Лиши меня всего

      Гарри застывает на пассажирском сидении автомобиля. Его тело будто покрывается толщей льда, в ушах грохочет пульс, а руки непроизвольно дрожат. Он не верит своим глазам. Он не хочет смотреть, но не может отвернуться. Он желает, до боли желает кричать, пока не охрипнет голос, рушить всё, что попадается под руку и, выйдя из машины, окрасить мир в красный.       Но он сидит и смотрит через лобовое стекло на мирную картину чужого семейного счастья. Желчь поднимается по горлу, и его тянет облевать кожаную обивку кресел.       — Ты знал? — хрипит Гарри. — Ты знал?       — Да, — отвечает Том.       Гарри разочарованно стонет и роняет голову на колени, пальцами сжимает до боли волосы и, будучи не в силах сдержать крик, выпускает его на свободу. Ощущение, будто мир шагает вперёд, а Гарри пытается остановить это и выкарабкаться обратно.       А день так хорошо начинался...       После душа, повторной обработки ран и совместного завтрака Том и Гарри отправились спать, утомившиеся после ночи убийств, похищения, допроса и вороха признаний, которые всё ещё стоит разобрать позднее. Они, не сговариваясь, полностью обнажились, легли на кровать, укрылись одеялом и смотрели друг на друга при утреннем неярком свете (им не хватило ни сил, ни желания, чтобы закрыть шторы). Нежность, сквозившая в каждом их касании друг к другу, можно было рассматривать как откровение, как признание, как несказанное: «Я тебя вижу, и я тебя принимаю». Гарри до последнего держал глаза открытыми, наслаждаясь видом безмятежного Тома, лениво водил пальцами по его груди, по ключицам, по шее и оставлял целомудренные поцелуи на каждом открытом участке тела Тома, до которого мог добраться без усилий.       …Они проснулись ближе к вечеру.       Том лежал на спине, пальцы медленно вплетались в волосы Гарри, прижимавшего щеку к его груди. С окон светил закатный солнечный свет, окрашивая простыни. Тишину нарушал только ровный стук сердца Тома — механический, как метроном.       — Волдеморт — твоё альтер-эго? — спросил Гарри, выводя пальцами узоры на чужом торсе.       — Можно сказать и так.       Гарри ожидал продолжения, но не получил его.       — Ты не очень разговорчив на тему своего второго «я». Не хочешь мне рассказывать?       Том медленно поцеловал Гарри в макушку.       — Моё нежелание не связано с тобой. Я не боюсь, что ты узнаешь о том, чем я занимаюсь.       — Тогда что?       Том пожал плечом.       — Волдеморт возник из скуки, как способ доказать, что мальчик из приюта может стать воплощением ужаса. Тогда это был эксперимент: создать существо, лишённое привязанностей, не обременённое жалостью. — Том остановился, давая Гарри время подумать.       — Ты создал того, кого боялись твои воспитатели.       — Правильно, — похвалил Том. — Волдеморт — не альтер-эго. Это отделение всего слабого от Тома Реддла. Он не мечтает, не жаждет — он действует. Чувства для него помеха. Жестокость же… жестокость он ценит как абстракцию.       Гарри приподнял голову, чтобы взглянуть Тому в глаза.       — Кто тебе нравится больше?       — Кто тебе нравится больше? — вернул вопрос Том.       Гарри покачал головой.       — Я не знаком с Волдемортом.       Том молчал несколько секунд, рассматривая каждый дюйм на лице Гарри.       — Хочешь познакомиться?       Вопрос отчего-то слишком взволновал Гарри.       — Прямо сейчас?       Губы Тома дрогнули в полуулыбке.       — Я могу приоткрыть ту часть себя, которая больше всего связывает меня с ним… — он положил перевязанную руку на щеку Гарри и погладил. — Контроль.       Гарри облизнул губы и кивнул.       — Покажи мне.       Гарри видел, как образ Тома стекал, открывая Волдеморта. Это не было буквальным изменением, но глаза, улыбка, даже дыхание — всё это стало другим. Более сдержанным, более… контролирующим.       — Перевернись, — приказал Том, голос ровный, но с оттенком стали.       Гарри замер на секунду, потом послушно перекатится на спину. Ладонь Тома легла ему на грудь, чуть выше сердца, и пальцы впились в кожу не больно, но ощутимо.       