Поговорим под водой

— Ты охренел! — Френк орет, преследуя слепца со своим ремнем в руках. — Подожди, это не совсем так! — и тот ловко перемахивает через знакомый столик и диван. Задерживается на доли секунд, но Френк знает, он хватает его поверх дивана за горло, дергает его пару раз. — Френк, подожди, это ведь просто шутка, — задушенно сипит Мэтт, вцепившись в спинку дивана, не в чужую руку, ибо душить его будут вряд ли, а схватить поудобнее могут, но ему без жалости прилетает ремнем по заду. — Стоять! — и это Мадани в десяти шагах с пистолетом. Ясно дело она целится в руки или ноги, но Касла больше волнует, что она промажет и Мердок может получить новый урон, и он разжимает руку, а Мэтт падает на пол, отползая к стенке. — Ты не понимаешь… — он медленно к ней повернулся, а она сделала шаг назад. — Я вышла за продуктами, черт бы вас побрал! Какого хрена? — А я на десять минут залез в ванную, — Френк угрюмо сложил на груди руки. — И? — Выхожу, а он сидит, болтает ногами… в окне. И комментирует, что такие ветра обычно на последних этажах высоток. — Господи… — она опускает оружие. — Не поминай всуе и не вмешивайся, — это он набрался от Мердока, не иначе. — Френк? — тем временем Мэтт начал пытаться на ощупь понять где он сел и куда делся его нянь. Опираясь на диван, он встал на ноги, куда-то идя, пока искомое его само не настигло, обнимая. — Прости. Честно, это была шутка, не больше. Я помню… — Нихера ты не помнишь, — он закидывает его на плечо, унося в комнату. Ручки от окон снова спрятаны, никакого сквозняка.       Спрятав в кобуру пистолет, Дина села на диван, думая какого, все-таки, черта у нее перед носом разворачивается. Сначала слышны были только шлепки: жесткие, громкие, быстрые — болеть должно адски. Через минуты две методичных ударов к ним прибавились подвывания, вскоре сменившиеся отчаянными криками — вот тогда все и стихло.       Пальцы невесомо проходятся по отлупленным половинкам, по алой кожей которых потихоньку расцветают многочисленные гематомы и Мэтт ерзает на его коленях. Френк знает, что тот бесстыже возбудился, но не спешит помогать с этим справляться. Слепой с опаской пробует подняться, недоверчиво покидая належанное место, но нет, его не удерживают, не стегают ремнем больше, все закончилось. Он осторожно опускается на колени, выгибается, чтобы не дай боже коснуться чего-нибудь горящей кожей. Обхватывает себя ладонью и глухо стонет так, как будто очень редко к себе прикасается. Сублимирует. Сублимировал, когда мог, а теперь отрывается за годы с ним. Френк наблюдает, как тот, чтобы быть потише, прикусывает джинсы на внутренней стороне его бедра, и его чуть не одергивает от воспоминаний, как Руссо всаживал туда шприц. Мутный взгляд мимо как-то проникновенно задевает его за живое, но нет, он не мог догадаться. Мэтт ведь не телепат, просто почувствовал всплеск стресса в его организме. Слепца наконец мучительно выгибает, он устало опирается щекой о колено, на шаг ближе к вопросу почему у них всегда было туго с оральными ласками.

