Мой ласковый и нежный зверь.

      Внезапная вспышка света резанула по глазам. Вокруг за считанные секунды становится холодно, совсем не похоже на обыкновенную комнатную температуру, ещё чуть-чуть и Пчёлкин сам того не заметив, покроется ледяной коркой. На расстоянии протянутой руки ни души, лишь хрустальные стены, складывающиеся в бесконечные, витиеватые лабиринты. Мужчина неуверенно огляделся по сторонам, в поисках хотя бы намёка, с какой целью ноги сами привели его в эти дебри — но рядом лишь незатейливо свистел ветер, завлекая в свои объятия и  шаловливо проскальзывая под его рубашку.       Прикосновение к прозрачным стенам не дало подсказки. Только сильнее обдало ладонь холодом, и единственное, что открылось понятным так это то — что это вовсе не хрусталь, и не стекло. Крепкий лёд, на котором морозцем выгравированы узоры, похожие на те, что на окнах промёрзшей зимой. Под ногами, по всей видимости, то же самое — оттого и непонятно скользко, что больше затрудняло передвижение в неизведанной местности.       А воздух, почувствовав присутствие Пчёлкина, становился безжалостнее, будто бы пытался свергнуть своей стужей, но всё было бессмысленно — он стойко выдерживал, не подавая виду, как невыносимо становится находится здесь. Обитель, в которой тот оказался, испытывала его на прочность и удивлялась такой выдержки, коей не оказалось ни у одного бывшего гостя. Внезапно, мелкие снежинки осыпались с высокого круглого потолка, исписанного, подобно божественному храму рисунками мороза.       Вцепившись взглядом в одну из прозрачных фресок неподалёку, неожиданно мелькнули песочные локоны, развевающиеся в начинающейся вьюге. Показалось, что-ли?       А пульс всё же участился. Пчёлкин чувствовал, что неспроста, а от внезапности едва удержался, чтобы не вздрогнуть. Просто стоял, как идиот в собравшемся вокруг него студёном вихре, всё рассчитывая на ответы, пока вопросы только возрастали в геометрической прогрессии.       И вот она. Образ не выходящей из головы девушки, занимавшей собой всё пространство для мыслей и рефлексии, выждав момент, когда Пчёлкин вновь чертыхнётся и задумается о своем предназначении здесь, вновь возникла перед ним — только уже гораздо ближе. Теперь он точно может убедиться, что увиденное не было иллюзией.       Надя, виртуозно проехавшись по ледяному озеру, сделала это, подобно на катке перед многотысячной публикой. Но на ногах коньков не было — только босые ступни, совершенно спокойно переступали по льду, как по домашнему паркету.        Пчёлкин смотрел на неё с неподдельным изумлением — светлая кожа, длинные до поясницы распущенные кудри, до которых так и хотелось прикоснуться ладонью, а на теле красовался лишь один белый, шёлковый халатик. И как она здесь не окоченела?        Он не мог оторвать взгляда и даже не собирался этого делать. Окружающие пейзажи стирались, как в дымке, оставляя только её совсем рядом. Она была красивой, молодой девушкой, которой всегда было мало, которую хотели с непозволительной алчностью, которой восхищались.        — Я знаю, что ты хочешь спросить. Тебе здесь не нравится, я поняла это сразу. Ты можешь уходить, потому что я не держу, — она, словно изящный белый лебедь подплыла ближе. Надя говорила о столь откровенном и ранящем её с абсолютным спокойствием, почти не моргая, глядя в глаза — нет — в самые корни души. И её голос растворялся эхом, не то в голове Вити, не то в полупустом пространстве.       — Так где мы? — Витя нахмурил брови, но интерес внутри не угасал, несмотря на хлёсткую вьюгу, колющую кожу.        Ветры, как воинственные всадники, окольцевали Пчёлкина, как потенциальную опасность, от которой так пытались защитить Казанцеву.       Но Надя словно не ощущала собиравшейся рядом снежной бури. Она была ей верным другом, её стихией, что никогда не подводила, бросаясь на помощь в тяжёлые дни беспросветной тьмы.       