Поговорим под водой

      Френк носил его на руках или плече, в зависимости от настроения, напрямую зависевшего от их последних разговоров — переписок? — и носился с ним пуще, чем наседка с яйцами. Сегодня он принес его в новое место пребывания. Оно чистое, почти стерильное, диван мягкий, хоть и обит грубой на ощупь тканью, остальное он не изучил еще, но видимо тоже замечательно, только пахло здесь… женщиной. Женские духи, её запах, её вещи, косметика, предметы гигиены.       Предполагается, видимо, объясняющий разговор с этой женщиной, но на всякий Касл успокаивает его, обхватывает плечи руками: «ты в безопасности, » — а после кладет женскую руку ему на волосы! Черт! Мэтт сидит смирно, конечно, естественно, «она присмотрит» за ним. Он ведь не давал повода себе доверять. Френк стопроцентно вздохнул, видя это расстроенное лицо, и оставил поцелуй на лбу, погладив коленку: «я скоро».       Мэтт не знает, когда будет это скоро, учитывая, что теперь ему не нужно приходить хотя бы раз в пять часов, чтобы убедиться, что он сидит где его оставили, но целует в щеку: «я жду, » — ведь знает, как тому это важно.       Они уже где-то месяц жили перебежками, от вылазки до вылазки, и до некоторых пор Мэтт по своему обыкновению не сидел послушно. Шарился по помещению, натыкался на острые предметы (после случая с кухонным ножом, Френк больше такого не допускал, но все новые и новые опасности сводили его с ума), падал среди комнаты просто от дезориентации или от непонятных обмороков без особой причины, но вставал и рыскал по помещению дальше, не понимая где потерялось его удобное мягкое место, не терял надежды все же что-нибудь услышать. Однажды Касл просто стоял, наблюдая, как он крутится вокруг одного места или блуждает по непонятной траектории вообще без никакого понимания пространства в небольшой относительно комнатушке до момента, когда его беспокойством завоняло так, что найти его мог даже недоумок, слепой и глухой в придачу.       Был другой подобный случай, когда Мэтту пришлось искать его по запаху…       Френк ввалился в квартирку, еле заперев дверь. Он оперся о стену да так и скатился по ней, вырубаясь прямо там. Все двери кроме входной были открыты, Френк проветривал помещения лично, два раза в сутки, тщательно храня ручки от окон в труднодоступном месте, и запах крови мгновенно заполнил все помещения. Его не было почти семь часов, по расчетам Мэтта, и металлический запах взволновал его не на шутку.       Минуту, две, три он не подходил оповестить о возвращении. Мердок повел носом, убеждаясь, что это Френк и только он. Он шел на запах, на удивление не поймав совсем все углы на пути в прихожую, а после искал его на ощупь. Пальцы проворно пробегаются по всему телу. Мэттью знал, как оно выглядит в идеальном состоянии, давил на кости, проверяя целостность. Он нашел пару пулевых в мягких тканях: одна навылет, вторая только хорошенько поцарапала, видимо задев неплохой такой сосуд, ибо крови из нее натекло будь здоров, а третья сидела в бедре, хорошо бы без осколков. Ни костяных, ни металлических, совсем-совсем вслепую он ведь ничего не найдет.       Знакомая маска с рожками — забавная шутка от бронника-недоумка — удивляет его, но не до степени задавать вопросы. Мэтт снимает её и всё на этом. Обхватив лицо Касла, Мердок пробует целовать его, хлопать по щекам, но это так, скорее для личного удовольствия, вот как начнет он обрабатывать раны, рыться пинцетом в ноге, и все что может в нем проснуться проснется именно тогда. Мэтт обхватывает тушу под подмышками, и как тот скатился по стенке так и поднимает его, перехватывая и молясь, чтобы невовремя не вырубиться. Он дотащил его до ванной на удивление без проблем, пытаясь осторожнее сгрузить его в керамическую плошку ванны. Местонахождение аптечки в память врезалось четко: первый ящичек справа.       Он часто заделывал бреши, недо-травматолог самоучка: первым пациентом был отец, затем так часто и много сам себе, а теперь Френку время от времени. Он находит все необходимое. Френки специально хранил набор из одноразовых хирургических игл, они идут прямо вместе с нитками, без ушек и необходимости страдать, стоит просто выкинуть после использования. Для начала рана на шее, прошедшаяся вскользь, благо не задевшая сонную артерию, хотя было чертовски близко. Он обрабатывает ее спиртом, как и свои пальцы, осторожно обводя по краям, чтобы затем стянуть их стежками. Ресницы трепещут, Касл лишь болезненно мычит, не приходя в себя, и Мэттью это слегка волнует.       