Мой ласковый и нежный зверь.

      Каждое, проведенное в суматохе сборов холодное утро начинало сводить с ума. Надя, чьи силы сейчас были вложены всецело в интенсивную подготовку к предстоящему чемпионату, успевала в этом ритме разве что ловить острые взгляды Орловой, нежели жить, вдыхая этот воздух полной грудью. Тренировки отлично перекрывали быт, тяжелые мысли, проблемы  и все остальные несовершенства её нынешнего существования. Хотя, кому захочется после восьми часов труда «с кровью и потом» думать о чём-то кроме контрастного душа и кровати?       Жизнь в одной квартире с Аней не впечатляла так, как хотелось бы себе представить Наде. Старшая сестра не сказать, что скрашивала одиночество —  её присутствие мало было ощутимо рядом. Работа не жалела, задерживая её до ночи, а в выходные — развлечения, клубы, новые люди, так что ждать дома бессмысленно.        И Надя от одиночества отвыкла, как оказалось. А ведь раньше на «ура» справлялась. Всё сама. И никаких потребностях в слащавых объятиях, долгих разговоров, за которыми времени не замечаешь. С чего такая слабость, герой?       Засыпая, пряча мелкие жемчужины слёз в подушке, потерявшись в лабиринте мыслей и следовавших за ними решений, в себе то же. Долго ворочается, не находя покоя под плотным покрывалом ночи, всё бесполезно — ещё и этот лунный свет, мерцающий сквозь окно, так и норовит разделить печаль и усталость.        По ночам думает о Пчёлкине. Именно в те моменты, когда сон в голову не идёт и непонятно от чего знобит. Становится на душе так зябко и одиноко. Её отяжелевшее тело после дня на ногах никто не прижимает покрепче к себе, будто тотчас уйдет. Никто не утыкается в её шею, вдыхая яркий аромат, витающий в её спутанных волосах. Рядом нет. И будет ли ещё?        Будут еще, наверняка, многие. Но он?       Одёрнутые заалевшей сеткой глаза беспокойно смотрят в потолок. Всё это напоминает безысходное наваждение, не дающее ей отдыха. Словно некто чувствует, как от воспоминаний тяжело, жарко и нестерпимо больно, и подбрасывает их дальше, как дров в разрастающийся внутри огонь.        Тяжело ли ему так же, как и ей сейчас?        Надя научилась прятаться. Плакать тихо, зажимая в руках подушку, внимающую её беззвучные тирады, по утрам пораньше выходить, чтобы Анька, как проснувшись, не узрела следы её тайных ночных страданий. А на тренировках до всех этих соплей нет дела. Анестезия временна, к сожалению. А потом всё заново.

***

      Казанцева нарезает круг за кругом по катку, принимая на себя весь удар хлёсткой, отборной критики Орловой в спину, горько поджимает губы, чувствуя, как противная правда лезет ото всюду.         Сколько там недель осталось до чемпионата Европы? Отобралась — вроде всё отлично и сезон не хромает, если опустить ситуацию с прошлым соревнованием, но отчего же так свербит внутри? Это не азартное влечение побеждать, это что-то на ступень неизведаннее, но от этого, увы, легче не становится.       Это уже второй чемпионат Европы. Будет ли он таким же триумфальным в её карьере, как в прошлом году?        Ужасно ломит тело. Надя упирается ладонями в колени, сгибаясь пополам спустя три часа с начала интенсивной тренировки, прокатываясь вперёд. Не время закрываться в раздевалки, проливая слёзы предательской слабости. Не время умирать.       На бортике терпеливо ждёт наполненная бутылка воды, которую Казанцева ловит, тормозя перед трибунами. Слух случайно уловил строгий голос Натальи Антоновной, что едва сдерживалась, пока разговаривала с кем-то, скрытым в дверях выхода из зала.       — Я не собираюсь прерывать её работу из-за ваших прихотей. Подождёте, как все, а потом — ради бога. Я вам всё сказала, всего доброго.        Идя на поводу у собственного жадного любопытства, Надя, поскорее натянув на лезвия чехлы, подошла ближе, почти пожалев о том, что не остановила себя. Подтянувшись ближе, ничего не составило труда увидеть знакомый образ.       