Но на него она бездействовала. Суетливо кружилась вокруг его образа, но дальше не проникала.        — В моём мире. Это всё моё. Да, тут, возможно, не так как ты представлял, — с тенью доброй грусти улыбнулась краешками губ Надя. — Но так было всегда, просто ты не догадывался.       Не взирая на умерщвляющую прохладу, здесь действительно было красиво. Обилие выточенных арок и прозрачных лабиринтов, легко заводящих в тупик незнакомца выдавало, кто приложил к подобному роду искусства свою руку.        Но Витя до конца не признавал всех прелестей её пристанища.       — Холодильник какой-то, — фыркнул он, ещё раз окинув взглядом то, что находилось в поле зрения.       — Если разобраться, то всё не так плохо, — Надя же, словно не заметив тонкости его недовольства, продолжила безмятежно улыбаться, любуясь своим «гнёздышком». — Не пугайся лабиринтов, я покажу тебе дорогу. Мой холод больше не тронет тебя. А если захочешь остаться, сможешь чувствовать себя как дома.       На глазах Пчёлкина творилась настоящая магия, о которой размашисто пишут разве что в детских сказках. Пронзительный свист вьюги постепенно стихал, стоило ей только сказать. Сразу стало легче дышать, кожу больше не щипал мороз. Нет, так не бывает. Всё казалось немыслимым, и ни одно объяснения тому не предавалось логике.       Не дожидаясь реакции Вити, Надя торопливо зашагала по узкому, прозрачному коридору, поманив за собой его.       — Иди за мной, — игривая улыбка, обращённая ему через плечо, точно знала, что прямо сейчас он не отводит глаз от её силуэта.       — И куда мы идём? — вопросительно выгнул бровь Пчёлкин.       — Возможно, тебе понравится.       Они шли по множеству развилок, минуя метр за метром в бешеном ритме, но Пчёлкину всё же удалось разглядеть открывшуюся ему местность. На высаженных в ряды колоннах виднелись длинные жгуты плюща, и даже дикие птицы, напевающие что-то так звонко и довольно, на удивление смогли найти здесь свой дом. Всё, что оказывалось на их пути, будто бы расступалось перед ними. Перед подсвеченным силуэтом Казанцевой, что держала власть над всем своим богатством, служившем ей беспрекословно.        Рука Пчёлкина не устояла перед соблазном коснуться её. Большая ладонь дотянулась до её запястья и пальцами спустилась ниже в намерении переплести их, продолжая неразрывно гулять по заснеженному зимнему парку её покоев. Невозможно описать, насколько холодна была её кожа, точно и сама Надя была вся выточенная изо льда одним из лучших скульптуров.       Она вся состояла из суровой пурги, молниеносного порыва ветра, и тихо падающих снежинок.       Но на её лице не проскочила та же ласковая улыбка, как раньше. Напротив — Казанцева поморщилась от ощущения его ладони в своей. Словно раскалённая лава пролилась по всему телу, яростно обжигая каждый сантиметр. Но не отстранилась, поджав алые губы, стерпела столь неожиданную перемену температур.       Впереди раскрылось подобие большого зала. Стало значительно теплее. Большая двуспальная кровать с балдахином, бархатное изголовье тёмно-синего цвета, рядом с ней большое кресло в той же цветовой гамме  — всё это выглядело подстать хозяйке этого необычного места.       — Ты точно хочешь остаться? — с робостью спросила Надя, остановившись у порога. Глаза, как два сапфира, таких же, как в её серёжках, подаренных им, блестели, заманчиво переливаясь, будто волны разбушевались в открывшимся для Вити пейзаже. Она смотрела на него пристально, не моргая, желая обуздать внутри сомнения и страх отказа. Как обычно, пыталась казаться безразличной, но разглядеть в её эмоциях надежду Пчёлкину не составляло никакого труда. Будто каллиграфической строчкой во взгляде пробежало : «Не оставляй меня одну! Ну же, скажи!». Но и без этого, у него не было и единой мысли струсить, развернуться и прочь пошагать отсюда. Уже не было. Он решил для себя, чего бы ему это ни стоило, задержаться здесь как можно дольше, точнее, навсегда. Заключить сделку с вечностью.       — Точно.       И Пчёлкин словно с невидимой цепи сорвался. Набросился, зная, что непременно обожжет её своим пылом, когда увлекал её в долгий поцелуй. Он не мог ею насытиться, особенно, чувствуя всем, как она отвечает, видно, только и ждала момента. И это непозволительно заводило, эти нежные губы, что его касались сперва осторожно, но затем, не в силах отстранится, лишь с большей страстью обрушились на него лавиной желания.       Он подхватил её бёдра, и Надя в миг оказалась в его крепких объятиях, не разрывая поцелуй. Горячие ладони Пчёлкина безжалостно жгли кожу, хаотичными касаниями скользя по её ягодицам, сжимая их сквозь тонкую ткань. Одежда была лишней. Витя, сев на кровать, ощутил на себе её тело вплотную, любое расстояние размылось, оставляя их наедине. И Надя, чувствуя всем телом его возбуждение, ни под каким предлогом не остановилась бы сейчас.       Ждать больше не было смысла. Немедля он потянул за длинный конец пояса на её талии, как за атласную ленту на долгожданном подарке к знаменательному событию. Было ли удивительным то, что под белоснежным шёлком, укрывавшим её, не оказалось ровным счётом ничего? Возможно. Но эта неожиданность, немного перечившая обыденной для Нади скромности, была в стократ приятнее, чем можно было представить.        Сама Казанцева с упоением любовалась его реакцией. Её можно было ощутить и физически — от этого с неимоверной скоростью горели все только что открытые им участки кожи.        И только всё росла потребность поскорее избавиться от одежды теперь для Вити. Какие-то пару секунд разделяли их друг от друга.       Его пальцы грубо сжали шею, не чувствуя приемлемой меры. Плевать. Теперь черёд Пчёлкина наблюдать за гаммой эмоций на лице Нади, в тот момент, когда входит в неё полностью, не растрачивая себя на лишние в их случае прелюдии. Ей хорошо — подтверждения тому вслух так громко и бесстыдно.       Происходит настоящее переплетение двух стихий.        Пчёлкин окончательно теряет самообладание, пытается за него ухватится, сжимая её бёдра, что ритмично покачиваются на нём. Она не сдерживает своих неистовых стонов. Она знает, что ему нравится, когда она не скрывает эмоций, захваченная ураганом палящей страсти, плавящей всё, что попадается под руку.       Они и сами недалеки от пожара. В те моменты особенно чётко кажется, как всё остальное, что окружает их в немыслимом беспорядке (как следствие) становится простым хворостом, таким уязвимым, когда   отдаются плену из похоти и поцелуев, становящихся с каждой секундой развязнее.       Беспорядок жил и в них самих. Жил в её золотых кудрях, что Витя наматывал на кулак, погрузившись с головой в этот хаус, какой ощущает только с ней, и не жаждет спасения.        Сознание мутнеет, от сладострастного удовольствия голова идёт кругом, и Пчёлкин с жадностью и нетерпением прижимает её к себе совсем вплотную — сгорая, тянет её за собой, чувствует грудью её биение сердца, что само трепещет и рвётся навстречу к испепеляющему огню, что станет финалом на экваторе ночи.       Не отрываясь от тела Казанцевой, опрокидывается на мягкость изголовья кровати. Она может прошептать/простонать/выкрикнуть одно слово — его имя, и оно разлетится по пространству, множась на сто сразу, навсегда отпечатывается в его мыслях, будто она рисовала на их перманентным маркером, выводя букву за буквой размашистым почерком.        А он в ответ отнюдь не отставал — украсил яркими узорами её тело, от плавных, краснеющих линий на ягодицах, точёной талии, до распустившихся бутонов алых роз на шее, ключицах и ниже после каждого прикосновения губами к ней.        