Он устал? Или потерял так много крови? Сложно на ощупь определить, даже цвета лица не разглядеть, насколько мертвенно он бледен? Он прислоняется к чужим щеке и лбу внимательнее, пытаясь опираться на температуру. Слегка ниже обычного, примерно на три-четыре десятые градуса, Френк в этом плане был чудесно постоянен, если речи о зиме не идет, так что наблюдения эти можно назвать весьма точными.       Вот, две позади, а эта застряла в теле: выходного отверстия она не оставила, а рана глубока. Тонкий металл пинцета входит в плоть, выбивая из тела стон боли от дернувшей ноги — это Френк очнулся, сжимает плечо, оповещая. Мэтт ищет вслепую, но довольно удачно: прикосновение металла к металлу — совершенно иное чувство, в отличие от плоти. Мышцы дергаются, напрягаются, а Касл пытается не мешать, но Мэтт чувствует легчайшие подрагивания руки на своем плече. Подцепив пулю, Мердок медленно вытягивает ее, не упуская, с первого раза. Тщательно ощупывает деформированную, но целую пулю, не находя никаких сколов.       Он вроде очнулся, вроде все заживет как на собаке, и выносливости вагон, просто устал. Мэтт знает как оно бывает. Но Френк все равно позволяет о себе позаботиться, усталый и полуобморочный. Срезать к чертям всю налипшую кровью одежду, аккуратно провести водные процедуры, обработать еще раз раны, налепить поверх стежков пластыри с примочками, помочь добраться до постели, хотя направляющим все равно был Касл, Мердок бы плутал по маленькой квартирке вдоволь… и есть в этом нечто интимное нечто личное, вне тупой необходимости. Мэттью понял это, осторожно прижимаясь к нему ночью.       Мердок обычно довольно быстро перечитывал все принесенные книги, теряя интерес, как-то раз Френк для шутки принес ему какой-то шершавый непонятной формы камень, его Мэтт «рассматривал» куда дольше, но ничто не могло заставить его сидеть на месте. Мышцы неприятно ныли, организм требовал физических нагрузок, так что он пару раз пытался заниматься чем-то простеньким, отжиматься или качать пресс.       После одного такого случая, когда он вырубился аж на часов шесть…       Касл разбудил его в такой ярости, что только от этого запаха свербило в носу дико, как от нашатыря, а он ведь еще весь в крови, благо, по большей части чужой, как всегда резко пахнет металлом и боем, бесконечным сражением. Возможно, его еще не отпустил адреналин, возможно он ахрененно уставший, но крышу от раздражения у него рвет точно.       Он почти наверняка только что вымыл руки, те сырые и теплые, и пахли мылом, когда он помогает Мэттью подняться с пола. Когда Френк ощупывает его голову, пытаясь понять все ли в порядке хотя бы снаружи, когда он гладит по спине, усаживая в постели. Слепой адвокат настаивает на том, чтобы зашить не особо опасный порез, Касл бы запросто мог проигнорировать эту рану, обработать спиртом и все тут, но не спорит, они посещают небольшую ванную, буднично достают аптечку, молча занимаются раной. Френк молчит, даже не пишет и не делает жестов для общения, уже этим вызывая чувство вины.       Они говорили пол ночи: Френк рассказывал как проведал Карен, поведал что нового у Фогги, часто целовал Мэтта, явно устало, но упрямо, писал о делах: какие устраивал засады, где выслушивал сплетни, ставя жучки, что наконец он выкорчевал третий палец, дорубив его корни, как путал следы, как устраивал кровавые бани, где замуровал остатки (как-то раз он сжег их в доменной печи, в другой раз и правда закрутил в фарш, однажды использовал пресс для мусора), рассказывал про погоду, про последние новости, а остальные пол ночи они спали.       Точнее это почти наверняка был день, ибо Френк обычно уходил на ночь или после полудня где-то, но в любом случае «утром» ничего не предвещает беды, кроме какого-то по счету чувства, заигравшего в нутре нехорошим предчувствием. Ленивые поцелуи в лоб, водные процедуры плечом к плечу, уютный хоть и скорый завтрак, ему заботливо подливают свежий ароматный кофе, спокойные пульсы, милые разговоры. Все как всегда.       