***

      Он до сих пор шипит, когда Френк усаживает его к себе на бедра, собираясь завтракать вместе, но никуда не дергается, сидит. Тот напряжен и несет от него смертью и гарью. Мадани могла бы переселиться, уехать на Мальдивы, Карибское море, в Париж в конце концов, куда угодно, но она осталась здесь, ночуя на диване. — Сегодня я покончил с Рукой, — вдруг невзначай роняет он.       А ведь Мэтт по возвращению ревностно расталкивал ее от него, сам удивительно ловко зашивая несколько порезов, умело обрабатывая раны и проверяя на переломы. Оперативность его действий повергала ее в удивление, но и увеличивало понимание, что потихоньку зрело в ней с каждым днем. — Что? — На улицах почти безопасно, — вновь говорит он, и она поняла. А Дина знала, что он не отпустит слепого адвоката от себя, видит как Касл сидит и думает когда рассказать. Мэттью, возможно, даже понимает это, чувствует, только не спрашивает. Как всегда. — И что ты планируешь делать? — Отвезти его в контору в конце рабочего дня, — выдал он, немного подумав. Она качает головой. — А сам? — Организация мутная, если кто-то выжил, он ведь… если прогонит, буду караулить издалека еще пару недель. К тому же это не конец плана, Микро нужно не меньше недели, — снова он заводит шарманку об этом их секретном плане. Мадани хотела бы знать, чем там занимается Либерман в свой отпуск, Сара лишь знает, что тот запирается в своем кабинете на время чуть меньшее, чем в рабочие дни, без выходных, ревностно охраняя свои тайны, а потому рассказать большего не могла.       Мадани знает, Френк бегал эти полтора месяца как псих, как обезьянка с гранатами: не зализывал до конца раны, не отлеживается ни дня после вылазки, последний раз пропав на двое суток — он пролил столько крови, подорвал пару зданий, сам раскопал в них «выживших» и похоронил их так, чтобы даже при желании погребать должным образом этот мусор, воссоединить все остатки, особенно наскрести хоть немного мозгов, было невозможно, как и понять кто собственно сдох, и заметал только те следы, которые могут выдать расположение его слепого сокровища. Потому всем абсолютно прозрачно понятно, что работал Каратель, ибо орудовал он даже днем пару раз, даже при полиции, не стесняющейся в него стрелять.       Все думают, что он спятил, а он не возражает, демонстративно нося шлем с рожками Сорвиголовы, мол крышу у меня сорвало, правда выколупав из него эти красные стекляшки, ибо слепому обзор был не нужен, а Френку очень даже. К слову, неплохая штука, спасала его черепушку пару раз от пуль.       Но людям невдомек, что война окончена, их никто не предупредил, а вся Адская Кухня трясется в страхе, особенно преступная ее часть, однако Френка это не трогает, никогда не волновало, ибо вся его жизнь — территория войны, разве может быть иначе?       Они сидят, буднично говорят на незнакомом Мадани языке, обмениваясь поцелуями, как слащавые подростки. В конце концов прикосновения и запахи — единственное, что есть у оглохшего слепого. Они вместе выбирали Френку дезодорант, шампунь и прочее, весь гардероб будто остался тем же, только с тканями покачественней, приятнее. Они любили просто полежать пару часов, обнимаясь и о чем-то перешептываясь       Когда Френка нет, Мердок выглядит отстраненным и не горит желанием говорить, будто это причиняет ему дискомфорт, будто он разучился говорить с людьми. Касл приучил его к своим рукам, думалось ей, чтобы без него жизнь показалась невозможной, а это крепче, чем цепь, чем трос, чем любая попытка связать физически. И оба точно знают об этом.