Стоять в сторонке и ждать, когда её, недоуменную, но продолжающую в немой сцене подслушивать, становилось опаснее. Неловко стало бы, если бы заметили. К тому же, очевидно, это к ней напрашивался сейчас из последних сил Витя.       Непредсказуемое явление всё же не было столь желанным, но очевидность доводила до рефлекторно закатанных глаз у Казанцевой. Сколько ещё потребуется вынести гордо и непоколебимо, чтобы Пчёлкин, наконец, сложил оружие? Как бы изощренно Надя ни пыталась, сколько бы раз ни отталкивала, всё тщетно — Пчёлкин согласился на это еще в самом начале. Аж тошно!        Почему именно она?       Орлова же, не без призрения, глядя на хамоватого незнакомца сошла с дистанции в сторону своего кабинета, заприметив Надю, неуверенной походкой, словно до сих пор до конца не решалась, шагающую навстречу, еще не до конца понимая, чему.       Сосчитать по пальцам одной руки можно было сколько шагов сейчас между ними. Но всё желание сделать хоть один у Нади близилось к нулю в последнее время, когда даже краем глаза видела его фигуру. Его присутствие, любое — в мыслях ли или наяву, что резало глаз и навевало очередную мигрень, уже не грело. Всё отболело, может, или просто не в то время, не в том месте?       Кто-то же должен снова поднять эту тему. Скальпелем раздеть злосчастную рану. Пчёлкин, испортив настроение главному тренеру в штабе, ведомый жаждой увидеть её лучшую фигуристку, не жалел о проделанном. Разве что, только о том, что расстояния между ними сейчас больше, чем обычно. Но он, видимо, привык к этой игре в «горячо-холодно».       Поэтому всё берет в свои руки. Нужно же начинать всё с чистого листа, перед этим выдернув прошлый, запачканный чернилами громких скандалов и дышащий на ладан.        Пчёлкин легко, в чем-то даже вальяжно, но медленно подошёл ближе. Ему нужно действовать. Не будет же он, как школьник сопли на кулак наматывать из-за одного её очередного закидона? Захотелось девчонке, чтоб за ней вновь побегали, поухаживали красиво, пригрели и приласкали. Он и сам не против, просто времени на эту ванильную шелуху тратить не сказал бы, что сильно хочется.        У Нади же коньки словно приросли к полу. Не пошевелиться даже. Вскинув подбородком, отворачивается в сторону. На шею прыгать не собирается, смотреть на него, слюни пуская — тоже. Демонстрирует, что выхлопа от этих суетливых встреч никакого. Уже никакого.       — Привет, — взгляд мелкими искрами осыпался по её лицу, фигуре, а губы на мгновенье дрогнули улыбкой.       Наде всего-то стоит держать лицо и сохранять неприступность. Это сложно, когда он вновь вламывается в её пространство. Со скрежетом ломает все замки на её чувствах, спрятанных подальше от посторонних глаз.        Она молчала. Одно это молчание уже сказало больше пустых слов. Она даёт ему возможность самому объяснится, какие мысли привели его сюда снова. К ней. Тишина между ними напиталась Надиным терпением, стойко ожидающим дальнейшего.       Надя смотрела на него совершенно безразлично, так же усердно сдерживая надлом внутри, что каждый раз напоминает о себе с помощью появления Пчёлкина время от времени.        — В молчанку поиграем или, наконец, скажешь что-нибудь? Например, что рада меня видеть, — самодовольно усмехнулся, кажется, вообще не смущаясь того, что ему здесь не рады. Особенно, та девушка напротив, уже в который раз сверлит своими до жути красивыми глазами, словно заморозить хочет.        Такая холодная. Аж навевает на ностальгию по недавнему прошлому. Снова в жилах кипит кровь. Так даже лучше. Удивительно ли, но так даже интереснее.        — Я не рада тебя видеть. Опять будешь тратить мое время? Уходи, пожалуйста, мне не до тебя.       Ещё один шаг. Казанцева одним разом вдыхает весь воздух, насколько это возможно. Когда он рядом, дышится совсем по-другому. Почему-то так тяжело и через раз.        