Касл подставлял ему руку, а то и плечо, помогая переходить с места на место, и наконец собирается как всегда оставить его в постели, но вместо обычного пожелания хорошего дня, он роняет его на заправленную пледом кровать, переворачивает на живот и скручивает его в корзинку, выгибая, выжимая невольные всхлипы. И ведь ничего не сделать! Нет, Мэттью конечно ворчит и пытается лягаться, только в форме он порядком потерял, неловкий в своем абсолютном вакууме, а Френк знает его движения, приноровился к разным фокусам, и если у глухого как-то раз удалось уложить Касла совсем-совсем в слепую на лопатки, наверное больше с удивления, то второй раз такие ухищерения не канают и Каратель почти без сопротивления связывает его одним из шелковых покрывал, скрученным в веревку. — Френк, ты ведь не сделаешь этого?       Но нет, тишина. Он ушел. Понятно куда, точнее не понятно, но понятно, что вернется как всегда, однако у Мердока начинается некоторая паника, его слегка потрясывает в невесомости, голова кружится от гипервентиляции легких, а мышцы дергаются. А оставил он его на часов семь, не меньше, судя по внутренним часам, которые Мэттью до сих пор считал у себя рабочими. Все тело было напряжено и ныло уже после минут тридцати, а когда Френк вернулся он почти воет от боли и нежелания обмочиться. Тот, видимо, пока что занимается наблюдением и сбором данных, так что от него не несет ни усталостью на грани, ни смертью, что в общем-то приятно, но на этом все.       Постель рядом прогибается под его весом, он буднично гладит его по волосам. Поглаживая кончиками пальцев над остистыми отростками шейных позвонков — спрашивая как у него дела. — Френк, — голос у Мердока сел, и он почти возбуждается, когда его тянут вверх за волосы, приподнимая пропотевший лоб с кровати, но сейчас явно не тот момент. — Я все понял.       Но на чистоту, он ничего не понимает. А как иначе, надо же ему как-то… Как-то двигаться, он не может покрыться плесенью, он должен быть в форме, в надежде, что слух чудесно вернется, что организм сможет со всем справиться. Но сейчас Мэтт скажет что угодно, лишь бы его отпустили и дали опорожнить ноющий мочевой пузырь, сделать тоже: он готов давить на жалость, пустить слезу и уже собирался начать отповедь, как его стащили с кровати, укладывая грудью на линолиум. Узлы с щиколоток умело распутывают сильные пальцы, они же легко удерживают неловкие пинки, ибо непослушные от многочасового плена ноги отказываются двигаться как обычно. И тут Мэттью кажется начинает понимать, но горячие ладони уже задрали кофту с поясницы, сладко пересчитывая позвонки. — Не надо, Френки, не поступай со мной так, — это наверное единственный раз, когда Мэтт хочет ему отказать всерьез, только его не спрашивали и не слушали.       Штаны стянулись легко, как и белье. Касл завороженно смотрит, как тот кусает губы, как мягкие и белые окружности в его руках напрягаются, как легко преодолеть сопротивление, разводя дрожащие бедра. Он разминает колечко мышц, и пусть Мэттью сжимается, оно его хорошо помнит и неохотно, но поддается, пальцы легко скользят по обильной смазке. Глухой, он громко пыхтит и глухо стонет: он всегда воротит нос, когда от Френка несет за версту кровью и потому порядком соскучился по ласке, но дико зажимается, чтобы не описаться тут же. — Уебок, — буркнул он, понимая, что ничего не сработает, вызывая веселый смешок.       А этот ублюдок начинает как всегда нежно: целует везде где дотянется, щедро ласкает и гладит всюду так сладко, что почти щекотно, и осторожно, медленно толкается, только в этот раз без презерватива. До упора. И ни Мэтт, ни его мочевой пузырь не выдерживают, он возбужден и это делает все еще хуже. Он болезненно мочится, горячая лужа расползается по полу, который Френк обычно держит в чистоте на случай, если Мэтт случайно или намеренно упадет, и горькие слезы неконтролируемо катятся по щекам крупными каплями, обжигая солью.       