Том повернул голову, чтобы поймать взгляд Гарри.       — Твоё сердце стучит быстрее.       Гарри прикусил губу. В животе ёкнуло не от страха, а что-то острое, почти сладкое. Он не знал, что это такое, и попытался отшутиться:       — Перевёл дыхание от перекатывания.       Том перекрыл Гарри от алого света, сев так, чтобы тень скрывала его лицо.       — Я хочу знать правду.       Пауза. Гарри чувствовал, как горит лицо.       — Может… Может, мне нравится, когда ты говоришь, что делать, — выдохнул он, глядя в потолок. — Не всегда. Но иногда. Если… Если это ты.       Том замер, потом уголки его губ поползли вверх.       — О… — Он наклонился так близко, что дыхание коснулось губ Гарри. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что делать?       Гарри кивнул, не в силах выдержать взгляд Тома.       — Но с условиями, — добавил он быстро. — Ты не зайдёшь слишком далеко.       Том рассмеялся низко и почти неслышно.       — «Слишком далеко» — понятие растяжимое, — он провёл пальцем по линии челюсти Гарри, заставив его сглотнуть. — Но я ценю чёткие правила.       Его ладонь скользнула вниз, прижала запястья Гарри к матрасу. Тот шумно выдохнул, спина непроизвольно выгнулась.       — Вот видишь, — Том приподнялся, теперь полностью нависая над Гарри. — Ты уже учишься наслаждаться дисциплиной.       Гарри хотел ответить, но Том закрыл ему рот пальцами.       — Сейчас ты слушаешь и запоминаешь: если скажешь «стоп» — я остановлюсь. Но если промолчишь… — Он наклонился к его уху. — Я буду считать это приглашением.       Гарри закрыл глаза, чувствуя, как пульс бьётся в висках.       — Да, — прошептал он.       Том убрал пальцы с губ Гарри, заменяя их своими губами. Поцелуй медленный, методичный, как подписание договора.       Где-то в подсознании Гарри уже рисовал образ себя на коленях, но пока всё ограничилось тем, что Том просто держал его руки над головой, пока Гарри учился не дышать, когда приказывали.       Всё было прекрасно: и пробуждение ото сна, и совместный ужин из остатков еды в полупустом холодильнике, и приезд Рона с Бродягой, и даже неловкий обмен любезностями между Роном и Томом, пока Гарри скрыто усмехался над ними.       Всё было прекрасно, пока Том не посадил Гарри в машину и не отвёз его к дому человека, который убил семью Поттеров.       Гарри вываливается из машины, и тело выгибается дугой, желудок выворачивает наизнанку, горло обжигает желчь. Слёзы смешиваются с рвотой, превращая асфальт в мутное месиво. Он падает на колени, ладони скользят по осколкам гравия, оставляя на кровавых ссадинах частицы грязи.       Дрожь бьёт волнами — от кончиков пальцев до висков, — и с каждой новой судорогой он снова давится пустотой.       Его тошнит. Тошнит не только от счастливого лица убийцы, который держит на руках ребёнка, но и от самого себя. Гарри хочет его убить, нуждается в этом, но не может… Гарри сжимает кулаки, ногти впиваются в раны, и боль — единственное, что удерживает его от крика. Он хочет ворваться в этот дом. Хочет, чтобы монстр почувствовал тот же страх, что и его родители… Но как? Как он посмотрит в глаза ребёнку, который, как и он когда-то, будет сидеть потом в пустом доме?       Он знает, что такое потерять родителей, знает, что такое страх одиночества, боль от потери и мысли о самоубийстве. Он не может отдать всё это маленькому ребёнку, даже если его отец не заслуживает жизни.       За спиной шаркает подошва. Холодная ладонь ложится между лопаток, и Гарри вздрагивает — прикосновение Тома похоже на лезвие, прорезающее кожу.       — Гарри… — голос звучит мягко, почти нежно.       Он не отвечает. Просто смотрит, как его собственная слюна капает на кроссовки, и думает, что это — единственное, что он способен уничтожить сегодня. Мир для Гарри сейчас — это только разодранные колени и ребёнок, который ещё не знает, что его отец палач.       — Почему ты не сказал раньше? — Гарри вытирает рот рукавом, дыхание прерывисто.       