***

— Привет, Карен. Фогги еще не ушел? — они столкнулись нос к носу на выходе.       Мэттью был как новенький: Френк привез его домой, переодел, вручил палку с очками, которые ему действительно теперь нужны, и они прошлись таким знакомым маршрутом пешком, тот был словно из прошлой жизни, но выверен и еще не стерт до шага. Френк так незнакомо вежливо вел его под руку… — Мэтт?! — она таращит на него свои большие глаза, нешуточно крепко для хрупкой женщины сгребает в объятия. — О боже… да, он еще здесь. Как ты? Все кончено? — Прости, я… я не слышу, Карен, — Мердок так знакомо виновато улыбается. Будто все в порядке. И она замечает Касла, стоящего чуть в стороне. Она знала, но то самое: «ему лучше, » — вселяло в нее надежду. — Руки больше нет, остальное не для разговора на пороге, верно? — он отвечает за Мэтта, кладя руку ему на плечо. Пейдж этот простой жест не нравится, но она пропускает их внутрь.       Мэтт подошел к своему столу, проводя пальцами по чистой и пустой столешнице. Наблюдая из соседней комнаты, Фогги занемел, смотря на них, только отмер и подбежал, обнимая, хлопая друга по спине, не замечая внимательного опасного взгляда, которым его одарил Френк. Зато его хорошо считала Карен. Мэтт улыбается счастливо на все расспросы, тоже обнимаясь. — Тебе придется все это распечатать на брайля, ты не представляешь, как я соскучился по этому принтеру, — он просто смеется, стоя с опорой на трость, а не стоя с тростью. Касл сидит на диванчике молча, а Нельсон боялся его еще когда тот лежал в больничной койке, прикованный по рукам и ногам. Он конечно благодарен за неоценимую помощь другу, однако… — Френк, — Карен смотрит то на одного, то на другого этим своим поистине женским взглядом, заставляя Карателя закатить глаза. А затем не выдержать и подойти приобнять, как бы отбирая Мэтта, помогая стоять, и вгоняя бледного Фогги в полный культурный шок. Особенно когда Мэттью, чуть рдея, благодарит его поцелуем в щеку, невинным, милым и до ужаса красноречивым.       Оба считали, что скрываться более чем бесполезно. Карен внимательнее Мадани, но и импульсивнее тоже, удивительно четко попадая в ее мысль: «неужели Френк принуждает глухого калеку?» — а Мэтт о таком бреде не задумывался, невольно абстрагируясь от реальности. В его мире существуют лишь немногочисленные факты и много так необходимой нежности. — И все эти зверские убийства… — Другого пути не было. Я не мог прятать его по бункерам годами, — Мэтт, чувствующий его пульс, без малейшего понятия о теме разговора, отозвался незамедлительно: — Последние слова — ложь, — с усмешкой, будто нарочито позитивный. Выглядит как картонная вырезка в полный рост: вроде все ровно такое же, но точно ненастоящее. — Ну я-то может и мог бы… — Так, заткнись, — нервно прерывает Нельсон, дивясь своей храбрости. Он хотел бы поставить мир на паузу, переварить эту мысль, голос его от ужаса дрогнул и сменил ноту. Ну бред же, все бред! На Мэттью падало здание, он оставался «мертв» несколько месяцев, а после явился как ни в чем не бывало, выполняя свое обещание: живой, даже целый — но теперь. — Я попал на страницы плохонького комиксного издания, Фогг, — Мэтт кривит губы, чувствуя, как напряжение в комнате растет. Напряжение, длившееся последние недели. Страхи, взращенные пустотой, часами одиночества, готовы расцвести в полной красе, он даже не может услышать своих друзей, он не чувствует себя в состоянии их успокоить, и только крепкая рука, мягко гладящая несмотря ни на что, дает удержаться, когда мир по ощущениям уже несколько раз поменял свой верх и низ. — Но со мной все хорошо, — заканчивает он как ни в чем не бывало. Совершенно искусственно. — Ты оглох! — Фогги хватает его за плечо, тряся, только тушуется, натыкаясь глазами на Касла.       