Мой ласковый и нежный зверь.

      Под тонким лезвием со скрежетом крошится лёд. Надю уже не впервые за день пробивает дрожь от неудач, когда под строгой парой взглядов рассыпается среди остальных немногих спортсменок, с кем приходится делить ни много ни мало ценное — внимание, и, в том числе, одобрение тренеров. Ревностно вырывать его достойными похвалы успехами, каких сейчас, если быть честным, не так много.       От бешеного ритма голова кругом идёт во всех смыслах.       — Надь, ты с нами? — кричит ей Григорий Янович за бортом. Надя приходит в себя, когда звон в ушах становится тише, а на смену приходят лепет потенциальных соперниц и шуршание собственных коньков. — Ты сама не своя. Что-то произошло?       — Нет, всё в порядке, — слишком громко сказано. Но сейчас не самый подходящий момент, чтобы отступить. Необходимо продолжать в том же духе, лишая себя удовольствия прохлаждаться на трибунах, наблюдая за тем, как другие — не она — прокладывают свою дорогу к новым достижениям, что во всех значениях на вес золота.       Конкуренция, слишком ощутимо нараставшая в коллективе не даёт снизить планку. А в Наде наоборот — порождает только азарт, невзирая на то, что с каждым нарезанным кругом по катку преграды в лице её физического состояния втыкают ей палки в колёса, намереваясь остудить пыл.       Казанцева, облетая всю ледяную площадку, старается дышать глубже и размереннее. Так ведь уже было? Тренировки с каждым днём становятся интенсивнее по мере приближения важных дат, в календаре обведенных жирным красным. Состояние перед такими днями всегда штормит, и удивляться этому не совсем профессионально, учитывая опыт, накатанный в здешних стенах.       Надя знает, что все её симптомы — не более, чем волнение перед нужным стартом. Только каким образом вылечить их не знает. Но только это неприятное ожидание перебивалось другим — Пчёлкин звонил на днях, ожидая положительный ответ на настойчивую просьбу о встрече. Вместе сходить на ужин, снова предпринять попытку вернуть то, что Казанцева отрицала и закапывала поглубже в небытие.       Внутреннее «Я» хотело вновь обжечься? Ведь Надя согласилась, робко и чуть слышно отвечая в трубку, точно боялась осуждения другой своей стороны, которая так безбожно клялась, что никогда и ни за что. Но то, что ею вольно управляло не первый месяц, решило всё, особенно, стоило Наде вспомнить последнюю сумбурную встречу. А может, просто отчаялась, так сильно устала от бесконечной работы, что всего лишь тянулась услышать его голос, увлечь себя в ту мимолётную беззаботность на один вечер… Сама еще не определилась, но точно знает одно — ещё чуть-чуть — с ума сойдет от чувства одиночества, догонявшего её даже здесь, среди кишащих вокруг людей.       Это ощущение физически выматывает. К влажным лбу и затылку прилипают тонкие, прозрачные паутинки вьющихся волос, а тяжёлое дыхание после нескольких выполненных элементов сбивается напрочь. К фарфоровым щекам прилипает огненный жар, растекающийся под кожей растопленым воском.       — Надь, точно всё в норме? Поезжай сюда, — поманил жестом Карпов, настороженно выглядывающий её сквозь толпу одинаковых девушек. Он чуял всем своим добродушным сердцем, что самое время нажать на «стоп», прекратить наблюдать за тем, что образцовым катанием вряд ли можно было назвать сейчас — он, намётанным профессиональным взглядом мог узреть только страдальческие метания сквозь усердные попытки его ученицы.       У Казанцевой ноги, словно скованы кандалами, передвигаться по скользкому льду становилось всё более чревато нелепым падением. Усталая, на последнем издыхании, сама не могла никак взять в толк, что же это творится? Почему всё тело ноет от слабости, и её так клонит вниз?       — Не нужно себя мучить. Ты часа три примерно катаешься без передышки, — тренер вскинул запястье с серебристым увесистым браслетом часов. — Ты стараешься — это хорошо. Но ты не робот, Надя. Всему своя мера.       У Григория Яновича самого было скверное состояние. Всему виной начавшиеся ещё с утра пререкания с Орловой — слишком уже он не любил, когда над душой стоят и критикуют каждое выброшенное слово. И Карпов благодарил Всевышнего за то, что тот наградил её ворохом бумажной волокиты, не терпящей ни секунды отлагательств. С тех пор, во имя гордости Григория, все полномочия по руководству Надиной тренировки были в его руках.       Но то, что Наталья в свойственной ей манере по итогу хлопнула дверью своего кабинета, предоставляя ему все козыри в рукаве на сегодняшний день, уже не так волновало, как подозрительное который день самочувствие своей единственной на данный момент подопечной. Надя с каждой тренировкой ещё больше угасала, точнее, та искра, которой она озаряла всё вокруг. Она, будто медленно таяла, но упрямо молчала на все расспросы. Мучительно заставляла ждать ответа на них, что должны были расставить всё на свои места.       Казанцева, сделав пару толчков лезвиями, перестала бороться. Обессилено и лениво катилась по льду, смотря под ноги и тяжело дыша. Вцепилась ладонью в охлаждённый метал бортика, отделавшего тот кипящий рабочий процесс от напряженной работы тренерского состава. Как в разделившийся на доли мир.       Перед глазами плыло. Мрак застилал всё поле зрения, и приходилось щурится — напрасно. Яснее от этого не становилось.       — Надь? Слышишь меня? — повторил уже, кажется, не в первый раз Карпов, чуть наклонив голову в бок. Надя и не слышала того, что было сказано до этого. Только белый шум и бестолковый звон, от которого только спрятаться хочется.       Она почти нехотя переступила порог, когда оказалась в кромешной тьме. Стремительно погружалась на глубину, тянущую её на далекое дно, из-за чего слова сказанные, срывающиеся на крик, долетали до неё с опозданием.       — Надя!       Надя просто потеряла сознание, в вовремя подхвативших её руках Григория Яновича, когда Наталья Антоновна сперва неспешно показалась поблизости трибун. А после — экстремально порывисто, почти бежала навстречу пугающей картине. Растерянный и напуганный Карпов и обмякшая, бледная и совершенно не подающая никаких признаков жизни Надя, которую он держал, с легкостью вынудили бы её поседеть на всю голову.       — Что произ… — оцепеневшей от ужаса женщине Григорий не дал договорить.       — Врача. Срочно!