Том молчит достаточно, чтобы дать Гарри время перевести дыхание и посмотреть на него.       — Я недооценил силу твоих сантиментов.       — Тебя бы это не остановило? — резко спрашивает Гарри и сжимает ладони в кулак. — Наличие ребёнка?       — Нет, — Том не лукавит и отвечает честно. И это хуже всего.       — Сколько детей остались сиротами из-за тебя?       — Я не знаю.       Гарри дурно. Он усмехается и отворачивается от Тома, не в силах смотреть на него.       — Потому что тебя это не волновало, — хрипит он. — Ты даже не задумывался.       Том не отрицает. Его холодная ладонь теперь кажется раскалённой.       — Мне казалось, что твоя мораль похожа на мою, — мягко протестует он.       — Она похожа, Том, — всё равно соглашается Гарри. — Она похожа… но я не могу отнять отца у ребёнка. Я знаю, каково это.       — Нет, Гарри.       Гарри ошеломлённо моргает, не веря в услышанное.       — Нет? — с зарождающимся гневом переспрашивает он.       — Нет, — повторяет Том с нажимом. — Мы не будем ссориться из-за этого.       Гарри смеётся удивлённо и резко.       — Ты решаешь, когда нам ссориться? — неверующе спрашивает он. — Серьёзно?       — Спроси меня, почему.       — Ты серьёзно?       Том сжимает его плечо, пальцы впиваются в мышцы с точностью скальпеля.       — Спроси меня, — давит он.       Гарри поворачивает голову, их взгляды сталкиваются. Они долго смотрят друг на друга, пока Гарри не замечает уязвимость в позе Тома, его нежеланную открытость.       — Почему?       — Способность оплодотворять — не индульгенция, Гарри. Или ты считаешь сперму валютой для расчёта с совестью? — губы Тома дёргаются. — Простишь ли маньяка, потому что он оставил потомство? Или террориста, потому что он плодовит? — он кладёт ладонь на шею Гарри. — Если тот, кто вырезал твою семью, теперь баюкает ребёнка, то ты подаришь ему снисхождение? Сочтёшь отцовство... искуплением? Разве это меняет вес его преступлений?       Гарри зажат между двумя безднами. С одной стороны ярость, с другой — память. Не о родителях, а о себе: мальчике в чулане, напивавшемся до беспамятства, чтобы забыть.       Наказать убийцу, значит, спасти других, но это сделает его палачом в глазах ребёнка. Гарри знает, каково это ненавидеть призраков, которых никогда не видел. Он не хочет стать таким призраком.       Гарри опять мутит. Не от отвращения, а от осознания, что часть его хочет согласиться с Томом.       — Это манипуляция.       — Безусловно. Но разве это меняет природу фактов? — Том поглаживает чужую шею. — Любой выбор оставит ожог, Гарри. Тебе нужно понять, с каким из этих ожогов ты сможешь жить… Ребёнок не искупление. Это небрежность.       Гарри стискивает зубы, но кивает. Его взгляд прилипает к окну дома, где за шторами мелькает силуэт мужчины с ребёнком.       — Я не могу… стать им. Даже если он этого заслуживает.       — С ним мы можем поступить иначе, — Том медленно поднимается, его тень накрывает Гарри. — Есть иная форма мести. Представь, что отец исчезает, ребёнок попадает в семью, где его научат ценить правильные вещи, где он не унаследует отцовские привычки.       Гарри смотри на него снизу вверх:       — Ты всё же предлагаешь его убить?       — Нет. Я предлагаю позволить системе работать. — Том пальцами приподнимает Гарри за подбородок и несколько мгновений будто наслаждается чужими страданиями. — Люди вроде него всегда находят путь к самоуничтожению, а дети заслуживают шанса не повторить ошибок.       — Это сказочно, — хмыкает Гарри, вспоминая свой опыт другой семьи.       — Это практично. Смерть отца не трагедия, если она предотвращает тысячи других смертей.       Гарри усмехается и сдавленно произносит:       — Ты ждешь моего одобрения?       Том наклоняет голову, в его глазах вспыхивает азарт:       — Я хочу, чтобы ты признал: мир не станет хуже, если исчезнет человек, который уже отнял у него столько света. А ребёнок… — он делает паузу, давая Гарри самому достроить мысль.       