Кукольный театр: мой кровавый цветок

Днем вершу я дела суеты, Зажигаю огни ввечеру. Безысходно туманная — ты Предо мной затеваешь игру.

Я люблю эту ложь, этот блеск, Твой манящий девичий наряд, Вечный гомон и уличный треск, Фонарей убегающий ряд.

Я люблю, и любуюсь, и жду Переливчатых красок и слов. Подойду и опять отойду В глубины протекающих снов.

Как ты лжива и как ты бела! Мне же по сердцу белая ложь. Завершая дневные дела, Знаю — вечером снова придёшь.

А. Блок

____

Очередной день — очередная утомительная репетиция. После нее Пьеро сразу ушел в гримерку — маскировать свои новые раны и синяки. Буратино хотел пойти за ним, но его нагло остановила одна изящная особа. — Мальвина… Что тебе нужно? — недовольно спросил актер, рассматривая ее светло-голубые, но поразительно жестокие глаза, ярко-красные губы и её платье цвета артериальной крови. Красива… Холодно красива. Во всём идеальна — безупречна. Но так бездушна… — Просто подумала… Мы не с того начали наше знакомство, — говорила она немного неуверенно, отводя взгляд в сторону. Её одолевало лёгкое волнение, не свойственное ей. Впрочем, предпринимаемая попытка сблизиться также не вязалась с её образом: обычно другие проявляют интерес, а она выбирает — общаться с ними или нет. — Начали. И хватит на этом — закончим, — волнуясь за Пьеро, Буратино пытался как можно быстрее окончить диалог, — Мне не интересно. Буратино был действительно не заинтересован в диалоге. Его занимал лишь печальный шут, пострадавший на сцене даже больше, чем обычно. Разумеется, девушке с голубыми, ухоженными волосами такое отношение к себе не нравилось, нет, она находила его просто непозволительным. Как может он так с ней разговаривать? Она оставила свою гордость, сделала этот шаг… Собиралась было даже извиниться, хотя вины своей совершенно не чувствовала. А он… Этот Буратино! Что уж говорить о шуте — он её уж тем более не волновал — она не то, что принять факт о беспокойстве светловолосого за Пьеро не могла, ей и мысль в голову такая не приходила. И сейчас его спешка для нее — выражение некоего протеста, а то и своеобразная попытка унизить её. Нет, она не глупа — исключите эту мысль из системы вашего сознания, если она осмелилась заявиться в него. Просто это место поразительно ловко изничтожает всё положительное, и чем больше погружаетесь вы в грязь, становитесь бесчувственными эгоистами, тем сложнее вам увидеть искреннюю доброту и заботу других, ибо для вас они приобретают иные формы и несут всегда какие-то побуждения, основанные на желании получить что-либо. Страдания других также перестают вызывать жалость — вы холодны и расчетливы, для вас все чужое — не имеет смысла, а посему и думать об этом бессмысленно. И вы постепенно превращаетесь в подобие машин — или, собственно, бездушных кукол. И как глубоко эта грязь проникает? Всё ли способна она уничтожить на пути своем? — Ах, ты!.. — ее лицо искривилось в гримасе ярости и недовольства, но она тут же сменила его на надменно-учтивое, понимая, что просто не может позволить себе высказаться из-за приказа Карабаса, — Я предлагаю мир. Буратино посмотрел на нее с недоумением. МИР? Это звучало абсурдно… По крайней мере, от нее. — С чего вдруг? — он не понимал. — Ты стал одним из нас… И нам придется работать вместе… Я нахожу неуместными наши дурные отношения, — равнодушно ответила Мальвина, — Это может мешать игре. Для Буратино это было неубедительным аргументом. К тому же, ее слова совершенно не вязались с тем, что она же на одной из репетиций дала ясно усвоить — мы конкуренты, соперники — мы не вместе, здесь каждый сам за себя. Да и… Он был актёром не первого плана — с Мальвиной на сцене он даже диалог не ведёт. Есть ли повод переживать за совместную игру? — Всё это внезапно и очень странно, и мне, честно говоря, нет дела до тебя и наших с тобой отношений. Но если тебе так это важно — пускай будет мир, — отмахнулся Буратино, — Тогда я идти могу? — Можешь, — как-то по-кошачьи улыбнулась девушка. В её голове определенно складывался какой-то план. Актер покачал головой, в очередной раз отмечая странность данного диалога и отправляясь, наконец, к Пьеро. — Вы помирились? — спросил Артемон, вышедший из комнаты неподалеку. — Да… Он наш, Артемоша, — прижимаясь к юноше и позволяя ему приобнять себя за талию, ответила она, — Я очарую его… Нужно лишь время. — Несомненно, — согласился черноволосый.