Так обидно и унизительно, когда его возят разъезжающимися коленями и грудью по мокрому линолиуму, не позовляя поднять головы, придавив за шею. Все пахнет кислятиной и потихоньку стынет, а Мэттью не может думать, не может анализировать, он рыдает не слыша себя, подвывая, и громко стонет, его крупно потряхивает с каждым всхлипом и с толчком внутри, который попадает ровно куда надо, выжимая звезды из слепых глаз. А ведь Френк не говорит с ним, не целует, просто трахает, быстро и беспощадно вбиваясь в беспомощно сжимающийся анус. Там тоже мокро от смазки, стекающей по бедру: он знает, что Мэтту так не нравится, ему нравится чтобы было совсем немного недостаточно и ощущения были слегка острее, ему нравится резче и реже, но в этот раз его не спрашивают. И ему страшно признаваться, что эта своя беспомощность его заводит. Это длится будто вечность, все занемело, он почти не чувствует рук, но легкое касание и он подчиняется, выгибается как надо, чувствуя намокшее покрывало, свисающее сбоку; почти невинная ласка, когда рука с шеи медленно зачесывает его волосы, едва касаясь скальпа — и он кончает, крича и легко соскальзывая в небытье.       Френк выходит, придерживая бессознательное тело. Он почти медитировал чтобы держаться, и не будь внутри так горячо и привычно одуряюще приятно, у него точно бы упал в процессе. Как сейчас. Стоит ли говорить, что он почти ненавидит себя за сделанное? А Мэтт очнулся уже чистый, лежа в горячей ванной, просто необходимой для задубевших мышц. Его ласково обнимают, лежа рядом, чтобы не потонул, целуют не ожидая ответа, который все же последовал.       Мэттью больше не пытался свалить из комнаты или найти окно, не занимался физ. нагрузками, рискуя упасть и не подняться. Что сказать, проняло.       Касл чувствовал шаткость его физического состояния, да и как бы сказать, за сознательную жизнь Сорвиголова много раз из-за своих убеждений и ночных патрулей был избит так, что любой бы уже испустил дух. Далеко не ходи, когда они столкнулись второй раз он сам его отделал так, что теперь он понимает, Сорвиголова не только вырубился, он не слышал в тот момент, а теперь вот, действительно был серьезно искалечен, потеряв основной свой контакт с миром, так что причинять боль ему Каратель не мог, не хотел и не собирался, как и позволить ему искалечить самого себя. Рационализм и убеждение на Мэтта тоже не действовали, впрочем тут можно было уповать на недостаточное красноречие вояки или на не ту роль, ибо Мэтт не непричастный присяжный и быть им не мог и не хотел, иначе не бегал бы по ночному городу в трико.       И как с таким твердолобым говорить, если методы без давления не канают? Френк и надавил. На мочевой пузырь и гордость. Он никогда не был сторонником унижений, по крайней мере людей неплохих. Особенно тех, о которых он хотел заботиться. Особенно в постели, но тогда… он ничего более не придумал. Френк в курсе как много есть способов себя убить, знает как много вещей могут человека сломать, какие у него риски, он порой ходит по краю.       Сработало ведь, адвокат вел себя спокойно и покладисто настолько, что Френк научил его чистить оружие, ибо сам использовал это действо как медитативное, чтобы занять руки, при этом естественно и почти параноидально озабачиваясь, чтобы в комнате не оставалось боеснарядов. Ни одного.       Временами Мэттью начинал вслух рассуждать о том, что он из себя представляет. Конечно, когда Френка не было рядом, может он в принципе просто рассуждал, а говорил то ли по привычке, то ли сам не замечая, как слова срываются с уст, но факт, что в один из дней Френк вернулся рано, буквально через пару часов и застал вот что…       День средней степени скверности, на месте Каратель убедился в несостоятельности запланированного набега. Конечно он и не из такой передряги выворачивался, но то было из необходимости и недостаточности данных, а тут сразу видно: дело — дрянь, а до какой степени оно еще может усугубиться, ооо… В общем, собрав новые наблюдательные данные, он в кои-то веки решил провести время со слепым адвокатом, немного передохнуть, да и сидит он там вечно один, нехорошо это. Зашел, купил новых книг на брайля: какая-то фантастика, которую посоветовала консультант, как Френк выяснил за время пребывания вместе, Мэтту такое нравилось.        Заходит значит в квартиру, а там темно хоть глаз выколи, ибо ночь, окна занавешаны, и Мэтт ходит, говорит что-то. Касл разувается, вкючает свет и встает в угол комнаты подслушать, как на разведку, отрешившись от всего. — … двух первых уровнях пирамиды, принадлежность тоже полностью зависит от Френки, ибо… черт, я… я не могу. Я не смогу общаться еще с кем-либо в полной мере, — признается себе Мэтт, он находит постель, садится в нее с ногами, обнимая их. — Мне нужно чувство вовлеченности, а не переписка, не пустое сочувствие, не обвинения. Я ведь итак знаю как обложался, наверное я должен был заплатить за свои ошибки больше… — Ты блять серьезно, куда больше? Ты ведь пытался защитить людей от этой неведомой чертовщины, красный. Молча, бескорыстно, никто даже не понимал, что что-то изменилось, ведь ты сдерживал ебучий армагедон, — Френк хмурится, ведь был из их числа и понятия не имел о каких-то таких проблемах. Никто не может быть везде и всюду.       