I
17 февраля 2022 г., 20:06
Мы судим сами, судит бог, Потомки наши судят, Какой из тысячи дорог Мы выходили в люди. Варлам Шаламов
Июнь 1938-го года. Главные двери Московского университета на Моховой распахнулись, и улицу наполнили радостные крики, летающие корки синих и красных дипломов и новая надежда на взрослую жизнь. Выйдя за ограду, группа выпускников кафедры общей химии свернула налево и пошла вперёд по улице, чтобы встретить почти пустынную Манежную площадь, наполненную лишь шумным звоном курсировавших трамваев и редких автомобилей. Кричащую ораву радостной молодёжи возглавлял, как настоящий полководец (хотя на полководца он совершенно похож не был), долговязый паренёк двадцати трёх лет с широкой улыбкой до самых его оттопыренных ушей. — Антон! — Дима прорвался через плотную стену выпускников и положил руку на плечо своему товарищу. — Скажи-ка, ты так и не передумал в аспирантуру, а? Всё равно же два года ещё на производстве впереди. А там опять возвращаться, привыкать. Вот надо оно тебе, Антон? — Дима хоть и говорил всё это, но будто бы несерьёзно, да и не пытался особенно переубедить, потому что Шастуна хорошо знал. — Лучше бы на завод: рабочие руки нужны! Большие планы всё-таки. Советский народ грезил третьей пятилеткой, и немалой долей это коснулось будущих и нынешних химиков: нужно было развивать химическую промышленность, а значит — рабочие руки требовались в больших количествах. Этот вопрос волновал близкого друга Антона — Диму Позова. Его отец, заработавший кровью и потом звание ударника, служил сыну верным примером и передал ему часть своего неуёмного энтузиазма, а тот, в свою очередь, агитировал всем и каждому о необходимости идти на производства. Шастун мечтательно поднял голову к чистейшему голубому небу и довольно сощурился от яркого солнца. Погода была чудесная. — Преподавать хочу, Дим, — он улыбнулся, обнял Димку за плечи. Всматривался в строгое усатое лицо на плакате вдали, под которым уже выученные наизусть, как и десятки других, знакомые строчки: «ВПЕРЁД, К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА!». — К тому же слушание с наркомом только через неделю, успею подумать ещё… — он огляделся, вдохнул полной грудью. — Эх, ты только посмотри, какая жизнь бушует кругом! Московские улицы пестрили яркими цветами, особенно тут, в самом центре университетской жизни в разгар окончания экзаменов, да и в центре городской жизни в целом. Антон был счастлив, Антон чувствовал веру внутри себя. Его не пугало даже будущее слушание, к которому он был абсолютно готов. Раз он сумел столько лет отстаивать позицию перед своими товарищами и преподавателями, неужто он не сможет убедить совет наркома? Что-то обдумывать Антон тоже не собирался, потому что в воплощение своих планов верил так же, как партия была уверена в воплощении своих. Амбиции лили через край, а уверенность в большей своей ценности как научного сотрудника и преподавателя, нежели как рабочей единицы, помогала идти вперёд, не оглядываясь. Антон ни в коем случае не считал себя лучше остальных, ведь дедушка Ленин учил совершенно другим вещам. Но вот остальные не понимали стремлений Антона к высшему научному сообществу (а значит, к прослойке интеллигенции), хоть и уважали своих преподавателей и профессоров. — А если не получится? — не унимался Позов, когда они уже подошли к гостинице «Москва» и повернули в сторону Красной площади. — Всё равно же на завод. — Получится! Ну, Поз, ты что, не знаешь меня? — Антон, обнимая Диму, пытался беречь свои и чужие пятки, потому что толпа сместилась и немного разрядилась, уверенно шагая по брусчатке, и теперь Шастун с Позовым шли почти в центре. — И без двух лет примут, вот увидишь! Дима покачал головой, пару раз вздохнул и, на этом окончив, больше не заговаривал. Оживив собой территорию красных стен и растяжек, выпускники двинулись к Покровскому собору. Как они не шикали друг на друга, нарушая чужое спокойствие, тише быть не удавалось, да и никто от них этого не требовал. Разве что прохожие иногда оборачивались на девчачьи визги и цокали языками, но, завидев занятые корочками руки, улыбались и вновь отворачивались. — Слушайте, а надо же отпраздновать как-то?.. — Дима стал тише и надеялся, что его услышит хоть кто-нибудь. — А то это не