Мэтт внимательно принюхивается, пытаясь понять ход разговора, но Френк берется пояснять, что его считают лишним, ибо его наличие реально тормозит разговор. Точнее по формулировке непонятно кто именно считает Карателя неуместным, и озвучивает он это как: «кажется, я здесь лишний, » — чтобы выглядело как беседа группы людей. Юристы и убийца, превосходный диалог, только в этот раз у них нет рьяного желания его защищать и оправдывать. — Ты многое сделал за последние месяцы, — Мэтт вздохнул, начиная и не зная радоваться ли, что речь не о его ночных перебежках. А впрочем, они в прошлом. — Эта борьба должна была быть моей, — он качает головой, отказываясь присесть, хотя Френк тонко почувствовал нарастание очередной мигрени. — Проводя дни в медитации я так и не нашел ни одного варианта, где смог бы победить. Даже ступая за тобой след в след… кого я обманываю. Если тебе здесь не место, я не знаю куда податься мне.       Времени был вагон, мыслей — маленькая тележка, и это удручало. Он погружался в глубины отчаяния, каждый раз, узнавая подробности или будучи в неведении.       Касл приподнял его за подбородок, потрепал по волосам, настойчиво потянув за нос — что-то вроде: «разнылся тут, я рядом, не задирай нос, это моя работа тоже, и была таковой изначально, » — хотя сказать точно при такой беглой формулировке нельзя, Мэтт опирается на память разговоров в более спокойной обстановке. Неужели наличие вокруг людей уже считается неспокойным для него? — Я знаю, — но медленно качает головой, а в голове будто перекатывается огромный шар из чугуна. — Кажется, мне все же нужно сесть…       И его опускают на диванчик, садятся рядом, бедро к бедру. Молчавшие Фогги и Карен остались безмолвны, немного недоуменно наблюдая это их золотое взаимопонимание. Она думала, что поторопилась с выводами, он думал, что совсем запутался, учитывая что в отличии от Пейдж он никогда не был близко знаком с Френком, им обоим надо подумать.       А Каратель ласково целует Сорвиголову в лоб, берет его ладони в руки, позволяет положить гудящую голову на плечо. Черные и белые полосы вечно сменяют друг друга — Френк куда лучше приспособился жить в дотлевшем мире, где нет ничего чистого, ничего абсолютного, ничего цветного, только кровь. И он в глубине души чертовски рад был переключиться, посадить некто на алтарь его разбитого мира. — Еще не все закончено, — вдруг делится Касл. Если Мэтт с какой-то невероятной скоростью менял свое расположение духа от фразы к фразе, то Френк, помягчев, не менял тона. — После я уйду, но до того он должен слышать, а не гадать у кого что на лице написано по запахам. — Френк я не это имела ввиду и ты не представляешь как я благодарна, просто, — она замолкла, не находя «безопасных» слов. — Это очень спорный момент, — закончил за нее Нельсон, проявляя обходительность. — Френки? — явно не способный сейчас к анализу, Мэтт не имеет понятия что у них там спорное, ему нужен якорь. — Болит? — он прижимает три пальца к шее, спрашивая. — Это из коротких вспышек, уже отпускает, мне нужна минута, — уверяет он и протягивает руки, обвивая родную уже шею, потому что чувствует нужду в том, чтобы ткнуться туда носом. — Ты говоришь, что есть вариант возвращения слуха? — эта мысль показалась Фогги приоритетной. — И чувство равновесия, — Френк серьезно кивнул. — Шансов мало, но для Красного это будет безопасно. По большей части. Глупо будет не попробовать. — Есть какие-то проблемы? — Карен тоже выделила важное, будто эти двое что-то для протокола собирают. Ну что ж, и в эти игры можно и сыграть. — Есть трудности, — как-то по-мэттовски уклончиво сказал он. — Передовая медицина не вопрос одних денег, это вопрос связей. Решаемый, но не в два клика и не так однозначно удачно, — Френк говорит словами Микро, которыми тот пояснял Мадани, перенимая какие-то черты Мэттью, от чего этот франкенштейн звучал еще более странно. — А Мэтт, он… — Это сюрприз, — немного излишне резко говорит он, даже Мердок поднял голову с плеча. Благо, уже намного бодрее, видно, и правда отпустило. — Слишком опрометчиво и жестоко давать ненадежную веревку тому, кто стоит на редком выступе отвесной скалы.       