***

Буратино без стука ворвался в гримерную. Перед ним стоял Пьеро… На нем не было его белого балахона, поскольку тот был испачкан после кровавого кашля своего хозяина во время репетиции, и пришедший смог внимательно рассмотреть его тело. Красивое бледное тело… Оно было худым, живот был впалым, видны были ребра. Белоснежная кожа, которая будто-бы никогда не видела солнца — а так оно и было, местами была окрашена десятками синяков — его личными трофеями с каждой репетиции, каждого спектакля. Его личными показателями «успеха». И его возможным лекарством от внутренней любовной боли. Пьеро стоял боком ко входу, исподлобья глядя на Буратино — он был смущен тем, что кто-то видит его ужасное, измученное тело. Он чувствовал себя безобразным для других… Но Буратино таковым его не считал. Пришедший юноша решительно подошел к шуту, очень нежно его обнимая. — Пьеро… — ласково произнес светловолосый, — Прости, что не могу тебя уберечь от этих пыток. Шут задрожал. Глазами забегал по стенам комнаты, словно пытаясь отвлечь себя, успокоить. Но руки невольно потянулись, неуверенно обнимая юношу в ответ. От слов пришедшего хотелось плакать… — Мой Пьеро… Мой друг… — все также ласково продолжал Буратино, — Прости. И шут не выдержал… Заплакал, но очень тихо, утыкаясь лицом в плечо отныне самого близкого человека в этом театре — никто не был с ним так ласков до этого момента, никто не называл его другом, а он мечтал об этом не меньше, чем о поцелуе с любимой — в том плане, что не просто коснуться губами, будучи увлеченными банальной страстью, а чтобы искренняя любовь была бы в его основе, так и дружба — не та, что основана на чем-то общем, поддерживаемая одной лишь беседой, а в основе которой тяжелый труд, забота и любовь, без которой ничего не бывает, ведь она многогранна, а потому и везде. Интересно, как легко сблизиться с одинокими людьми, нуждающимися в банальной ласке — в простых объятьях. Да, так не всегда — зачастую боль оттачивает внутри нас острые углы, с которыми люди сталкиваются, натыкаются… Пронизываются, раня себя и свое сердце. А после уходят от нас — искать лекарство от причиненной нами боли, но вместо этого, к сожалению, чаще всего также оттачивают углы, передавая страдания дальше. И сама боль передается, будто болезнь… Шут был особенный. Его истерзанное тело кардинально отличалось от души, сохранившей невинность и некий блеск, присущий чему-то новому, чистому. Словно выброшенная собака, еще не осознавшая предательства и все также верящая в доброту, доверчиво последовала за кем-то, поманившим ласковым голосом — таким был сейчас Пьеро, ощутив некую ласку от Буратино. А тот гладил его по его мягким, но немного растрепанным волосам, печально глядя в зеркало… Светловолосый разглядывал спину шута, на которой, разумеется, также были следы репетиции — и сегодняшней, и вчерашней и бог знает какой. Успевали ли они заживать? Наверное, нет. Несмотря на это, Буратино нравилось тело печального шута. Наверное, все дело было лишь в том, что это ЕГО тело — того, кто всегда заставлял сердце Буратино биться чаще, желать коснуться, защитить, утешить. И он его жаждал… Бесконечно жаждал. Как и его хрупкое, такое же, как и он сам, измученное сердце. Да, в голове пока ещё не было точного «люблю», но ощущалась явная симпатия — её Буратино не отрицал. Любовь — недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды.