Он не чувствует буквально ничего, убивая этих мразей, из-за которых Мэтт глух, из-за которых не может пойти на работу, поговорить с друзьями, отметелить парочку гадов, чтобы сдать их полиции. Он редит пачками этих зомби, что будто где-то потеряли души, его не связывает по рукам ни мораль святого отца, ни закон, ни страх. А Мэтт, сколько в нем было противоречий, какой он бывал временами чувственный, даже понимая необходимость остановить этих сволочей, что же он в себе ломал, лишая их жизни? Куда он засунул свою веру? Что он там думает о своей душе? А Френк давно не верит. Он знает чему обучен и делает это хорошо. Лучше всех, как говорил Руссо, и показывает опыт. — Адвокат, который не смотрит тебе в глаза? А как насчет такого, который даже тебя не услышит? А того, который не может ходить без опоры на трость или может просто вырубится на половине мысли? Боже, это какое-то бинго жалкого существования, не хватает только слечь с параличом и… — он замолк, мотая головой. — Если бы я был осторожнее… Я бы не выложился на все сто. Но какой теперь от этого толк. — И Френк, — Мердок безошибочно находит подушку Касла на поармейски идеально заправленной постели, утыкаясь в нее лицом, принюхиваясь, а сам он навострил уши. — Он будто… нет, слишком самонадеянно, он просто невозможно хороший парень для массового убийцы. А может, ему просто нравится играть в бога в моем мире. В любом случае он делает для меня слишком много, а я… Просто существую. Разве может он не понимать? И если он все понимает, то зачем? Почти уверен, что самоутверждение это не про него, хотя что я могу знать, — он горько усмехается, он ведь действительно осведомлен даже хуже Карен, заваливаясь на середину постели свернувшись там. — Но и то, что ему нужно совершать столь много для ощущения себя… Хозяином положения? Со слепым и глухим парнем? Он мочит бандитов налево и направо, а если ему нужен кто-нибудь, мог бы выкрасть кого угодно. Он мог бы, но он ведь не псих, верно? А может его просто интересует Рука, и это вопрос победы и поражения? Да, он ведет войну, он решает проблемы, он лишает жизни. Черт. Но столько… Может у меня едет крыша, когда я чувствую в нем искренность, может я просто уже не различаю ничего, когда чувствую этот запах… Может я спятил, но я тоже его… — Мэттью говорил все тише, пока не забылся в беспокойном сне       Френк не выдавал, что слышал, не выдаст и под пытками, он лишь подошел тогда его разбудить, когда сон стал слишком плох, когда дело дошло до невнятных криков. Тогда он зарекся себе, что добьется чтобы эти мысли и разговоры не ушли в пустоту. Что как-нибудь аккуратно подберется к нему, как-нибудь добьется своего, главное быть осторожным.       Они часто меняли места обитания, то шифруясь, то Мэттью просто не нравилась кровать или он чувствовал неприятный сквозняк, порой его не устраивал запашок от соседнего здания или помет голубей на крыше вонял. Он иногда специально играл на нервах Френка, с удивлением наблюдая покладистость и попытки сделать все как надо. И то, что его привезли в какое-то новое место его волновало меньше, чем наличие в нем другого человека, женщины, но все же. — Он не просто ничего не слышит, он не ориентируется в пространстве. Вообще. Если хочешь что-нибудь сказать, напиши с нажимом. Прикасайся поосторожнее, обидеть его сложно, но разукрасить тебя он еще может, лучше вообще не трогать, он тебя не знает. И спасибо, Мадани. Правда, не знаю где и с кем будет еще безопаснее. — Все равно больших дел сейчас нет или лучше сказать уже нет, — она взяла больничный просто потому, что может. К тому же ей действительно любопытно что это за парень. — Этот ваш Щ.И.