Рядом с ней бострялись все органы чувств одновременно, как по щелчку включателя. Её аромат пьяняще действовал на рассудок, он вдыхал его с таким остервенением, насколько позволял объем прокуренных лёгких и не мог надышаться, её парфюм моментально и неуловимо растворялся, и острая его нехватка взращивала стремительное желание заменить им кислород, хотя и того становилось всё меньше в комнате.       — Надя… — одними губами шептал он у самой мочки уха, желая всецело осязать до последнего сантиметра её такой приятной бархатистой кожи. Целовал в распахнутые в экстазе губы, и поцелуй этот мог прерываться разве что её стоном, что невозможно стерпеть, выдержать.       Как же чертовски она хороша! Грациозна, податлива, но при этом обжигающе сексуальна. Да, именно, прикосновения одно за другим жгут ему ладони, одно только осознание, что сейчас Надя Казанцева в его руках, наслаждается им, желает его единственного, становилось минимум инквизицией.       Она, впустив его в свое юное сердце, хотела оставить его там навечно, чтобы всегда быть вместе, хотя бы примерно так же, как сейчас. В похожих тесных объятиях, что моментально и всегда исправно согревают в лютый январский мороз. Ещё такая молодая, неопытная, пыталась ему открываться — удержать что-ли таким способом? Всего-то хотела, чтобы ему было по-настоящему хорошо с ней. Надя, вообще, уже многого не требует, несмотря на то, что планка местами на мнимом графике скакала, в зависимости от их отношений. Теперь, она просила только то, чем Пчёлкин мог бы обеспечить её сполна. Всего лишь быть рядом.       Движения её бёдер становились медленнее, дышать получалось с переменной частотой. Витя чувствовал, как напряжение в паху накатывало разрушительной волной, подобно цунами, а светлые брови почти сошлись у переносицы. Пчёлкин изо всех сил держался за последние секунды их единения, ладони непроизвольно вцепились в неё, забирая весь контроль на себя, выбивали из неё ласкающие слух крики.       Так сладко.       Так безумно хорошо.       Задавая нужный себе темп, помогал ей дойти до желанного пика. Подразнивая, касался языком, целуя напористее, глубже.       И кажется, точно время останавливается, когда они вдвоем, задыхаясь, в бешеном, неосторожном ритме доставляют друг другу неземное удовольствие.       Эмоции наконец взяли верх, выдирая с корнем последние ростки самоконтроля. По мерцающей обнаженной коже Нади прошлась приятная дрожь, а полученное блаженство заставило прижаться к Пчёлкину, пока его тепло, что он передавал ей всё это время, потоками разливалось по телу. И она неожиданно замерла. Руки Вити  стремительно покрывались влагой, соскальзывали с неё. Надя же блёкла на его глазах. Растворилась, словно её секунду назад и не было. Растаяла, поддавшись порочному соблазну, что огнём её коснулся так небрежно.       Удивление Вити перерастало в растерянность. От родного её образа остались лишь следы её прикосновений на его плечах, груди, шее. А Нади больше не было. Она пришла к нему так же быстро, как и покинула, не сказав ничего напоследок.         Диссонанс между реалиями и еще некогда крепким сном давил на ещё не до конца оклемавшийся от пробуждения рассудок. Пчёлкин едва ли поспевал дышать, под тёплым одеялом тревожно вздымалась широкая грудь. Пальцами измученно потёр глаза, пытаясь отрезвить себя спросонья. По правую руку никого — действительно приснилось. Или, может, с ума медленно сходит? Уж не думал никогда Витя Пчёлкин, что будет слюни подбирать из-за заставших врасплох эротических снов. Но тут дело другое : ему снилась она. Не размытые, невзрачные образы, не модели или, что лучше, актрисы фильмов для взрослых.        Эта девчонка, что даже уснуть спокойно не даст! Чего уж говорить о комфортной для Вити жизни наяву. Она даже там, на закромах сознания его найдет, лишь бы снова напомнить о себе, лишь бы он снова крышей поехал о ней. Тушите свет!       