Гарри молчит. Отводит голову от чужих пальцев, смотрит на свои окровавленные ладони, затем опять на дом.       — Хорошая семья… Без прошлого.       — Без прошлого, — повторяет Том.       — И если система не сработает?       — Система — это люди, Гарри. — Том выпрямляется и открывает пассажирскую дверь машины, предлагая Гарри забраться внутрь. — Люди склонны к милосердию, когда им напоминают, где справедливость.       Гарри аккуратно встаёт, пошатываясь, и садится на пассажирское сиденье. Не говорит «да». Но и не говорит «нет».       Том заводит двигатель. Тишина между ними оглушительная, Гарри думает, что лучше бы они кричали. Он молчит, сохраняет иллюзию морального выбора, но знает, что его молчание — это соучастие. Как это знает и Том.       Когда машина трогается, в зеркале заднего вида отражается дом убийцы.       Том равномерно постукивает указательным пальцем по рулю, словно отмеряя такты молчания, его взгляд скользит к Гарри, застывшему в кресле с остекленевшими глазами. Слюна засыхает на его рукавах свитера серыми пятнами; он теребит ткань большим и указательным пальцем, будто пытается стереть невидимую грязь.       — Я мог бы облегчить твою боль, — произносит Том. Гарри сидит неподвижно и смотрит в одну точку перед собой. Он не отвечает, думая, что не способен формировать слова в предложения. — Второй убийца не женат, и у него нет детей. Но это не самое интересное.       Гарри не шевелится. Его глаза сужаются при свете фонарей, пробивающихся сквозь лобовое стекло.       — Долорес Амбридж, — продолжает Том, слегка повернув голову, чтобы наблюдать и за дорогой, и за микроскопическими реакциями Гарри, — закрыла расследование смерти твоих родителей.       Том скидывает бомбу.       Пальцы Гарри цепляются в подлокотник. Дыхание учащается, но он замирает, боясь, что любое движение разорвёт хрупкую плёнку контроля.       — Что? — голос звучит, как скрип ржавых петель.       — Корнелиус Фадж, — Том делает паузу, давая каждому слогу вес, — распустил Нурменгард. Психи убили богатую чету Поттеров. А когда Фадж понял, что это разрушит его карьеру, он попросил Амбридж похоронить правду.       Шея напрягается, поворачиваясь к Тому с механической медленностью. Сухое глотание. Горло сжимается.       — Ты хочешь, чтобы я почувствовал облегчение от того, что не могу отомстить одному из убийц, предлагая мне вместо него ещё два имени? Судья Амбридж и министр Фадж? Ты серьёзно, Том? Предлагаешь мне убить их?       — Да, — не моргает Том.       Гарри резко откидывается на сиденье, вскинув руки к лицу. Смех вырывается из него глухим, надтреснутым звуком — не веселье, а нервный срыв.       — Чёрт возьми… — он проводит ладонями по щекам, оставляя красные полосы. — Я не понимаю… ненавижу тебя или влюбляюсь сильнее.       Том улыбается. Искренне и мягко.       — С днём рождения, Гарри, — говорит он.       Том протягивает руку ладонью вверх: жест, похожий на приглашение к танцу. Гарри смотрит на запястье, которое сам же и перетянул бинтами, вспоминает сегодняшнюю ночь, сегодняшний вечер. Вспоминает доверие и открытость Тома. Взгляд Гарри переходит от руки Тома к его лицу: бесстрастному, как мраморная маска.       — Я хочу тебя поцеловать, — выдыхает Гарри, не узнавая собственный голос.       Том немедленно сворачивает на обочину. Двигатель глохнет. Его пальцы впиваются в затылок Гарри, притягивая их лица на расстояние сантиметра.       — Тогда сделай это, — шепчет он, и в его интонации впервые за всё это время звучит настоящий голод.       Поцелуй не акт нежности, а акт насилия: зубы, язык и слюна с привкусом железа. Гарри цепляется в воротник Тома, мнёт ткань, пока тот удерживает его за волосы, контролируя угол наклона. Когда они разъединяются, Том проводит большим пальцем по разбитой губе Гарри, собирает каплю крови и медленно облизывает её.       — Теперь ты готов, — говорит он, заводя двигатель.       Гарри не опровергает сказанное и прислоняется лбом к холодному стеклу. В отражении он видит, как Том улыбается, и не может сдержать улыбки в ответ.