дело совсем. Что думаете, товарищи? Антон подхватил эту идею мгновенно и не думал о том, что пьянство среди молодёжи не поощрялось. Пропаганда здорового образа жизни в виде агитационных плакатов и листовок висела на каждом углу, в особенности в стенах учебных заведений. Слово «водка» в университете вообще было под запретом. — А что, проставляетесь, Дмитрий Темурыч? На громкое заявление Антона обернулась вся группа, и тот гаденько захихикал, обрадовавшись балагану, который он же организовал. Дима этому обрадовался не шибко, но все достаточно быстро забыли о нём, пытаясь выбрать место: пивная, рюмочная или же домашнее застолье — вдруг у кого-то родители уехали? Поддержали эту идею не все: бравые комсомольцы были категорически против такого времяпрепровождения, поэтому постепенно от группы отстали. Антон шёл чуть ли не спиной, иногда оборачивался, спотыкаясь о брусчатку, и не заметил, как врезался в мужчину. Тот, видимо, тоже вперёд не смотрел, иначе как можно было не увидеть ораву студентов и человека, идущего спиной? — Ох, прошу прощения! — парень обернулся. Врезался он в статного гражданина лет сорока с гладко выбритым лицом и большими глазами. Лицо у него было странное; одежда совсем не походила на советскую, хотя и была весьма проста. Понять, в чём дело, удалось, только когда он заговорил, эмоционально жестикулируя. — Что он говорит? — спросил Позов, вслушиваясь в непонятную ему речь. — Что-то про Америку, кажется, — Антон знал пару слов по-английски, но этого было мало. Да и то одним их этих слов как раз и было слово «Америка». Разве что сказанное с английским акцентом. — Дружище, мы тебя не понимаем! — крикнул ему в лицо Антон и положил руку на плечо. — Что ты хочешь? Тебе куда-то нужно? Стояли они по-свойски. Американец в сером костюме и такой же серой шляпе продолжал что-то особенно чувственно объяснять Шастуну, будто знал его, будто рассказывал ему что-то неимоверно важное. Лицо у него было серьёзное — прямо иностранный дипломат во всей красе. Однако речь его не понял ни Дима, ни Антон, а их товарищи пошли дальше, даже не обратив внимания на произошедший казус. — Слушай, нам идти пора, — Антон кричал чуть ли не по слогам, надеясь, что так русская речь будет понятнее, но это не особенно помогало. — Спроси кого-нибудь ещё тут, ладно? — он покрутил пальцем в воздухе, имея в виду всю Красную площадь. — Бывай, дружище! — Антон похлопал американца по плечу и оставил его позади. Обернулся напоследок пару раз, чтобы увидеть, как мужчина продолжает стоять и смотреть на их удаляющуюся компанию. Антон и Дима нагнали своих одногруппников. Место нашли быстро. На счастье, у одного из выпускников родители действительно уехали не то на дачу, не то за границу или же по делам — уточнять не стали, потому что никому интересно это не было. Самого бородатого и серьёзного на вид — Макара — отправили за водкой. Сначала, как самый смелый, вызвался Шастун, но с него только похохотали и сказали резать хлеб с колбасой. Никакой выпускной не мог обойтись без водки. Обычно выпускные не обходились ещё и без проблем, но этот вопрос решился, когда выбрали место и решили не баламутить покой московских улиц. Квартира была солидная, обхоженная. Несколько комнат с высокими потолками, дорогая мебель и картины с золотыми рамами так и кричали о том, что хозяева здесь обеспеченные. Антон на такое грустно улыбался. Не завидовал, но и спокойно смотреть не мог. Золотые рамы и дорогая мебель ему были чужды, а вот количеству комнат он подивился. Они с мамой жили на окраине, в маленькой однокомнатной квартирке на четвёртом этаже. Майя Олеговна несколько лет откладывала деньги, работая швеёй, и в итоге они вдвоём переехали из Воронежа в Москву, чтобы Антон смог стать большим человеком и выучиться на химика. Жили они скромно, лишних денег не имели, но и не голодали. Мама всё для него делала, и Антон теперь очень хотел как-то ей отплатить за это. Когда полился алкоголь и посыпались первые крошки от скромных закусок, кто-то поставил грампластинку с фокстротом. Помещение наполнили треск и приятная музыка. Дима сидел рядом с Антоном на диване и, устав приставать к заливисто хохочущей Кате, повернулся к Шастуну. — Ни стыда, ни совести, — пробубнил Антон, а Димка только ехидно улыбнулся, развалившись