Параллельные

— Не замёрз? — Чего говоришь? Не слышно! — Я говорю, ты не замёрз? Илья стоял на улице и, чуть подпрыгивая, переступал с ноги на ногу. Довольно типично для Питера то, что каждый день и без того короткого лета сопровождался то дождем, то ветром, а то и тем и другим вместе. На самом деле, в этот день было довольно тепло, местами даже жарковато, но именно сильный ветер не давал расслабиться и снять толстовку. Они разговаривали по телефону. Серёжа ехал к Илье из пригорода, потому что сегодня был их день — день прогулок, разговоров, кино или чего-нибудь другого подростково-романтичного. Серёжа ехал и, проклиная всех и вся, глупо молился, чтобы электричка ехала быстрее. Он опаздывал. — Не, Серёж, все в порядке. Ты там где? Он не знал, что отвечать. По знакомым видам он понимал, что уже близко к нужной станции, но оттуда ещё ехать на транспорте и вообще… — Якуб, я… Я уже скоро, честно, — проговаривал он, отчаянно силясь познать, слышит ли его собеседник вообще. В ответ только завывание ветра. Звонок сбросили. «Чёрт», — подумал Серёжа. — «Он точно обиделся и правильно сделал». Не в первый раз Горошко вот так подставлял парня, забывая о чём-то, просыпая или банально пропуская поезд. И Илья раньше не говорил ничего, только расстраивался немного (или не немного, как сейчас думал Сережа), но не ругался. Расстраивать дорогого человека хочется меньше всего в жизни, но у Серёжи просто талант, блять! Нормально он не может. Причем история нынешнего опоздания была и милой, и до жути глупой: Добираясь до станции, Серёжа шёл через небольшой кусочек редкого леса. Шёл, торопясь, но внимательно, а потому, выйдя на поляну, не мог не заметить растущие маленькой кучкой ромашки. Мелькнула дурацкая мысль, так Горошко её и послушал — на корточки присел и стал собирать их, бережно складывая в крошечный букет. Много не рвал — природу же беречь надо, но удержаться вообще не мог, потому что подумал, что Илье понравится. Якубовскому в принципе нравились ромашки, а тут вот какое совпадение! Аккуратный пучок бело-желтых цветов нёс в руках бережно, чтобы не поломать, но слишком медленно шёл и попросту пропустил свою электричку. А дорогой уже сто раз пожалел о чёртовых ромашках, что и не умалят его вины, и оправданием послужат так себе. Дурак. И вот сейчас он несётся сломя голову со станции сквозь толпу людей, лишь бы только успеть сразу на маршрутку. Запрыгивает, пристраивается сразу на задней площадке к углу и снова набирает Илью. Гудок, ещё гудок. Маршрутка тронулась. — Да? — Илья, я буду через двадцать минут, правда буду! — начал тараторить Горошко. — Тут ветер жутчайший на улице, ты точно не замёрз? — Да точно, точно, — не с раздражением, но несколько утомлённо отвечали по телефону. — Но я сейчас у нас. — На заводе? А почему? «Потому что ты, блять, дурак, не умеешь всё делать вовремя». — Да я Настю встретил на улице, а она зарядку там оставила, — он вдруг стал говорить будто взволновано. — Но она не со мной сейчас, Серёж! Я тебя жду. Мыслительный процесс Горошко в тот момент читался по лицу. Он не смог выдать ничего лучше «Хорошо, я уже скоро!» и положил трубку. Ни тебе никаких «не переживай, Якуб, это я дурак» или подобного. Облокотясь на стенку, Сережа пару раз стукнулся лбом о стекло — ну а вдруг это сделает его умнее? Буквально вылетев из маршрутки на ближайшей остановке, он оглянулся и рванул через дорогу к Курляндской. Две минуты бега — он в здании, три минуты допроса офигевшей Насти — Горошко узнал, где сейчас Илья. — Вы поругались что-ли, что ты с цветами в выходной сюда рванул? — немного насмешливо поинтересовалась Настя. — Ох, ещё не поругались, но чувствую, что мне конец! — он поправил челку и окинул девушку быстрым взглядом. — А как он тебе? Не показался