Т. абсолютно бесполезен, только и делают, что путаются под ногами, — они пытаются брать пленных и найти способ убить этих бессмертных ниндзя — как гуманно, но они этого не заслуживают — хотя самих их еще не ловили. Расставили много людей, по городу ночами рыскает нечто похожее на спецназ. — Неужели? Впрочем, мы отличаемся лишь тем, что знаем где мешать не стоит, — она не задирала нос, ибо побывав в этом безумном деле, которое пустило корни в их городе на такую глубину… В общем, это было действительно выше возможностей ее отдела. — Либреман обещал скоро решить вашу проблему, но, — она взглянула внимательно на оглохшего слепого адвоката. — Я не знаю как такое вообще можно решить. — План огонь, но должно сработать, — иронично пожал плечами Френк. Ведь этот шанс — единственный вариант, к тому же полноценная жизнь либо полноценная смерть, как и хотел Мердок. Касл вдруг покачал головой, начав выдергивать ручки из окон под недоумевающий взгляд одной пары глаз, расхаживая по всем комнатам квартиры. — Спрячь это и держи Мэтта подальше от оружия. Холодного, огнестрела и от плиты, — он вручил ей все ручки, поясняя: — На всякий случай. — Френк, чем ты черт побери занят? — но он даже не обернулся, уходя. — Неужели…       Дина не привыкла мяться в непонятках, а с пор Руссо она не терпела подобного совсем, потому достала ежедневник, который все равно в век технологий лежит без дела. «Меня зовут Дина Мадани, здесь безопасно, можешь не тревожиться. Он тебя похитил?» — она настойчиво подставляет вырванный лист под чужие пальцы. — Можно и так назвать. Смотря считать ли обокравшего вора самого вором, — адвокат просто пожимает плечами, отвечая без особого энтузиазма и откровенно над ней потешаясь.       Мадани кривит бровь, припоминая совсем свежую сцену обмена поцелуями, пусть невинными, но Френка будто подменили с того дела с японской мафией, он никогда не носился с калеками, хотя за его спиной их было много, он не считал себя мессией, не пытался излечивать безнадежных, хоть и не бросал их на поле боя. Что-то здесь было неладно и если в случае с девчонкой, которую тот хотел защитить все было понятно, у Френка всегда лицо мягчеет, когда речь заходит о женщинах и детях, то сейчас. «Он тебя насиловал?»       Мэттью склоняет голову вправо, дергая уголком губ, будто прочел средненький анекдот. Мигрень вворачивалась ему в голову еще с самого пробуждения, но медленно, терпимо, сейчас набирая обороты. Он молчит уже с минуту, будто забыл вопрос, на котором еще держит кончики пальцев, и она легко касается предплечья. Недовольный Мердок поджимет губы, отсаживаясь от нее чуть дальше, подтягивая под себя ноги — вот же пристала. — Нет, — сидеть и объяснять ей ту, или другую, или следующую ситуацию не хочется, а просто «да» звучать будет неправильно. «Ты можешь сказать мне, Мэтт», — настаивает она. — Френк не делает ничего, что бы мне навредило, — осторожничает, ибо Мердока напрягает ее фраза. Какое ей дело? Она разве не знакомая Френка? Звучит, будто она работала или работает где-то в органах. Он ничего о ней не знает, он слишком давно не общался с людьми, чтобы быть откровенным. «Значит да.» «Он связывал тебя?» «Когда опасность минует, думаешь, он тебя отпустит?» — Мэтт не особо хотел это читать, но отвечать он хотел и того меньше. — Если вы не понимаете слова «нет», о Френке это ничего не говорит, — он чувствует, как она пододвигается ближе и ему это не нравится, адвокат загоняет себя в угол, чувствуя как стреляет в висках пульсирующей болью.       Он даже Френку не верит, что тот останется после всего рядом с калекой, что его интерес не закончится с бесконечными погонями и побегами, что он откажется от убийств, но этой женщине хочется сказать, что Френк его не оставит. Как бы бесполезен он не был. Как бы там ни было, крупицы рассудка говорят, что она пытается Касла обвинить. Ха, пытаться задержать Карателя по обвинению в сексуальном насилии будет самым веселым делом за этот век, должно быть. Он бы посмеялся, если бы не адская боль в голове. — Оставьте меня в покое.       Дина рассматривает некоторое время мужчину, сидящего в закрытой позе, но тот ни шелохнется, будто заперся где-то глубоко в себе, а вскоре и вовсе закрыл глаза.