***

      Негромкие голоса врача и двух, виновато не поднимающих взоры мужчины и женщины прорезались сквозь тишину, боясь потревожить обретённый на невесть сколько мгновений покой Казанцевой.       Врач, мужчина возраста за пятьдесят, с абсолютным спокойствием что-то записывал и бурчал под нос, и беспристрастность его с каждой секундой, проведенной в каморке медкабинета всё больше раздражала.       Тренеры кидали друг на друга взгляды смешанных эмоций — враждебные, настороженные, взаимно сочувственные. Но оба были объединены одним желанием — знать, что с их Надей всё хорошо, ведь она никак не приходила в чувства, лёжа на кушетке рядом. Глупость! Как всё может быть хорошо? Всё-таки просто так, средь бела дня в обмороки не падают.       Орлова сидела рядом, не отходя ни на секунду. Обеспокоенные, налитые страхом глаза перебегали по лицу Казанцевой, что она, точно почувствовала физически, когда приоткрыла свои собственные, зажмурившись от слепящего света лампы.       — Надя! — в миг оживилась Наталья Антоновна.       — Что я здесь делаю? — Надя, не меняя положения, обвела всё вокруг задумчивым взглядом.       — Ты потеряла сознание. Знала бы, как напугала нас, — вмешался Карпов, подходя ближе. Облегчение мягко обволокло его нутро, стоило Казанцевой тихо прошептать.       До её слабого сознания только что дошло, что это был предел — ничего не случается просто так, а произошедшее лишь подчеркнуло то, что всесильной она и вовсе никогда не была. Её догнали все те «предпосылки», что она задвигала подальше, не заостряя внимание. Стресс, недомогание, слишком неподъемная работа, которую на себя почему-то с лёгкостью взвалила. О себе подумать только забыла.       «Но ты не робот, Надя. Всему своя мера.». И как же прав тогда был Григорий Янович.       — Доктор, и что вы в итоге скажете на этот счёт? — требовательно и нетерпеливо спросила Орлова.       — Ничего однозначного без общего обследования я сказать не могу, но смею предположить, что это на фоне переутомления и стресса. Я настоятельно рекомендую отстранить её от тренировок на неопределённое время. Сейчас Наде нужен отдых. Не переживайте, она вскоре поправится.       Тишина. Орлова резко зажмурила глаза, как от удара. Казанцева застыла, глядя в одну точку и собирая всё сказаное в единый пазл. Такого же просто не может быть! Но не то от бессилия, не то от шока, так не могла подобрать слов.       — Возражений же нет никаких? — красноречиво и требовательно произнёс Карпов, смотря в сторону Натальи Антоновной. Голос его был заполнен плохо скрываемым презрением, которое долго копившись внутри, обещало незамедлительно выйти наружу, как только останутся наедине.       Но вместо ненавистной прямо сейчас Орловой, жалобно откликнулась Надя, словно ребёнок, упрашивавший новую игрушку.       — Но… — её нетерпеливо перебил Григорий Янович.       — Нет, Надя. Нет.