Мысленно укутывается в прочный, непроглядный кокон, защищаясь от его пристального внимания. Кажется, точно ни один вздох не останется незамеченным. Дрожь на ресницах и неровное дыхание.       Но даже самая прочная броня с грохотом спадает, обнажая такие уязвимые струны души, слишком хрупкие, когда дело касается его. Всё, что связано с ним, уже не первый месяц заставляет сердце бить чуть чаще обычного. Надя замечала это, не зная сама, как реагировать.        Трепетать, по факту, не от чего. Хорошего в их отношениях лишь на каплю. Хорошего — если говорить о взаимности.        Поэтому каждый лишний удар сердца, адресованный ему, бьёт по живому больнее каждого предыдущего.       — Какие мы злые, — бархатный смешок пролился недалеко от её лица. — Можешь не рассказывать эти сказки. Я же знаю, что ты хотела, чтоб я приехал, — горделиво вздёрнул подбородком Витя, как видно, стопроцентно уверенно в своем утверждении.       — Я в прошлый раз всё тебе сказала. Говорю же, перестань. Этими наскоками ты ничего не добьёшься, — Казанцева следом отвернулась, но всё ещё краем глаза видела его реакцию. Не столь раздражала их встреча, как то, что его ничем нельзя задеть. Любое сказанное ею слово будто бы отражалось в пространстве, возвращаясь ей бумерангом. Ей же не становилось легче.       Только себе больно.       — Добился же как-то тебя. Или ты забыла? — Пчёлкин лениво облокотился о стену, не сводя глаз от неё рядом.        — Не забыла. Но прошлого больше нет.        Нет. Его нет.       Вокруг всё смолкло, словно сама тишина прислушалась к её словам. Зазвенело в ушах, как правда клином рассекла уже совсем мизерное расстояние между ними, точно отсекая последние нити, связующие их.       От старого, пыльного хлама нужно же избавляться? Вся их история состояла разве что из красивого переплёта — яркая пара, вроде, даже смотрятся вместе. За ним, на свежих страницах запятнанное второпях чернилами переплетение чувств, так и не вышедших наружу в откровенности. Их прошлое — красивая безделушка, что поначалу радовала глаз и вызвала эйфорию от неожиданной покупки.  А после, стала как все только занимать место без надобности, выкинутая куда-то поодаль от остальных.        Вроде не нужна — а выбросить, отказаться жалко. Всё-таки, было в ней что-то.       Надя только на секунду уловила, как мужская ладонь в ласковом жесте потянулась к её лицу, нежно убирая локон её волос, выпрыгнувший из забранного пучка на лицо.       Невинное, случайное прикосновение к порозовевшей на прохладе катка щеке обожгло кожу, привиделось, точно оно оставило свой отпечаток на ней одним колючим импульсом. Казанцева дрогнула, пошатнувшись в сторону.       — И не будет. Будет только лучше. Ты сама тратишь своё время. В конце-концов, я тебя всё равно верну, — спокойно ответил, как что-то обыденное и не про них отнюдь, пожав плечами.       Сам всё решил за двоих. Сам не оставил себе выбора, а теперь, как приворожённый, не находит себе места — где угодно — в пустой квартире, на работе без единого пропущенного от неё, в машине, где справа нет её. Решил это уже для себя наверняка, идя по её следам.       Просто наизнанку выворачивает осознание, что она где-то без него. С кем-то, но не с ним. А одна неловко проскользнувшая мысль о том, что она найдёт другого выводила в бешенство. И это то, что он не может себе позволить.       Но и у Нади нашлась капля твёрдости ответить честно (а может и нет). Дать отпор.       — А я уже не хочу этого, — не моргая, взглянула на него снова, отталкивая его слова подальше от себя. — У нас разные пути в этой жизни, и они не должны пересекаться. И мне нужно идти, — Казанцева уже было сорвалась с места, да только Витя был так близко, что не увидел сложности остановить её, рукой развернув к себе.        Теперь уже куда ближе, чем до этого. Её тело было почти впечатано в его — а позади тупик из холодной стены.        