***

— Он спал сидя! — воскликнула она в сердцах. — Он медитировал, — парировал он. — Почти десять часов! И пнул меня до стенки за то, что я укрыла его пледом! — кричит она, хватаясь за печень, наглядно демонстрируя куда ее пнули. — Колючим! — Френк тоже демонстрирует, чуть не тыкая ей этим пледом в лицо, будто это веская причина. Плед как плед! — Я тебя предупреждал. Откуда он должен был понять что это, ты его разбудила. — Так он же не спал! — она совсем выходит из себя. — Он слепой! А после ты огрела парня с перененсенным сотрясением по голове горшком, гениально, — ирония в его голосе переливается всеми цветами, будто он не знает о чем спор, ибо априори виновата она. — И он разбился! — всплеснула она руками, хотя то, что он не должен был разбиваться, имея достаточно толстые стенки ничего хорошего о ней не говорит… — Какая разница, он был тяжелым! И хватит орать, ты его пугаешь, — он вроде и не переходил на крики, но все равно сбавляет в голосе, присаживаясь недалеко с вцепившимся в один из керамических осколков побольше Мердоком. — Он глухой! — она тоже уставилась на бледного парня, который будто пытается прислушаться к чему-то и никак не может услышать, но будто уверен, что сейчас где-то рванет и потому крутит туда сюда головой, ошалело таращась карими глазенками в пустоту. — От тебя воняет раздражением, лучше иди проветри комнаты… — Френк оперативно уворачивается от удара осколком, метившим ему куда-то в глаз, перехватывает запястья и локтем придавливает к спинке многострадального дивана, пока тот не успокоится, а Мадани не торопилась уйти и послушно проветривать, наблюдая с крайним недоумением за происходящими игрищами. — Ты разбила о его голову горшок, чего ты ожидала? — Касл отвечает на немой вопрос спокойно, будто о погоде или работе разговор. К нему внимательно принюхиваются и на лице слепца мелькает узнавание. — Френк? Привет, — голос адвоката неожиданно поласковел, он без боя отдал свое импровизированное оружие, и его самого тоже перестали держать. Он повел оцарапанными пальцами по лбу, зарываясь в пушистость на висках, тепло принимая приветственный поцелуй.       От Френка всегда несло оружием и металлом, казалось сам Френк им пах, а еще опасностью, напряжением и немного ежевикой в выпечке, но кровью сегодня не несет. Боли его присутсвие не умаляет, но можно хоть отвлечься и не усугубить. Касл осторожно касается дурной головы, находя внушительную шишку, благо не обнаруживая никаких порезов. Он оборачивает кусок первого попавшегося в морозилке фарша в полотенце, осторожно прикладывает к вихрастой голове, целуя поочередно все порезы на пальцах трепетно, что Дина все же решила пойти пооткрывать окна.       Как же должно быть удивительно заходить во временное убежище и слышать звуки разлетающейся напольной вазы. Хорошо хоть успел прийти, пока они тут друг другу глотки не перерезали. Он гладит его по подбородку и стучит пальцем по ключице: «ты так и сидел все это время?» — и Мэттью кривит губы, ответ очевиден, но. Это значит он не ел, не пил и не справлял нужды эти десять часов, и Френк не знает: ему восхищаться этим умением или прописать тычок под ребра? Не особо больно, но Мэтту категорически не нравится. Он вообще часто отказывался от еды, иногда вообще без причин воротя нос. Френк пробовал заказывать из ресторанов, готовил сам, менял продукты, пробовал искать какие-нибудь интересные рецепты, после нескольких отказов у них выросли до небывалых количеств запасы приправы. Мэтт на это делал такое выражение лица, которое Касл хоть убейте не понимал, но с каждой новой попыткой тот сдавался и ел, так что миссия была выполнена. Большего не требовалось. — Ладно, — он несет его в уборную, после похозяйски шарится в чужом холодильнике, греет еду и ест вместе с ним в обнимку, с одной глубокой чаши, одной вилкой. Они не говорят, действуют мирно и слаженно, и Мадани решает, что это хороший момент. — Он нервный, — начинает она издалека. — За ним охотится пол преступного мира. К слову, эти бессмертные — такая морока, — Френк морщится, а специальный агент зарекается поговорить о позавчерашних взрывах позже. — И закрытый. — Ага, — спокойно соглашается он, продолжая пережевывать кусок мяса. — Ты его… насилуешь? — слова не лезли из глотки, да и ощущает она себя глуповато после их милований и идилии, но и осведомиться она считает себя обязанной. Он ловит ее взгляд на полном серьезе, и на секунду Мадани кажется, что она видит нечто такое… Личное, осознанное. — Да, — сухой ответ без какой-либо окраски. — Френк… — она не понимает. — Он мой, Мадани. Это все, что тебе нужно знать, — кто бы мог подумать, никаких объяснений! — О нет, это не все, тебе все еще нужно ответить на вопрос, какого хрена? — А вопросов к убийствам у нее нет? — вдруг вклинился Мэтт. То ли ему по голове так прилетело, то ли отсиживая Каслу бедра он чувствует себя таким защищенным, что выдает следующее с ехидненькой лыбой: — Или ее интересуют исключитально половые акты? Мне кажется, ты забыл сказать, что женат повторно, Френк.       