А падать было далеко. Он оставляет на лице множество поцелуев, не зная как еще передать, ибо Мэтт глух. Он мог бы прочесть, но Френк не знает как выразить это в слова, как передать его значимость, необходимость, как выразить то, что все что Мердок о себе там придумал — лишь мысль, не разделенная никем, что на самом деле он не обязан быть один за все в ответе. Что все будет хорошо, и Френк сделает для этого все что потребуется. Мэтт чувствует спокойное отчаяние, ведь убедить его непросто, он чувствует боль, что может причинить словом, слышит многие из его чувств в запахах и куда смелее самого Карателя даст им имя. Это противоречивое смешение острой нотки смерти, аромата оружия и невероятной трепетности к нему не выглядят как двойственность, которой страдает Сорвиголова, не выглядят как борьба. И Мэтт верит ему. — Ты убедителен, — отвечает он больше улыбкой.       Френк не всегда различает полутона, он знает, что ему нравится запах Мэтта, но определить по нему он ничего не мог, да и разницы от минуты к минуте не чувствовал. По Мердоку иногда даже не видно, больно ли ему, хотя Касл очень старается определять, ведь он не столь наивен, чтобы верить, что все хорошо, хотя у него и нет выбора. Даже если бы его сердце было аккурат в ладони Карателя, тот бы никогда не распознал его ложь. Мэтт считал, что все так и есть, и очень боялся, что тот сожмет ладонь, намеренно или случайно, а он будет еще жив. — Все в порядке, — обводит линию роста волос, не гнушаясь насладиться кучерявой и такой мягкой бородой. Он слеп и глух, и Френк всегда позволял ему касаться чего тот захочет, в любой момент и как захочется, а потому все касания были такими до боли интимными, даже оставаясь при этом на грани приличия.       Мэтт не по своей воле посветил Фогги в его ночную жизнь, его маску Сорвиголовы, а потому что тот его спалил. Он знал: его друг куда правильнее него, куда мягче и настолько же добрее, а Мэттью так не мог. И не мог обеспечить ему спокойствие, беспечно кидаясь в пекло и только теперь понимая сколь много в нем было лицемерия считать, что все под контролем. А теперь… поздно метаться уже, он промотал доверие, здоровье, шанс просто жить.       Фогги нужно было больше слов, чтобы понять. Ему нужна как минимум одна из их перепалок, дискуссия, и Мэтт бы все объяснил как всегда доходчиво. Карен пыталась, но она и сама всего не знает, а это все просто фарс! Чудовищный и страшный. О таком не спрашивают по переписке, такое не говорят в тишине. А еще присутствие Касла напрягало сейчас даже ее, ведь люди такие хрупкие.       Френк касается виска двумя пальцами: «два часа», — а после задумывается и гладит по волосам. Он обязательно позаботится о нем, что бы тот ни напридумывал, но сейчас встает с места. Мэтт все понимает. Тот уходит-возвращается, это ведь такой привычный сценарий, в этот раз даже с четкими временными границами — все чудесно.       Человек-армия, человек-война, он уходит и Пейдж с Нельсоном принимаются обсуждать, что бы ему напечатать первым, расспрашивая обо всем подряд, будто воздуха в помещении стало больше. Мэттью рассказывает им все о Руке, рассказывает о Дени, от котого избавилась Правая Рука, о войне которую защитники вели с Левой, о том, чего раньше не говорил. Рассказывает обо всем невероятном и неведомом, что эти Руки могли, чего хотели и что делали, во что сложно поверить, но что объясняет все происходившее. — Это страшно — драться с тем, чьего пульса ты не слышишь. Это как если та табуретка вдруг бесшумно трансформируется в мужика с мечами, а ты стоишь с завязанными глазами, ты слеп. И я… ничего не мог поделать, я убивал их: сворачивал шеи, позволял сорваться в пропасть. Стик умер в этой борьбе, хотя вел ее черт знает сколько лет, Электра… покинула меня дважды, а я не мог ничего, кроме как держать ее в руках в последний раз. — Господи, — Карен незаметно собрала влагу с глаз, как бы потирая веки. Улыбка на лице адвоката застыла и стала совсем будто гипсовой, хоть