Autres vies

— Расскажи мне про небо. — Небо… днём оно голубое, как незабудки, а солнце напоминает их сердцевину. Оно очень далёкое и накрывает нас, как купол. Вечером оно становится похоже на твои глаза, а облака окрашиваются в золотой. А ночью… ночью оно чернеет, но иногда, если уехать подальше от города, можно увидеть звёзды. Этих крошечных мерцающих огонёчков на небе много-много, и луна висит среди них. — А луна? Какая она? — Она тоже бывает разной. Иногда она как тоненькая дуга, и её почти не видно, — это называют новолунием. Каждой ночью она становится всё шире и шире, растёт, пока не станет круглой, как головка сыра. Тогда она бывает большой и яркой, и в такие ночи можно рассмотреть тёмные пятна кратеров на ней… в другие дни она выглядит скромнее, не такая большая, но всё равно прекрасная. А потом она снова уменьшается, и так по кругу. — Какого она цвета? — Она… сейчас она светло-жёлтая, как лимонный сок. Зимой она обычно молочно-белая или голубоватая, а совсем редко — я видел такое всего единожды — бывает даже красной, как клубника. Это очень красиво. — А… облака. Какие они? Я слышал, что они похожи на вату. — Да, это правда. Некоторые облака и вправду похожи на большие, плывущие по небу кусочки ваты: белые, пушистые и мягкие. Такие облака находятся совсем низко, иногда даже опускаются на землю и превращаются в туман. А те облака, что повыше, напоминают перья птиц. Они такие тонкие, гладкие, как будто кто-то мазнул белой краской по небу. Ацуши улыбался, устремив пустой, невидящий взгляд вверх, к небу. Наверняка он изо всех сил старался представить то, что Рюноске ему описывал, чтобы иметь хотя бы представление о том, что его окружает. И до чего же это несправедливо — чтобы такие красивые глаза не могли видеть. Чтобы человек, который так сильно и безусловно любит этот мир, даже не знал о том, как он выглядит. — А солнце? Когда я смотрю на него, становится очень ярко, и глаза начинают болеть. — Да, оно… оно действительно яркое, желтоватое. И очень тёплое, как твоя улыбка. На него не получится долго смотреть, потому что глаза начнут слезиться… оно может быть жестоким. Например, летом, когда оно поднимается в зенит, лучше вообще не выходить на улицу, чтобы не обгореть, да и глаза слепит. — Я однажды очень сильно обгорел. Потом мама мазала меня сметаной… а сметана, она какая? — Сметана… — Рюноске усмехнулся, — она тоже белая. — Как облака? — Как молоко, скорее. Или даже сахар. — Сахар тоже белый?! Ацуши отскочил от спинки лавочки, на которой они сидели, и обернулся к Акутагаве. Но взгляд его широко раскрытых глаз был направлен не на него, а куда-то мимо, как будто сквозь. Рюноске улыбнулся, опуская глаза. — Да. А ты думал, какого он цвета? — Розового, как шоколад… он ведь тоже сладкий. — Шоколад коричневый. — Серьёзно?! — глаза Ацуши открылись ещё шире, и он с разочарованным стоном откинулся к спинке. — Меня всю жизнь обманывали! — Тебе кто-то говорил, что шоколад розовый? — Ну… нет, но я был уверен, что это так, — он насупился, обиженно надув губы. — Я даже думал, что это мой любимый цвет. Рюноске тихо посмеялся, совершенно не стесняясь разглядывая его обиженное, но от этого не менее милое, лицо. Жаль, что он никогда не узнает, насколько красив. — Ладно, а что тогда розовое? — Сакура. Румянец розовый, и небо по утрам становится таким. Пионы тоже розовые. — Я люблю пионы. Они очень приятно пахнут, — он выдохнул, — значит, розовый всё-таки будет моим любимым цветом. А какой у тебя? — Фиолетовый. — Как что? — Как твои глаза, — он произнёс вполголоса. — А ещё лаванда, фиалки, аметист, чернила моей ручки, инжир и сливы. Всё это — фиолетовое, только оттенки разные. — А мои глаза… они какого оттенка? — Твои глаза… — Акутагава заглянул в них повнимательнее. Подёрнутые белой пеленой, но всё равно прекрасные — как будто неживые, но всё ещё полные желаний, стремлений и любви ко всему сущему. — Сложно описать. Они у тебя очень необычные. — Мама говорила, что это называется гетерохромией. — Да, они двуцветные. И вправду похожи на закатное небо: сверху темнее, фиолетовые, как самоцвет, а снизу золотые. Очень красивые. — Спасибо, — он улыбнулся, опуская голову. — А какого цвета твои глаза? — Чёрные. — Как ежевика? — Как уголь, я думаю. — Или ежевика? — Нет, всё-таки как уголь. — А мне кажется, как ежевика, — Ацуши улыбнулся, отворачиваясь и смотря прямо перед собой. — Почему тебе так кажется? — Потому что у тебя ежевичный голос. И я люблю ежевику. Ацуши молчал, не поворачиваясь к Рюноске, пока тот смотрел на него, стремительно краснея. От его спокойной улыбки и лёгкого, едва заметного румянца смущения в груди что-то невыносимо сжималось и рвалось наружу. Было ли это его сердце или признание в любви, Акутагава не мог понять. Но взгляд Ацуши — такой пустой, и оттого чистый, не давал этому чему-то вырваться наружу. Было слишком страшно его выпускать. — Который час, Рюноске? — Восемь. — Мне пора домой, — он улыбнулся, руками нащупывая свою трость, оставленную у скамейки, и вставая. — Ты придёшь завтра? — Да, приду, — он машинально кивнул, сглатывая ком в горле. — Хорошо, я буду ждать. О, и можно попросить тебя кое о чём? — Конечно. — Возьмёшь с собой какую-нибудь книгу? Я бы хотел, чтобы ты мне почитал. На глаза почему-то навернулись слёзы. Рюноске улыбнулся, шмыгнув носом. — Обязательно возьму.