Резкий вздох. Аромат его парфюма задурманил её рассудок на мгновение. Надя расслабилась, но бдительности всё-таки не хотела терять. В её случае это опасно. Чревато последствиями и повторяющимися ошибками прошлого.       — Ну куда ты опять сбегаешь? Не пропадут никуда твои тренировки. А вот ты мне нужна. Прямо сейчас. — томный шёпот у самого края уха.       Его руки прижали её к себе, сдавив тонкую талию сквозь спортивный топ. Эти руки ясно помнили её тело, и эти вспышки в воспоминаниях не дали покоя внутренним демонам, спускали их с цепей. Да и сам Пчёлкин, откровенно говоря, плотно подсел на эти эмоции.       Надя, медленно выдохнув, закрыла глаза. Столько картин как в ускоренной съемке пронеслись в затуманенной голове. И далеко не все они были реальными. Она всё ещё корит себя за это.       Мужская ладонь, ещё недавно державшая её в крепкой хватке мгновенно ослабла, медленно поглаживая изгиб талии, лениво спускаясь по бедру, облачённому в облегающую ткань.        Но как бы Наде ни хотелось верить в обратное, это всё ещё не имело ни грамма значения. Пчёлкину достаточно одного только понимания, что это работает. А какой ценой — другой вопрос, неважный причём. Платит она своим душевным равновесием.       — Пчёлкин, что ты за человек-то такой? — измученно и разочарованно прошептала она, опуская глаза в пол. —  Эгоист, каких мало.       Столько усталости, терзаний в её голосе. Столько кровоточащих ран — и все разом распускаются бутонами алых роз у неё под одеждой, да что уж говорить — под кожей. Мучает её, потому что, мать его, всё в её маленьком мирке дышало им, и Пчёлкин не сбавлял намерений укорениться в нём как можно дольше.       Оба зависимые. Оба больные. Только симптомы разнятся. Не дают разбежаться раз и навсегда.       — Ну вот видишь, как тебе повезло, считай, один на миллион. А всё остальное тебя, вроде, устраивает. Даже нравится.       — Я серьёзно. Научись принимать отказы. Весь мир не крутится вокруг тебя, у меня своих забот достаточно, сам видишь.       — Вижу. И сорву еще не одну тренировку, если продолжишь воротить нос. Как раз освобожу тебя от этого. Если я хочу быть с тобой — ни один твой каприз меня не остановит.        Хочет и плюёт на все чёртовы границы — её, морали, и дозволенного в том же числе. Её хочет, её распушившихся кудрей на подушке рядом, её мельтешений по квартире перед тем, как уехать в Ледовый. Просто банального спокойствия, что она где-то есть, но обязательно его. Проходу ведь не даст даже, потому что тянет настолько, что невозможно сопротивляться.       Надя не может больше этого слышать. Хоть уши затыкай. Вновь волна возмущения — ну как так можно? Можно ли вообще, если поразмыслить здраво?       Побольше кислорода набирает в лёгкие, чтобы хотя бы попытаться совладать с той бурей, разыгравшейся внутри.         — Снова о своём. Думаешь только о себе, а что насчёт меня? — так пристально до мурашек смотрит прямо ему в глаза, надеясь, увидеть в них ту самую чистую правду, так смело, что на секунду Пчёлкин опешил. Тот момент, когда эмоции захлёстывают волной.  — Я же сказала, я не хочу сейчас никаких отношений. Ты в очередной раз показываешь мне, что плевать хотел на мои слова. В прочем, я не могла ожидать от тебя другого, — покачивая головой, она без раздумий соглашалась с собой, голосом разума, говорившим сейчас за неё. — А сейчас, я ухожу, меня люди ждут.       Нетерпеливым рывком высвободившись от объятий Пчёлкина, она ни разу не оглянулась на пути к двери, ведущей её к работе и, наверняка, несильно довольной Орловой от длительного отсутствия.       Порыв симбиоза гнева и одновременного облегчения сам отталкивал её от него. Даже куда-то делась усталость, расползавшаяся минутами ранее по телу. Не прошло и минуты, как охлаждающее дыхание льда вновь стало её вторым.       — Я ещё вернусь за тобой. Слышишь? — метнулся крик Пчёлкина вдогонку.       Но её новый побег не сможет поставить крест на его планах. Печать поражения ещё не поставлена.