и слаживала звуки в слова, временами сбиваясь. Она слышала ком в горле, но он не прекращал говорить, а они с Фогги не решались мешать. — И когда все было кончено вдруг появился снова Фиск, и после победы я вздохнул с облегчением, когда все встало на круги своя. А затем, пару месяцев назад, они пришли снова. Я дробил шейные позвонки, разбивал головы, ломал ребра, а они… они не падали, они дрались, не обронили ни слова, ни крика, ничего, — Мэтт научился честности. Френк вытаскивал из него детали как-то незаметно, ласково. Он умел так или научился, но и Мердок теперь знал что сказать. Факты известны, а значит… нужно просто быть честным. Не нужно страха, не нужно упущений и станет легче. Мэттью так искренне и так подробно как Френку даже в исповедях святому отцу рассказать обо всем бы не смог. Касл слушал его часами, а потом часами рассказывал что угодно, если Мэтту этого хотелось, если ему было нужно. И сейчас Мэттью просто вкратце описывал ситуацию, им итак будет тяжело. — Но я так не мог. Плохо помню, как все случилось, боль в голове была будто за толщей воды, но я не мог подняться. Меня куда-то несли и там выковыряли пару костей из моего уха, да. А после отделали так, что в какой-то момент я не слышал своих криков, — он растянул эту фальш по лицу шире, и слеза все же сорвалась с ресниц Пейдж. Фогги держался пока, но был близок к тому же. — А после были пытки. Часами. Я знал только что они хотят знать кто вместе со мной развалил Левую из Рук, и что это уже не некто с мечами неизвестного возраста, а просто люди с пушками. Я определенно потерял всякий контроль и уже не думал, что покину это место живым, но мне повезло. Оказывается мое бренное тело отвезли к якудза аккурат когда кто-то из органов заказал их Френку. Фбр и Каратель в сотрудничестве, и такое бывает в этом мире, хах… — голос его откровенно дрожал, сам Мэтт неловко перебирал свои пальцы, чуть не одернув их, когда Карен положила свою ладонь на его. Фогги тоже присел рядом, осторожно сжимая его плечо. Они пахнут знакомо, как и вся конторка, веет старыми временами. Как хорошо было бы их вернуть. — Не знаю как я его узнал, но он отвез меня к медикам. Ничего не помню кроме того, что просил его остаться. Так тихо. Впервые за двадцать с лишним лет стало так тихо. Многое после я узнал с его слов, лучше сказать жестов, но пульс ведь не соврет, — за эту мысль он зацепился. — Френк не умеет врать, его очень просто считывать, это забавно как он чертыхался первое время, все равно не пытаясь мешать мне. Кто бы мог подумать, я не слышу его сердца, только на ощупь, но этого достаточно. Пытался его научить, но как-то не задалось, — он пожал плечами, мол, если Френку опираться только на пульс, то между утверждениями «я Мэттью Майкл Мердок с юридическим образованием» и «я единорог с розовой гривой, которому суждено уничтожить мир» не было совершенно никакой разницы.       «Между вами нечто есть? Или он?..» — оба не знали как написать этот вопрос, а потому Мэтт мог прочесть именно то, что у них вышло. — Френк мне нравится, — нравится, как он пахнет, как он нежен, как заботлив, нравятся его руки, его сила нравилась с того дня, когда тот пустил ему пулю в лоб, его характер, местами особенно, а местами до зачесавшихся кулаков. Нравится, что он придает значение, что пытается понять. И если методы которыми он защищает город пришлось принять, скрипя зубами от беспомощности, то остальное. — Есть вещи, которые раздражают, мы оба уперты как бараны и со стороны наверное иногда смешно, но. Все эти жестокие расправы лишь от того, что мы не придумали, как их убить, как их обезвредить иначе. А с тем, что многих из Руки нельзя оставлять живыми приходится смириться. Они не должны подняться снова.       Фогги быстро пишет на бумаге, Мэтту сложно понять с первого раза: «с чем еще пришлось смириться?» Пытается подловить? Разоблачить Карателя? Ну уж нет, хватит с Мэтта этого. — Со своей несамостоятельностью, — он больше не улыбается. — С тем, что я уже никому не помогу. Ничего не услышу. Мне будто снова стало девять, только тогда обо мне так не заботились.       