***

      В прохладном кабинете между заклятыми врагами последних двух десятилетий летали искры. Произошедшее сегодня будто бы сыграло повод для новой волны неприязни, что выстроила бы им непробиваемую стену, сквозь которую они не увидели бы правды друг друга, оставаясь снова по разные баррикады после кратковременного «потепления» (если усердное терпение друг друга так можно назвать) в отношениях.       Карпов так и не нашёл себе места — он метался из стороны в сторону в опасном напряжении, нервно вглядывался вдаль, останавливаясь у окна. Его негодование само выдавало себя, как бы он не прятал его, не сдерживался в желании убить Орлову за бедную девочку, которую та довела, сама того не заметив. Но сама Наталья вела себя более спокойно, напролом всем психам её напарника, к которым у неё уже иммунитет. Стоило зайти в её кабинет, её глаза мигом уцепились за стопку незаконченных документов, как за шанс избавить себя от внимания Яновича. Её тонкие пальцы быстро перебирали тонкую бумагу, что-то писали, чертили зигзаги на уже ненужных бланках, но не давали ей покинуть место. Любое движение могло приблизить к настоящему цунами, сокрушающему всё вокруг.       — Так и будешь делать вид, что ничего не произошло, м?       — А, ты всё ещё здесь? Что-то хотел? — невозмутимо ответила Орлова, попрежнему не поднимая глаз и имитируя полную занятость.       — Не придуряйся, — миг — и хлопок тяжёлой мужской ладони по столу отрезвил Орлову. Все её бумажки, словно осенние, хлипкие листья, подлетели в воздух, а некоторые, и вовсе коснулись пола. —Лучше объясни : как так получилось, что у тебя спортсмены загибаются от твоей работы? Или у тебя это в порядке вещей? —жестокий взгляд голубых глаз испепелял до тошноты невозмутимую Наталью, а сам Карпов пытливо требовал развёрнутого ответа. — Жду не дождусь, когда ты наконец введёшь меня в курс дела, а то, может, я зря удивляюсь.       Терпение Орловой лопнуло, всякий предел был достигнут, когда не хватало сил выслушивать чужие претензии. Не отошедшая от шока в связи с недавними событиями, она вспыхнула, и это было последней каплей.       — Думаешь, я рада? Для меня это тоже шок, потому что у моих воспитанников нет проблем со здоровьем. Я тщательно слежу за их самочувствием. Теперь не знаю, что нам делать, с чем мы поедем на чемпионат, — кончиками пальцев она устало потёрла глаза, пытаясь отклониться от всего навалившегося, привести саму себя в чувства, но переживания о Наде, та самая боль в глубине сердца, не давали ей шанса охладить рассудок.       — И это всё, что тебя интересует? Ты сейчас думаешь только о том, сколько медалей привезёшь?       — Не смей повышать на меня голос! — вскинула взгляд на Яновича напротив.       — Нет, я буду повышать голос, потому что мне больно смотреть на то, как ты ломаешь всех ради собственной гордыни! — у Карпова мигом треснуло терпение, а голос стал ещё громче. Всё негодование огромным, сбивающим с ног потоком выливалось наружу, заставляя его лицо заалеть от напряжения. Бешенство.       Он много времени выжидал, сглатывая непрошеную и никому не нужную критику, но сейчас, когда ситуация выходила из под контроля, молчать, как раньше, даже если бы хотел, не смог.       Тишина на мгновенье зависла в воздухе. Только два человека рвались её прервать новой порцией злобы друг на друга, желанием высказывать друг другу всё — от личного и давно забытого, до только что назревшего.       — Не хочешь смотреть — проваливай, — спокойно, и даже несколько устало ответила Орлова, которую, кажется, ни сколько не брала агрессия. Её строгая и не подвластная эмоциям натура даже злиться в нужный момент не могла, словно и нечем было. И Григория Яновича это будоражило, задевало ещё больше, чем хлыст едких фраз всех разом. — Я тебе изначально не была рада. Казанцева ничего не потеряет от твоего ухода. Со мной она всегда была лучшей, и будет ею. А что можешь ей дать ты? — она вальяжно откинулась на спинку кресла, изучая каждое движение своего вечного оппонента, и совершенно не боясь его гнева.       — Как минимум то, что я гуманно отношусь ко всем ученикам. И это не мешает им кататься и выигрывать соревнования. Но тебе, видимо, этот подход не знаком. Тебе привычнее насиловать своих фигуристов жестокостью. Манипулировать, запугивать.       Орлова хмыкнула. Её откровенно смешит уже не первый год то, как один за другим недотренеры вешают на её спину все смертные грехи, самоутверждаясь за счёт сильного конкурента. Но сильным конкурентом Карпова было не то, что сложно, а просто немыслимо назвать. Поэтому все его попытки сломить её своими козырями, уже не были так обидны, как раньше.       — Ты не можешь критиковать меня. Мои спортсмены знают зачем они здесь. Я не сюсюкаюсь с ними, но и не становлюсь монстром, тебе стоит разглядеть эту грань. Они благодарны мне, и я вижу это в каждом их новом достижении. А забирать готовое и кичиться этим каждый дурак может, — наигранно пожимая плечами, обыденно ответила Наталья Антоновна, по прежнему не ведясь на чужие провокации. Сколько их было и будет. Уже привыкла.       Григорий Янович наклонился ниже, опираясь ладонями о стол. Практически вплотную и вполголоса.       — Мне даже не нужно ничего разглядывать. Всё куда проще. Ты просто несчастная женщина, которая тешит эго поломанными спортсменами.       — Может, это у тебя слишком раздутое самомнение? Никогда за тобой не замечала особых данных ни как у тренера, ни как у спортсмена. Ты всегда был обыкновенной посредственностью. Зато говоришь ты слаще всех. Я тоже умею, но кому это нужно? — она вскинула бровь. — В конце концов, Казанцева вернулась ко мне. Значит, всё таки не повелась на твои сказки и обещания.       — Надя привязана к тебе, как к матери. Но это не значит, что так будет всегда. Поэтому не советую слишком много пользоваться этим. Не то уйдет от тебя. Только уже по своей инициативе. И тогда мы поговорим о том, кто из нас посредственность, — слегка запыхаясь подвёл Карпов, кивнув. От нежелания оставаться здесь, можно сказать, физически чувствуя то, как стены вокруг пропитались ядом из выплеснутого негатива тот спешно покинул тренерскую, оставляя Наталью Антоновну обдумывать произошедшее.

