и оно, как натянутая гитарная струна, рисковало лопнуть в любой следующий момент.       Пчёлкин считал, что может спрогнозировать каждый её шаг, сделав это точно, попадая в мишень с первого раза. На этот раз не смог, провалился с треском. Ведь думал, пройдёт у неё обида, перебесится, и вернёт он её сейчас, как раньше. Выворачивало наизнанку её равнодушие, невозмутимость. Надя, задвинув подальше свой страх перед дальнейшим разговором, всё же смогла выдавить из себя ключевую фразу — не могу быть с тобой, да и, хочу ли вообще?!       Сердце до сих пор просит его хотя бы косвенного присутствия в ее жизни. Необъяснимая тяга росла в геометрической прогрессии по сей день, которой не было ни одного подвластной логики объяснения. Она вытягивала все жизненные силы, делала безвольной над своим существованием куклой, что может только следовать за своими желаниями.       Веер густых ресниц дрожью выдавал робость. Боль и возмущение, накопившиеся внутри рвались наружу, надавливая на стенки горла, пережимая его невидимым жгутом.       — Вить, разве ты сам не замечал? За всё время, что провели вместе, мы так и не нашли общего языка. Мы не слышим друг друга, не понимаем. Толком-то ничего не знаем друг о друге, — простая правда беспощадно резала по живому. Надин голос прервался коротким удушающим смешком.       Но Пчёлкина не устроил такой ответ. Это всё слишком приторно, как в клишированных фильмах, неправдоподобно. Его злоба изо всех сил вырывалась наружу, уже едва подвластная его контролю, отдавалась волной неприятной вибрации в каком-то жалком метре от неё. Непростительное расстояние между ними, такое редкое для их уединения.       Мнутся, нервничают, словно два самых чужих друг другу человека. Столько времени прошло с их нелепого знакомства, подлинного фатума, иначе не назвать. Неограниченный поток похоти, ломающей на пути к спальне всё, что подворачивается рядом, почти что утешительные объятия, когда Наде совсем плохо, или нежности утром — всё перечисленное становилось очередным пунктом в доказательстве о том, что душевную близость невозможно подменить даже лучшей копией этого.       Витя вряд ли из числа безнадёжных романтиков, верящих в красивые хэппи-энды. Надя вряд ли считает, что у них есть хотя бы крошечный шанс.       — Мы охрененно проводим время, этого мало? Не знаю, кто тебе в голову всю эту хрень вбил, но заканчивай с этим.       Прямо сейчас две пары синих глаз смотрели друг на друга с терзающим любопытством. Вызовом. Виднелся оглушающий взрыв.       — Хорошо только тебе. А меня не устраивает все эти неопределённость и нервотрёпка. Не умеем мы быть вместе, как все нормальные люди, — Казанцева будто проговаривала это всё себе, ради себя. Устало покачала головой, всё больше погружаясь в мысли о том, как же она права.       Не жили и нехрен начинать.       — Так может, чтобы не было этого, не нужно сбегать от меня постоянно? — Пчёлкин порывисто приблизился, желая отвоевать её внимание, тот самый романтический трепет, возникающий, когда он без сожаления сокращает сантиметры и не оставляет ей выбора.       Взыгрался в нём азарт. Азарт заново заставить её чувствовать то, о чём, плача в подушку под покровом ночи хочет забыть, стереть память без остатка.       В сказанном, возможно, и была мизерная доля правды. Но Надя не умеет играть по другому. Бегать по кругу, возвращаясь назад в точку старта.       — Я делаю это, потому что боюсь, что всё повторится. Бессмысленно продолжать этот разговор, я опять убеждаюсь в том, что мы с тобой, как с разных планет. Давай хотя бы сейчас мирно разойдёмся, и каждый останется при своем мнении? — её тихий голос почти незаметно дрожал, но она была настроена решительно. Надя, не выдерживая его так близко, опустила голову, словно признавая поражение в этом подобии «гляделок».       Размеренная, уверенная интонация, тянущийся за ним шлейф парфюма. Всё настолько её, что уже не может им быть. Казанцева чересчур подражала голосу разума, забывая о пронзительном вопле сердца. Она не хочет расставаться, снова прощаться, но если останется — лучше не станет. Может, на время. А у них маленький промежуток между теплотой и разрушением.       Ладонь Пчёлкина окунулась в водопад горящих золотом кудрей. Тут же, она скатилась ниже, оглаживая мягкую кожу щеки, так мягко и осторожно, вызывая мурашки, которых, благо, не было видно за несколькими слоями тяжёлой одежды. И, наконец, приподняла пальцами её подбородок.       — Слушай меня внимательно. Я хочу быть с тобой. Это то, что ты должна знать. Мы можем начать всё сначала.       Чего она там, блять, решила? Что всё это значит? Витя даже не думал соглашаться с тем, что она говорила, делая самый невозмутимый вид из всех возможных. Отказывался, отрицал, возненавидел каждое предложение о расставании, каждое, где она делала из него ужасающее чудовище, изрядно поганящее её жизнь. И отпускать тоже не хотел. Настолько, что был готов прибегнуть к любым методам.       Если отпустит сейчас — проиграет. О капитуляции и речь не идёт.       — Ну и? Если даже начнём, я не верю, что что-то изменится. Что мы можем дать друг другу?       Конечно, верить в подобного рода сказку Наде очень хотелось. В ту, где она беспечно счастлива с ним, упивалась чистой взаимной любовью, и то, что было до них растворилось, исчезло в прошлом. Начать всё с чистого листа можно, но в их случае будет ли это удачным манёвром? Наде хотелось верить, но не верилось.       Губы практически встретились. Почти иссякло расстояние. Казанцева, держась стойко наперекор пульсирующему комку в горле, смотрела на него, ожидая ответа. Взгляды их касались друг друга жарче физических ласк. Громоздкая, по сравнению с Надиной, ладонь Пчёлкина аккуратно накрыла её сверху. Он не делал ничего особенного, но не собирался дать ей уйти.       — Ты важна для меня, не безразлична. Я не собираюсь так просто потерять тебя. Да и ты тоже хочешь быть со мной. Можешь даже не говорить об этом. Я и так знаю, — последнее почти прошептал. Это было чем-то запредельно сокровенным.       Медленно, точно пыталась не спугнуть, Надя высвободила собственную ладонь, отведя взгляд.       — Отпусти меня, пожалуйста. Мне нужно идти.       Щёлкнула ручка на двери. Надя, боясь обернуться, вновь посмотреть в его глаза, или, хуже того остаться, вынырнула наружу. Её тонкая фигура спешно удалялась, теряясь в вихре метели, но Витя смотрел в след упрямо, для себя точно зная, что это не конец.