Какие вообще могут быть вопросы к убийствам, ведь он не гражданских отстреливает, а преступников — он пожимает плечами, а на последнее смеется. Дина открыла рот, чтобы что-то ответить, но так и ничего не сказала. Френк знает правду: тот внезапно веселеет как только мигрень улетучится в неизвестном направлении, а тупая боль от удара не сравнится с тем, как голову разрывает от вечных болей, что метафорически разрывают его на части, словно десятибальные землетрясения, но проходят бесследно. Он знает, а потому целует открытую шею, а Мэттью откидывает голову на его плечо, открывая какой ему захочется доступ, совершенно не походя на того замкнутого парня, которого Френк сюда принес.       И если глухо-немой адвокат ей от части понятен сейчас, то Касл в мгновение просто выкинул ее существование из головы, распаляясь в поцелуях до страсти, до стонов и весьма прозрачных ерзаний. Мэттью весьма ловко поворачивается к нему лицом, крепко сжимая бедрами его, толкая на спинку стула и сам впиваясь аккурат над ключицей, с очевидным намерением оставить засос. Его губы алеют от количества поцелуев, оставленных на грубой коже, пока руки с энтузиазмом и ощутимым наслаждением от «созерцания» разминают крепкие грудные мышцы через черный пуловер, с каким-то трепетом оглаживают размах ключиц и широкие плечи. Он стонет в рот Френка, когда тот крепко сжимает ягодицы, сладко выгибается навстречу.       Дина сидит тихо, чуть дыша, ей нравится вид. И теперь она знает, что все ее ужасные фантазии при большей реалистичности просто становятся эротическими. Специальный агент Мадани закидывает ногу на ногу, понимая, что тихому адвокату нравится, что Френк крупнее него, может ему и нравится пожестче, ну а Френк всегда был странным. Грубый, если вывести его из себя, он может походить на гориллу, быть резок, но он не переходит черты, или ей нравится так думать, чего она всегда боялась: быть предвзятой, принимать желаемое за действительное. Однако факты не врут: дети, подростки и женщины тянулись к Каслу, несмотря на грозный вид, повадки и бандитскую рожу, испытывая к нему ласковую семейную привязанность. Мадани же не совсем к ним относилась или не хотела к ним относиться.       А эти двое уже во всю целовались и ласкались, задирая одежду, постанывая и явно не собираясь… Они внезапно обоюдно остановились, явно нехотя, и синхронно оборачиваясь к Дине. — Думаешь, ей хватит? — адвокат прижимается чуть ближе, как бы в защитном жесте. — Это итак слишком много, — уверяюще шепчет Каратель, чуть кивая и поглаживая по спине. — А может?.. — она прикусила язык, слегка жалея о своем порыве. — Ты слышал? Она хочет посмотреть, — он усмехается, шепча это и кусая мочку уха, но сопровождает поясняюшими касаниями. — О да, конечно слышал, я ведь не глухой, — улыбка на устах Мердока всегда выглядит слегка злой или зловещей, но обезоруживающе беззащитный взгляд, игривые касания по пояснице и тон голоса могут смягчить что угодно. — Даже не знаю, Френки, она разбила о мою голову… Что это было кстати? Какой-то тупой тяжелый предмет. — Я приношу свои извинения, — прошептала она, сама не ожидая от себя такого. — Она извиняется, — он целует его под уголком подбородка, передавая жестами, и Мэттью задумывается, машинально поглаживая мощное основание шеи и это уже не выглядит как тупая бредовая шутка. Френк знает куда смотреть, он чувствует это колебание между «да» и «нет» и привычно не вмешивается, хотя хочется сказать «нет», со всей дури прижать его к себе и унести… скажем, в ваную, и хорошенько повозить его по плитке лопатками, отбив всю поясницу и желание каких-либо зрителей.       Мэтт чудовищно мило прячет лицо у него в шее, обнимая теснее, и что-то у Френка в груди заурчало и треснуло. Надорвалось. Он уносит слепого глухого, роняя его на кровать, наслаждаясь превосходной смущенностью. Они взяли в край нежный тон в этот раз, и Мэттью ни разу не возразил, не попробуя сменить на более агрессивный или жесткий, дурея от ласк.