Заново уснуть возможности не предоставилось. Пчёлкина мучали свежие воспоминания, что вместе с тем обнажали более реальные, настоящие. Они напролом проникали в голову, поднимали все архивы, демонстрируя одну сцену за другой — их первая ночь, а потом в его кабинете, жаркое уединение на чёртовой кухне, куда прямо сейчас он хочет отправиться за снотворными — иначе никак, а время близится к рассвету.        И весь следующий день как в тумане — не думать о чём-то другом, кроме как о своих собственных фантазиях оказалось куда тяжелее, чем казалось возможным. Этот сон продолжал жить в его голове, что и без того раскалывалась и требовала тотального отдыха от мозгоёбки на работе и, теперь, от самого себя. Утром, торопясь в «Курс-Инвест», чуть не вмазался в нескольких чужих бамперов, когда на запредельной скорости мчался, будто пытался слинять от настойчиво красовавшихся картин, что подсовывало ему подсознание. И даже сидя в кресле среди друзей, требовавших его мнения по поводу очередной «темы», на своё имя откликался через раз, оттаскивая себя за шиворот от собственных, не дающих ничего толкового, кроме излишней раздражительности.       Близился вечер. Мужчины, когда разговоры об общем деле незаметно перетекли в задушевные беседы о личном, увидев на циферблате часов как стрелка переваливается к десяти вечера, стали неохотно подниматься с насиженных мест.        На изрядно уставших лицах бригадиров, что выпили не одну чашку кофе (особенно Пчёлкин), чтобы продлить свою бодрость и работоспособность еще хоть на час, уже совсем явно рисовалось желание миновать дорогу к дому. Двоим из них точно было зачем ехать — беременная Оля Белова, чьи гормоны безустанно воевали со здравым смыслом последний месяц, при опоздании мужа на полчаса могла бы закатить неслыханную истерику, а Тома… Тома просто переживала за Валеру.        — А, ну как я мог забыть, что среди нас примерные женатики, — басом хохотал Холмогоров, слушая смиренные и неправдоподобные отказы.        Только двоих вечно-холостяков дома могли ждать лишь тишина и пустая кровать.       — Пчёлкин, ты теперь тоже с недавних пор занятой. Ну, кидалово… — причитал Космос, обернувшись у самого порога, уже накинув на широченные плечи чёрное пальто, готовый в одиночку покорять ни один бар.        — Поехали, — твёрдо ответил он, не дав договорить и глядя в одну точку перед собой. А после, встрепенувшись, кивнул на прощание Белому и Филу.        Полупрозрачная тень изумления окатила всех присутствующих, кто явно не ожидал услышать то, что услышали. Ведь за пару месяцев не прям чтобы идеальных, но всё же отношений Пчёлкин после работы мог позволить себе заехать разве что в магазин, но путь к тому лежал явно не через стрипушники и алкомаркеты. По крайней мере, ни о каких крупных гулянках с братьями речи так и не заходило.        А тут, как второе пришествие, надо же!        Космос, сощурив глаза, беззвучно указал на дверь. Во взгляде Вити он мог безошибочно уловить то, о чём тот умолчал.  Эта метафизическая связь всё крепилась и крепилась с каждым годом тесной дружбы бок о бок. Всё равно ведь знает, что рано или поздно расскажет, а Холмогорову останется либо посочувствовать, либо отшутиться. Либо и то, и другое.       Минуя один лестничный проём за другим, допрос Вити потихоньку стал набирать обороты.       — Ну что, пособачились что-ли? Надюха из ангела превратилась в сварливую жену? Не, ты мне-то скажи, ты ж знаешь, я никому! — эмоционировал покуда есть силы Холмогоров, с рвением выбить из Пчёлкина хоть слово, как чрезмерно ожидаемый комментарий к его чудному поведению за весь день.       Щелчок — прохладный салон вычурного заграничного автомобиля Космоса уже гостеприимно встречает их.        — Да не живём мы вместе уже почти две недели, — Витя, устроившись на переднем сидении, без излишней охоты поддерживал дискуссию. Будет он ещё сейчас душу изливать и плакаться о разбитом сердце. Было ли оно разбито в самом деле? Пчёлкин уже не чувствовал ничего, кроме нужды в быстром снятии стресса и спокойном, без присутствия посторонних, сне.       