***

      — Я так и знала, что эти дополнительные тренировки до добра не доведут. Как так? Всё же было хорошо.       Аня, на которой от страха не было лица, сидела у кровати сестры, переосмысляя всё то, что обнаружилось сегодня. Всё, что происходило с Надей тесно переплеталось с ней, было частью её ответственности за сестру. Она — старшая. Она должна была остановить её. Но что сейчас? Разве нужно тратить свои нервы на бесполезные поиски виноватого? Да, это было дело случая, как посчитали все, считая Нади. Но считала ли так Аня на самом деле?       — Ань, пожалуйста. Говоришь так, будто я умираю, — по крайней мере, это выглядело именно так. Но Надя усмехнулось, словно ничего удивительного не происходило. — Дай мне неделю, и всё будет как раньше.       — Сис, ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Но здесь ты вообще не права. Себя нужно беречь. Тебе нужно жить обычной жизнью. И тогда всё будет. А ты гонишься так, будто последний поезд уезжает.       — Ты права, я всё понимаю. Но у меня предчувствие такое, что я делаю что-то не так.       — Расслабься ты. Ты не становишься от этого слабее. Ты хоть представляешь, как я напугалась, когда узнала о сегодняшнем? Надь, пойми, допускать такое — вот что ненормально. Кстати, не я одна переживала. Звонил Пчёлкин.       Надя откинулась на мягкие подушки, лежащие на диване, хлопнув себя по лбу ладонью.       — Блин! Я забыла ему позвонить, мы же договаривались встретиться.       — Во-первых, я бы хотела узнать об этом поподробнее. Во-вторых, я ответила и сказала всё как есть.       Казалось, будто Казанцеву прошиб разряд тока. Ну зачем? Ну кто просил её вездесущую сестру говорить об этом? Только лишнего шороху наводить. Ведь должна была понять, что добром это вряд ли кончится, заместо него — новый скандал в и так неспокойное для Нади время. И лишней головной боли прибавится, и слышать возмущения Пчёлкина, которых уж обязательно дождётся не миновать.       — Ань, ты с ума сошла? — подскочила Надя, резким движением приподнимаясь, забыв на секунду о слабости. — Ты понимаешь, что подставила меня?       От бессилия хотелось завыть, разрыдаться и бить сжатыми кулаками подушки.       — Так, спокойно. Ну не знала я, что об этом нельзя было говорить. Думала, он у тебя не так критично относится к твоему спорту, — Аня, почувствовав на душе неприятно щекучащую вину, забегала глазами в полумраке. Но отступление сейчас было бессмысленно. Осталось лишь смириться с горстью последствий, что обязательно найдут свой час в ближайшем будущем.       — Ладно. Что-нибудь придумаю, — тяжело выдохнула Надя, а внутри всё по прежнему было неприятно страшно. — А сейчас я спать.       Легкий поцелуй теплом коснулся лба, прежде чем Казанцева младшая стала ухватываться за сновидения.       — Отдыхай, Надь, — Аня бесшумно покинула комнату.