От него ожидали не такого ответа, но слова так и слетали с языка. Он говорил, но будто был с собой наедине и лишь руки его друзей напоминают ему, что разговор идет не со стенкой. — Не возьмусь утверждать, что Френк хороший человек, но он таков со мной и это бесценно для меня. И… он меня привлекает. Возможно я недостаточно хорошо помню его голос, ничего не знаю об оттенке его глаз, но я не собираюсь оправдываться, — он заканчивает почти шепотом, стесняясь даже того, что покраснел. А ведь он католик и это вроде как грех. Но ему плевать, и если он и вынес что-нибудь из этой ситуации помимо новых шрамов, так это то что мир — хаос, и даже если его кто-то создал… этот кто-то явно не имеет какой-то логики или интереса к своему творению и отдельным индивидуумам в частности.       Они больше не говорили о Френке, обсуждая дела конторы, контракты, всякие смешные случаи. Фогги расписывает очередную веселую историю, из таких, какие Мэтту когда-то нравились и какие они подряд обсуждали, замечая, что он стал каким-то… отрешенным и беспокойным. В миг, без причины. — Прошло два часа, — удивленная своей находке Карен смотрит на часы. — Даже больше минут на пятнадцать. — И? — Френк делал жест, — она показала, прижимая у своему виску указательный и средний. — Может он значил «два часа»? — И Мэтт его ждет? — Выглядит растерянным, — она проводит рукой по волосам. Они говорили долго, так что тот уже не стремился прочь от незнакомых касаний, как зверек, ставший ручным.       А Мэттью нравились тактильные ощущения, ему действительно нужно больше общения и действительно… в глазах Карен, при их знакомстве и позже, Мэтт Мердок был обычным слепым парнем, было в этом нечто трогательное, а теперь он был и по настоящему слепым, и глухим, и ей от чего-то настойчиво хотелось его затискать.       Она долго сдерживалась, ибо как-то нелепо это все, он ведь взрослый человек противоположного пола, но когда она увидела как мягко Френк с ним обращался в ней нечто щелкнуло. Сейчас, откинув сомнения и страхи, она понимала что это более чем мило для двух накаченных мужиков, у которых вместо хобби спасение мирных граждан от преступности.       В общем, Пейдж весь разговор потихоньку подбиралась ближе, касаясь то тут, то сям, чтобы сейчас обнять и тискать излишне задумавшегося Мэтта: она гладила его по широким плечам, по спине и волосам. Так, невзначай, чтобы не вспугнуть. Тот в некотором шоке все же оказался, зато теперь точно не думал о том, что его могут бросить. Фогги было хотел пошутить и даже начал, но зачеркнул все. — Карен, что ты делаешь, — она щекотала, а он фырчаще хихикал.       Блондинка, она шуча ущипнула его за зад, заставив резко засмущаться, отодвигая от себя за плечи. Карен ужасно невовремя замечает взгляд Нельсона, а Мэтт чувствует потоки воздуха, смену движения масс и увеличение влажности. А еще комнату обволакивает аромат роз. Сладкий, легкий, но настойчивый. Цветов много. Френк, когда его наконец замечают, оттряхивает уже сложенный зонт от капель, прежде чем оставить его у стены. Пейдж не слышала скрипа двери. Она чуть бледнеет, сама отодвигаясь от взъерошенного Мердока, но Касл не реагирует на увиденное, он привычно приветствует его и вручает цветы. Мэтт касается бутонов, щупает некоторые цветы. Лепестки нежные, свежие, весьма приятны, как и запах.       «Это первая попытка. Я не знаю какие тебе нравятся и почти уверен, что ты тоже об этом не думал, » — стоило только закончиться жестам и ему прилетает по лицу этим букетом. Только лепестками да крафтовой бумагой, впрочем шипы у них все равно обрезаны, чтобы слепой не напоролся случайно. — Ты опоздал не из-за них, Френк. И принес их не потому что опоздал, — под шок своих друзей и не сменяя хорошего расположения духа отметил Мэттью. — Так почему же ты стоял и ждал за дверью? «Хотел, чтобы ты вспомнил прикосновения женщин,» — снова касания. — Не зли меня, Френки, мне не нужны шутки, — Мэтт буркнул, хватая его за шею.       