свободнее. — Сам-то хорош, — фыркнул он. — Жениться собираешься? Ира-то ждёт, наверное. — Собираюсь, — уверенно ответил Антон. — Вот как стану преподавателем, так сразу женюсь! Ира Кузнецова была на два года младше него, а училась на биологическом в том же университете. Они познакомились на одном из танцевальных вечеров, когда Ира только-только поступила на первый курс. Солнечная светлая девочка с большими глазами и аккуратно заплетёнными косами, красивой фигуркой и доброй улыбкой. Было в ней что-то ясное, чистое, а её неувядающий оптимизм и любовь ко всему живому рождали в душе чувство праздника. Она была умной, весёлой и всегда первой выступала на общих собраниях. Антону нравилось проводить с Ирой время, а ещё он очень хотел семью, поэтому решил, что на Ире когда-нибудь женится. Пузырь опустошили быстро, а на десять человек все выпили дай бог по две рюмки, поэтому открыли второй. Когда бутерброды закончились, закусывали всем, что нашли нетронутого: засоленными огурцами, помидорами, а чтобы праздник всё же чувствовался, открыли банку кильки. Остальное трогать не стали, чтобы не нужно было много убирать и чтобы не подставить своего товарища. Антон после второй рюмки уже прилично захмелел. Он с глуповатой улыбкой смотрел на людей, с которыми его связывали шесть лет совместной учёбы: все вокруг пили, разговаривали, играли в карты, танцевали и целовались. Ни о чём не думали, даже о будущем. С разыгравшегося праздника Антон с Димой ушли первыми, потому что обоим нужно было на трамвай и по счастливой случайности (они жили близко друг к другу) в одну сторону. Димка выходил на одну остановку раньше Антона. — Когда теперь свидимся, Антон Андреич? — Дима тоже захмелел и говорил медленно, чуть заплетающимся языком, но достаточно разборчиво. — Теперь взрослая жизнь: работа, семья! — Скоро, Дим, очень скоро, — воодушевлённо огласил Антон и похлопал его по коленке. — Ты заходи в гости, не забывай. Моя мама очень любит тебя. — Ты тоже приходи! Бывай! Дима вывалился из дверей и поплёлся неровной походкой к своему дому, а Антон наблюдал за ним, сколько хватило обзора из уезжающего трамвая.***
Мама встретила его охами да ахами. Попричитала с минутку, но скоро успокоилась: радость всё-таки большая. — Ой, Антошка, заживём, — Майя повела его на кухню первым же делом. Рядом с почти двухметровым сыном она выглядела прямо-таки девочкой. — Я суп сварила, будешь? — Буду, мам. Конечно заживём. У преподавателей в университетах жалованье приличное, а как профессором стану — по заграницам тебя повезу! — водка всё ещё играла в дурной голове, но Антон не лукавил. — Ой, — женщина суетилась, гремела посудой и наливала суп, — нужны мне твои заграницы! — она поставила тарелку наваристых щей перед сыном. — Ну как же! Мир посмотреть, — Антон принялся орудовать ложкой, прикусывая чёрным хлебом, и не особенно брезговал говорить с набитым ртом. — В Америку поедем, мам! В Нью-Йорк! Говорят, там дома чуть ли до неба не достают… — Ну, тихо ты! — шикнула Майя Олеговна, — Лучше работай как следует. Чтоб дом был хороший, комнат много, а там и машину, может, купишь… Ирочку возить будешь, — она похозяйничала ещё около плиты и наконец присела напротив, вытирая руки о фартук, — а про Америку это не надо говорить. — Почему же? Чем тебя Америка обидела? Мы вот американца встретили сегодня. Что-то лопотал на своём американском, мы так ничего и не поняли. — Ох, нехорошее время сейчас, Антоша, нехорошее… Ты осторожнее будь. — Мама, ну что ты, ну какое нехорошее время? Женщина наклонилась ниже и проговорила вполголоса: — Сынок, ты не перечь, время сейчас правда нехорошее. Вчера ночью, вот, дядю Жору со второго этажа забрали. Помнишь дядю Жору? — Помню, конечно. А за что забрали? — Ой, не знаю и знать не хочу. Я сегодня с его женой, Евгенией Тарасовной, не здоровалась даже — опасное это дело, — она тяжко вздохнула и головой покачала. — Лица на ней, на бедной, не было совсем. Помочь бы, да только на себя беду не хочется накликать. А они люди-то хорошие, столько лет их знаю. — Видать, не так хорошо ты их знаешь, — Антон суп оприходовал быстро и уже пил чай с сушками, которые мама успела поставить на стол. — Просто так забирать не станут. Значит, было за что. Нас забирать не за что, мы люди