грустным? — Не, скорее усталым, — она замолчала, а затем продолжила. — Но если ты накосячил, я советую признать это как есть. Он же любит тебя, чёрт, как никого на свете. Да и ты его, видимо, тоже, — прибавила она, посмотрев на немного растрёпанные ромашки. — Вы разберётесь, ты, главное, не молчи, лады? — Лады. Спасибо, Насть, — он улыбнулся и обнял её одной рукой. — Да не за что. Беги давай, рыцарь! — она легко хлопнула Горошко по плечу и ушла. Пролет за пролётом он пробегал по лестнице и, наконец, поднялся. Открыл дверь, вышел — ветрено. И Илья сидит с ногами на выступе, подтянув колени к себе. В толстовке (серёжиной, к слову), накрыв голову капюшоном, сидит и курит. — Якуб? — Серёжа позвал его негромко, но тот услышал и резко спрыгнул с выступа навстречу. — Я дурак, Илья. Я полнейший идиот, потому что снова опоздал и снова по глупой причине. Я хочу всегда делать как лучше, но ты сам знаешь, что получается, — Серёжа тараторил, не умолкая и даже не смотря на реакцию, а Илья всё ближе и ближе подходил. — И я вот цветы собрал для тебя. Ромашки, ты же их любишь. Но это я не оправдываюсь, это просто, ну… Я подумал, что смогу порадовать тебя, в итоге, я, как обычно. Прости меня, Илья. Серёжа стоял, опустив глаза вниз, на свои ромашки, и очень боялся посмотреть на Якубовского, хотя, почти вслепую, всё же протянул ему букет. Илью ещё с самого появления Горошко ситуация забавляла. «Такой взъерошенный, как воробей после драки» — думал Илья, и непроизвольно на его лице появлялась улыбка. Да, он мог злиться на Серёжу, мог упрекать его, но, по-хорошему, сам его понимал. Да и что эта злость? Как вообще можно злиться, когда тебе принесли букет любимых цветов и чуть ли не на колени встают со смущённым видом? Самоистязание парня Якубовский прекратил весьма ловко — вынув из букета один цветок с коротким стеблем и поместив его куда-то Горошко в волосы. Теперь он не мог не поднять взгляд. Вот перед ним Илья. Илья, в чьих волосах сейчас беспрепятственно гулял питерский ветер, Илья, которого хотелось укутать в джинсовку, хотя Серёжа и знал, что на том под толстовкой точно ещё футболка как минимум, Илья, который смотрел на него с такой обворожительно-сладкой улыбкой, что Горошко даже не верилось. Якубовский встал совсем близко, ничего не говорил, но провёл свободной ладонью от плеча до серёжиной кисти — Ты и правда дурачок, но совсем-совсем немножко, — он потянул Серёжу за обе руки вниз и поцеловал в щёку. Парень вымученно выдохнул и уронил голову на плечо Якубовскому. — Прости меня, Илья, пожалуйста. Простишь? — и посмотрел в голубые глаза тем самым взглядом кота в сапогах, разве что только более уставшим. Илья тихо рассмеялся и, преодолев ничтожное расстояние, в самые губы прошептал: — Прощаю. Они целовались, и Серёжа готов был поклясться, что это стоило и стоит всего в его жизни! Ладонь с букетом легла позади на шею, вторая от неё не отставала. Илья часто притягивал Серёжу к себе для удобства, да и сам Горошко был не против. Они отстранились. — Пойдем, сядем, — предложил Якубовский. — А не замёрзнем? — Не-а, солнцем крышу нагрело хорошо, я же тут как-то просидел, — он протянул это наигранно с обидой, но тут же улыбнулся. — У меня пакет с конфетами в шопере, хочешь? На словах о конфетах Серёжа-таки оторвался от мыслей о губах Ильи и, пробормотав что-то невнятное, пошёл вслед за любимым. — Если я ещё раз опоздаю, пригрози мне, что перестанешь со мной целоваться, — сказал он серьёзно, когда они сели. — Даже если так сделаю, то сам не смогу удержаться, Серёж. Не ты же один удовольствие получаешь, — он подмигнул Горошко и продолжил. — Но можем договориться, что если ты будешь так опаздывать, то презики тоже будешь покупать сам. — Илья! — Серёжа пихнул его в бок, и они громко рассмеялись.