Тот не мешал, хотя еще немного и Мердок, казалось, начнет его душить обеими. Касл прижимает кулак к его грудине: «честно!» Мэтт хмурится, будто понять не может этого простого жеста. А ведь правда честно. — Я итак помню. И ты помнишь, Френк, ты знаешь, они приятны, — он склоняет голову, легко хлопая его по плечам, и Френк послушно опирается о спинку дивана руками, слоняясь к нему ближе, ибо в этом голосе еще никогда не сквозило столько раздражения и вкрадчивости одновременно за время, пока они вместе. — Только я не понимаю почему сомневаешься ты, хм? Может ты не видишь как я удовлетворен, когда ты внутри? Или я недостаточно громко выражаю свое удовольствие и ты не слышишь меня, а, Френк?       Без единой мысли о друзьях, сидящих буквально на той же мебели, Мэттью утягивает его в весьма властный поцелуй, жестко удерживая за вьющиеся волосы. А он ждет, когда они отрастут сильнее, чтобы их можно было собрать в пучок. Он не видит, но точно знает, что выглядеть будет мило.       Обычно Мердок так возбуждается, что не может уловить насколько сильно учащается дыхание Френка, цепляется только за пульс, за бешенную пляску сердца, которую так болезненно хочется услышать, за частотой и характером жестов. Наверное поэтому он не хочет брать пока инициативу, Френк не любит грубости в постели, но мирится с Мэттом ровно в той степени, в которой может, иногда отчаянно переходя свои границы и наивно пологая, что это близко к границам слепца. Трудно представить, как Мэтт будет ориентироваться, если встанет у руля, а он чувствует, если попросит — Френк согласится без лишней мысли, он многое ему позволяет, даже слишком. — Возвращайся вовремя, — они еще так близко, что ловят потяжелевшее дыхание друг друга губами, что Мэтт задевает их, чуть припухших, языком, когда облизывается. Лица в считанных миллиметрах, потому что Мэтт еще не разрешал ему отстраняться. — Хорошо, — Френк морщит нос и бесшумно смеется, тянясь ко лбу для жеста, и только после получает свободу от хватки в волосах. Даже ладонь на плече, которая до тех пор намекала, что руки лучше держать на диване, наконец ушла, позволяя обнять. Казалось, какая у глухого слепого может быть власть, только он ее все равно имел. Он редко приказывал, да и Френк не всегда был в настроении, но порой они сходились.       Фогги конечно всякое видел, но это. Тем более Мэтт всегда исчезал из виду, даже когда был с Электрой, так что это был один из не более десятка поцелуев, которые он видел с Мердоком, он вообще за ним не замечал пристрастия к мужчинам. Что Нельсон вообще знает о своем друге? Впрочем, Карен выглядит больше смущенной, чем удивленной.       «Ты чертовски мило забываешься. Мне кажется, твой друг больше не заговорит, » — Мэтт дергается как от пощечины, покрываясь пунцовым, красиво оттеняемым цветами. Весь воздух вокруг заволокли чуть смятые розы на его коленях, и он действительно потерялся. Френк остраняется, откровенно любуясь смешением возмущения, возбуждения и осознания своей глупости, мечтая как можно скорее проследить губами за румянцем под ворот строго застегнутой рубашки. Мэтт чувствует. Он бы тоже этого хотел и может даже чуть больше Касла, но только утыкается лицом в ворох алых и бордовых лепестков, чей запах щекочет ему нос. — Оу, — наконец отмирает Карен. — Так, я кажется все поняла и мне нужно извиниться перед тобой, Френк. Я даже не знаю как могла такое подумать… — она с замиранием сердца подумала, что он наверняка не заметил, где Пейдж касалась Мердока, иначе посмотрел бы на нее менее снисходительно-весело. — Я… уже поздно, — находится Мэтт, уже откровенно не следящий за происходящим даже по мере своих возможностей. Френк помогает подняться, притягивая к себе за протянутую к нему руку. — Мы придем завтра. Френк хотел бы подхватить его на руки или унести на плече, но воздержался.