порядочные. Майя опять вздохнула и головой покачала: — Нехорошее время, Антошка, нехорошее. Будь осторожнее, не лезь на рожон. Ты всё-таки теперь человек у нас большой, серьёзный. С образованием. — Мама, ну перестань, — юноша смутился и с довольной улыбкой прихлебнул чаю. Антон изо всех сил старался быть человеком порядочным. Чтил прилюдно и внутренне Иосифа Виссарионовича, хорошо учился и посылал открытки с благодарностями. Ходил на заседания в университете (но не состоял в партии — это у него было в планах), улыбался, кричал лозунги, читал Горького и учил Маяковского наизусть. Но вот он шагнул на порог взрослой жизни и теперь порядочным человеком нужно быть по-другому. Он слышал на маленьких кухнях при свете свеч тихий шёпот о том, что кого-то забрали. Видел вечерами во дворах оглядки соседей на чужие окна, которые некогда горели тусклым светом, а днём — чьи-то заплаканные глаза и опущенные в страхе и позоре головы. За последний год свист шин чёрных марусь стал резать слух намного чаще. Одинокие люди просто исчезали, испарялись в небытии, и о них никто не вспоминал, а семьи тех, за кем приезжали, становились безликими тенями, которые не помнили сна и не знали больше покоя. Единственным спасением было прилюдное отречение, но не каждый был готов убить в себе человека, чтобы возродить гордого гражданина. В те моменты, когда хлопала дверь воронка, у каждого неспящего замирало сердце и каждый повторял как молитву «не забирают просто так, забирают за что-то». Количество арестов резко увеличилось, а значит, так называемых «антисоветских элементов» стало больше. Люди перестали доверять и перестали верить. Веру им заменил портрет, гордо носивший звание народного счастья и мировой надежды. Может, и не в каждом сердце был страх, но в каждом горело неотъемлемое желание быть причастным к новому строю и возведению нового будущего, на пороге которого стояла страна. Дух коммунизма пропитал все углы, и нельзя было знать народа более разобщённого и вместе с тем так отчаянно сражающегося за процветание своей общности. В редкие моменты, но всё же в душу Антона прокрадывался страх. Опоясывал сердце так, что вздохнуть было невозможно. Это происходило холодными ночами, когда он, тихонько покинув дом, покуривал в закоулке где-то найденную папироску и ждал человека. Человека можно было ждать полчаса, час, два; человек мог не прийти или прийти ни с чем. Но, когда чёрная шляпа появлялась в свете фонарей, сердце в груди всегда начинало биться чаще, а живот сводило сладкими судорогами предвкушения. Человек становился рядом; они курили с минуту вместе, как закадычные молчаливые друзья или же просто знакомые, затем прощались рукопожатием, и вот маленькая бумажка с адресом (иногда это был адрес и пароль) оказывалась вложена в ладонь, а после минутного запоминания наизусть жестоко порвана на маленькие клочки, чтобы ни одной буквы нельзя было прочесть случайным образом. Везло не всегда. Какие-то встречи были неприятными, даже мерзкими. Некоторые оставляли ни с чем. Часто всё начиналось и заканчивалось просто поцелуями и прикосновениями, и лишь изредка это были горячие, как само солнце, эмоции и ощущения. Приходили такие же молодые люди, как сам Антон, иногда мальчики чуть моложе него. Очень часто это были взрослые мужчины в солидных костюмах с горящими вожделением глазами при виде юношеского тела. Шастуну было страшно с такими отчасти, но в то же время особенно жарко, потому что чувство защищённости, которое Антон дарил людям своим присутствием, посещало наконец и его самого. Это были тихие встречи в обшарпанных квартирах, где слышен каждый шорох. Грязные перины на полу, скрипучие прогнившие половицы, облезлые стены и плотно зашторенные окна. Помимо перины — пара деревянных стульев, стол и иногда шкаф или ещё какая случайная мебель. Редко в этих местах было тепло и уютно. Антона это устраивало, как и тех, с кем он встречался. Комфорт ценился не так сильно, как безопасность. Расходились обычно молча и не просили имён в надежде никогда в жизни больше не встретиться. Антон не состоял в компаниях и образовавшихся клубах, не жаждал большого внимания и многолюдных сборищ. Он знал, что состояние в подобных организациях было незаконным и расценивалось как шпионаж в пользу иностранных