…

Отныне мой недуг неизлечим. Душа ни в чем покоя не находит. Покинутые разумом моим, И чувства и слова по воле бродят.

У. Шекспир

***

Вечером Буратино ждал Пьеро в комнате, вспоминая их объятия в гримерке. Но последнего не было, как и в тот раз, в первый день. Светловолосый был решительно настроен узнать, где все-таки пропадает его друг, что они с Мальвиной делают и… С Мальвиной ли? Разве она способна на нечто подобное? Да, засос о многом говорил, но что, если она просто дразнит несчастного влюблённого? Она не может любить — в этом юноша был убеждён наверняка. Её жестокость убьёт любой свет — даже в собственном сердце. Буратино вышел, и направился вдоль по коридору, решив сначала пройти мимо комнат других актеров. Одна из них была предательски приоткрыта… И он услышал ЕГО тонкий, нежный голос. Буратино не выдержал — заглянул в манящую дверную щель. И стало невыносимо больно лицезреть картину, освещенную лишь двумя толстыми свечами… — Мальвина… Мальвина… — он повторял ее имя снова и снова, — Я так тебя люблю. — Пьеро! Отдай мне всю свою любовь этой ночью!.. — произнесла она, впиваясь в его волосы своей цепкой рукой, заставляя шута посмотреть сначала ей в глаза, а после в потолок. Она сидела на нем сверху, неспешно поднимаясь и опускаясь. С ее губ срывались нежные стоны. А в глазах Пьеро виднелась болезненная радость — так радуются смерти после тяжких пыток. Светловолосый отстранился с чувством глубокого отвращения и желания ворваться, остановить это грязное действо. Ему хотелось плакать, но он сдерживал себя. Да и… Какое право он имеет ревновать Пьеро и плакать? Никакого. Он должен молчать… Уйти… — Буратино? — послышался знакомый мужской голос, — Ты что тут делаешь? Парень с золотым ключиком посмотрел в сторону пришедшего. Это был Артемон. Он был равнодушен, но, в тоже время, возмущён — по всей видимости, лицезреть здесь Буратино он не ожидал. — Я искал Пьеро… — ответил светловолосый, печально возвращаясь взглядом к щели. — Как видишь, он немного занят. Ступай к себе… Он скоро вернётся, — стараясь как можно вежливее выпроводить отсюда Буратино, сказал Артемон. — Да… Я пойду, — уныло ответил юноша. И пошёл… Пошёл в сторону своей комнаты, оглянувшись напоследок. И увидел, как пёс закрывает дверь, а свет от свечей отражается в одинокой слезе на его щеке. Видимо, сегодня разрывалось от странной, но глубокой боли сердце не только у Буратино… Светловолосый печально улыбнулся, продолжая идти. По возвращении в комнату он лёг в кровать, но заснуть так и не смог. Мысли о произошедшем и оставшееся волнение заставляли его ворочаться с бока на бок и периодически пристально смотреть то на дверь, то в стену, словно пытаясь на последней найти ответ на риторические, пустые по своей сути, вопросы. «Любит ли Мальвина Пьеро? И если любит, то почему шут страдает, говорит о безответности? Быть может, она его просто использует?» — задавался вопросами Буратино. И что чувствует Буратино к Пьеро? Да, он думал о том, что хочет его любви, получается, он и сам его… Любит? Буратино был очень юным и понятие «любовь» ему сейчас казалось сложным в своей простоте: да, определённо это чувство, основанное на множестве ощущений, в своём проявлении слишком неясное и абстрактное. Вот с ненавистью дела обстоят проще: не любишь человека — не общайся с ним, мсти, презирай, оскорбляй. Но… Когда любишь, ты не имеешь каких-то важных внутренних предписаний к действиям. Ты не столько выстраиваешь планы, сколько вязнешь в мечтах. Как же проще играть на сцене — сценарий! Все действия определены, все чувства ясны и понятны, будущее известно… Но мы не на сцене… Пьеро вернулся под утро… Буратино не спал, но ничего не сказал, уткнувшись опечаленным взглядом в стену. Как быть дальше?

***