Но то, что наяву всё было не так сказочно, как в мечтах, спроецированных ему ночью, и Надина безвестность с игрой в молчанку играли на нервы оставались не подлежащей никаким коррективам истиной. В какой-то степени, даже задевало.       — Да уж, Пчёла, видимо у нас с тобой двоих неспособность к нормальным отношениям в крови.        — Мог и не говорить это вслух. Настроения никакого, — Витя не отрывал взгляда от летящих мимо улиц за окном, практически секунды считая, когда наконец образуется клуб, в который сейчас держали путь.       Настроения действительно никакого. Как бы он ни старался, ни единой эмоции нельзя было выжать из себя. Мысли заняты иным, что вообще не до смеха.       Но Космос не оставлял возможностей допытаться до неприлично угрюмого Пчёлкина, никак понять не мог — неужто из-за неё так сильно парится? Даже подумать не мог, таким уж воодушевлённым и гордым он был, когда впервые заикнулся о ней. В пору мужской солидарности, спасать приходится друга, а не его непредсказуемые отношения.       — На какой хер она тебе вообще сдалась? Я чёт не припомню, чтоб ты раньше за неё так держался. Чую, еще чуть-чуть и влипнешь ты по самое не хочу, — недовольно качал головой Холмогоров. По опыту некоторых точно знает — если найдет свою «единственную и неповторимую», по которой будет непременно воздыхать, останется лишь прятаться под каблуком и только мечтать о холостяцком кутеже с пацанами.       Но трёп своего лучшего друга сейчас был вообще некстати. Даже назойливое радио мешало.        — Мне чё, с тобой, как с бабой сплетничать? Давай уже молча газуй, — вспылил Пчёлкин.       — Ладно, не кипишуй, сейчас организуем красивых девочек, выпьем. Кароче, подлатаем тебя традиционным способом.

***

      Знакомое пространство радушно приняло своих постоянных и щедрых посетителей. Наконец-то, пункт назначения был достигнут — удобные VIP места неподалёку от притягательных красоток на сцене. Ради них сюда съезжается вся состоятельная прослойка общества, не скупясь, бросая купюры на небольшой подиум или же прямиком под кружево их белья. Отчасти и Витя с Космосом здесь ради девушек, готовых исполнить любой каприз за солидный номинал.       Здесь всё стоит денег. Поэтому, гораздо проще, чем в условиях реальной жизни. Они не просят искренних человеческих чувств — достаточно лишь заинтересованного взгляда и полного кошелька. Пчёлкин был согласен на такие условия.        — Ну что, уже выбрал? Или по старинке, всех по очереди?       — Если к концу вечера на ногах стоять сможешь, не вопрос, — хмыкнул Пчёлкин, пристально наблюдая за настоящим представлением перед ним. Девушки одна за другой показывали то, как искусно владеют собственными телами, купаясь в разноцветных лучах подсветки. Плавные движения в такт музыке предоставляли шанс во всей красе разглядеть каждый сантиметр манящих изгибов. Этим нельзя было не воспользоваться.       Бутылка коньяка всё пустела с каждой минутой. Алкоголь, как волшебный эликсир обычно очищала разум, заставляя отпустить все заботы, но явно не сегодня. Этим вечером всё играло против правил.       Воспоминая о прошлой ночи наступали на пятки. Витя медленно прикрывает веки, расслабляясь, насколько это возможно. Закрывает глаза — только повод даёт снова прокрутить такие реалистичные фрагменты в полной мере. Не отпускает.        В паре сантиметров от него уже крутилась одна из здешних красавиц. Точно знала, что нужно. Эффектная брюнетка отточенными движениями скользила по его напряженным плечам, медленно опускаясь на его колени.        Ещё одна очередная.        Но молодое тело, облачённое в полупрозрачное бельё, завлекало, было доступно для любой прихоти его клиента. И Пчёлкин, чьи раздумья хоть и были обращены другой, не отказался от заманчивой возможности.