разведывательных органов или попытка совершить государственный переворот, а всех участников нарекали сторонниками оппозиции, предателями и арестовывали. Состоять в сторонних организациях — значит стать антисоветским элементом, и Шастун этого совершенно не хотел, но в единичных встречах отказать себе не мог. Тем более отдельных лиц, никак не проявивших себя и не обративших на себя внимание, власти почти невозможно вычислить, если не делать этого целенаправленно. Антон хотел видеть своё времяпрепровождение лишь как мальчишеское баловство и был уверен, что это пройдёт. Что, когда он женится и пойдёт на работу, всё встанет на свои места. Он считал себя добропорядочным гражданином своей страны и всегда находил сотни причин, по которым мог считать себя человеком высоких нравов. Мысли и часовые рассуждения увлекали и успокаивали, поэтому ночи встреч оставались приятно-беззаботными. Они отдавали запахом детства, беспечности, вкусом глупой маленькой шалости, на которую взрослые лишь рукой махнут и улыбнутся. Перерастёт. После — каждый раз наступало утро. Яркое, умиротворённое и полное улыбок. Мама провожала его в университет, соседи здоровались и желали успехов, профессора всё так же хвалили за неуёмный интерес и трудолюбие, а Ира улыбалась глазами, когда они случайно встречались в коридорах. Всё шло своим чередом, и всё было правильно.***
В первом часу ночи в дверь постучали. Нетерпеливо, громко. Сонное небытие не работало как успокоительное, потому что от резкого звука сердце заколотилось, как мотор. В немом непонимании Антон нахмурился и посмотрел на мать, лежащую на соседней кровати в другом конце комнаты в таком же состоянии и с неимоверным желанием вернуться ко сну. — Тош, спроси, кто там, — шёпотом попросила она и насторожилась, сев на кровати. Рукой потянулась к халату. — Может, случилось чего. Снова постучали. Хотелось пропустить этот звук мимо ушей и никогда не слышать его, уснуть сладким крепким сном, забыться, чтобы никогда больше не помнить. Этот звук будто бы олицетворял собою новое начало, был предвестником больших перемен и новой жизни. Грядущий день поделился на завтра, которое будет, и завтра, которое могло бы быть, но которое уже никогда не наступит. Антон встал с кровати и пошёл в прихожую. Тихонько ступал, выбирая нескрипучие половицы наугад. Он приложил ухо к двери почти не дыша и чувствовал, как неясная тревога стремительно нарастала в его груди. — Кто там? — Управдом! — проговорил знакомый голос управляющего. Антон знал его с тех самых пор, как переехал сюда с мамой, и каждый раз здоровался при встрече. Это был серьёзный товарищ, ярый любитель своего дела, серьёзный партийный человек с выделяющейся густой щетиной и смешными усами, за которыми не было видно его рта. — Откройте. — Что вам нужно? Время позднее, зайдите завтра. — Антон, открой, пожалуйста, я ненадолго, — голос будто бы стал мягче, настраивая на лад дружественный, — это срочно, есть пара вопросов. Антон лишь немного приоткрыл дверь и выглянул в щель, но какой-то сильный мужчина едва ли ниже самого Антона распахнул дверь сильнее. Зашёл в чужую квартиру, как в свою собственную, по-хозяйски, но не обтерев ноги, и толкнул юношу к стене. Первое, что бросилось в глаза, стоило массивной фигуре оказаться на пороге, — даже не фуражка с красной звездой, а красные шевроны на воротничке, выглядывающие из-под ворота кожаного чёрного плаща. Антон эту форму никогда так близко не видел. А тут вот он, обладатель этого страшного обличья на пороге родного дома. Следом за оперативником вошли двое других сотрудников, которые очень навязчиво демонстрировали наганы. На лестничной площадке остался управдом: стоял столбом, смотрел в пустоту без единой эмоции на лице, даже в глаза не взглянул. Понятой, как заведено правилами. — Шастун Антон Андреевич, — раскатисто произнёс мужчина в фуражке, и у юноши всё внутри заледенело. Глаза, полные сурового безразличия, смотрели цепко, уверенно, пару раз с отвращением оглядев скромную квартиру. Ладони у Антона вспотели, сердце стучало так, будто вот-вот из груди вырвется. Мешало, дурное, думать. — Я… В чём дело? — Вот ордер на ваш арест и обыск, — он протянул рукой, облачённой в чёрную перчатку, документ. Не представился даже и не назвал других, вверяя самому себе полное право распоряжаться чужой человеческой судьбой и имуществом, будто бы всё это принадлежало ему одному, а сам он Господь Бог. — За что? — голос дрогнул. Антон взял протянутый лист бумаги, но печатные буквы расплывались, и всё никак не удавалось выцепить взглядом хоть словечко, хоть буковку. Кое-как он сумел отыскать бегающим взглядом свои имя, фамилию и отчество, и в груди сердце очередной раз ухнуло. На вопрос ему никто так не ответил. Потому что ответа нет и никогда не было. — Антон? Антоша, в чём дело? Ошибка какая-то? — Майя вышла из комнаты и своим тихим дрожащим голоском еле выговаривала слова. На лице её не было ни кровинки: вся бледная, взъерошенная и такая маленькая, испуганная. Её глаза бегали по чужим лицам, а руки цеплялись за сына. Суетилась вся, но не так очаровательно, как этим вечером за плитой. По-другому как-то, безысходно. — Это что же творится такое?.. — спрашивала она в никуда, читая текст ордена в дрожащих руках её мальчика. — Гражданка, пройдите обратно и сядьте, — сурово указал оперативник и сжал плечо Антона. — Вы, товарищ, тоже. Впереди были утомительные часы обыска. Утомительные для хозяев в большей степени, потому что сделать с этим ничего нельзя. Дом, который даже за такое малое количество времени стал родным, медленно рушился. С книжных полок его вытряхивали воспоминания, выворачивали уют и тепло наизнанку, кидали на пол и топтали грязными кирзовыми сапогами. Просматривали всё: каждый угол, каждый ящик с бельём выволакивали наружу, каждое письмо просматривали, но будто даже и не читали, просто глазами пробегались для виду. Что-то забирали. Наверное, поможет в следствии. Антон сидел на кровати, обнимая маму. Смотрел на весь этот ужас, и у самого внутри дрожало всё. Как же, за что же? Неужели…? Майя Олеговна тихо плакала, охала, приговаривала невнятно. Спрашивала что-то, но ответа не ждала, просто хотела успокоить свою мечущуюся в горе душу. — Мам, да это ошибка какая-то, — повторял Антон, — разберутся. Она только кивала. Верила или нет — сама, наверное, не понимала. А Антон искренне верил в правосудие и в советскую власть. Он знал, что искать у него дома нечего. Что даже те пару писем, которые отложили в сторону, никакого значения не имели и никакой опасности не представляли. Глупости какие-то, не за что его было арестовывать. За встречи разве что?.. Но это вряд ли, это всё мелочи и глупости, совершенные глупости. — Собирайтесь. До последнего Шастун надеялся, что после обыска они просто уйдут, оставив за собой лишь ворох смятых вещей в центре комнаты. Про себя повторял всё «Зачем же это? Ошибка какая?» Последовали сборы дрожащими руками, поиск вещей в беспорядке, который навели оперативники. Плачущая мать, наскоро режущая чёрный хлеб. Хотела побольше еды положить, но ей строго говорили: «Это не понадобится. Там кормят». А что понадобится — не говорили. Всё подстёгивали, торопили, рычали, как злобные шавки, спущенные с цепей. Смотрели с ненавистью и отвращением, внешне прикрывая это обязанностями служебного долга. Желудок мутило, а в глазах летали цветные мухи. Антон, пошатываясь, как неуклюжий медведь, наскоро собрал несколько сменных вещей, банных принадлежностей и сверху то, что дала ему мать. По глупости думал о том, что бы он взял в короткое путешествие на пару дней, потому что так было проще вспомнить, что ему может понадобиться. Но потом по голове, как тяжёлой палкой, било осознание: воронок — не поезд, а Лубянка — не пансионат в Сочи. Он был уверен, повезут именно туда. Уводили тихо, даже сапогами старались не греметь. Попрощаться толком тоже не дали. Уже высеченные в сознании фразы Антон всё повторял и повторял матери, как ополоумевший: «Мам, да это ошибка какая-то! Отпустят через пару дней, мам! Я вернусь скоро, обещаю, жди меня!» Он знал, что они не прощаются, а просто говорят друг другу «до встречи», ведь это всего на пару дней. Антон смотрел на её лицо с лестничного пролёта, пытался насмотреться на несколько дней вперёд, запомнить досконально портрет, отложить в своей памяти. Смотрел на улице в окно на четвёртом этаже, как делал это обычно, уходя в университет. Только на этот раз не улыбался. Так он в последний раз увидел глаза своей матери перед тем, как его посадили в машину и захлопнули дверь.
