Летом тридцать восьмого

      Ночная Москва дышала свежим прохладным воздухом, который нельзя было почувствовать в затхлом салоне воронка. Улицы спокойные, одинокие, дома-стражники охраняли их покой. Предрассветные сумерки окрашивали окружение молочно-розоватой и голубой дымкой, и, если бы не вид приближающегося здания органов госбезопасности, можно было бы почувствовать сладкий вкус умиротворения и свободы.       Ни офицер, ни водитель, ни второй опер в пути не проронили ни одного слова, а Антон побоялся что-либо спрашивать, поэтому ехали в тяжеловесной тишине. Юноша совершенно был не в курсе таких дел и, как себя вести — не знал. Он понятия не имел, зачем его везут, сколько это всё займёт времени и что с ним будут делать. Всё, что он знал совершенно точно, отдалённо кое-где слыша разговоры соседей, — будет допрос.       Машину встретили массивные железные ворота, врезанные в каменную стену. На обеих створках глубокая и подробная чеканка знамени Советского Союза. Выглядело это великолепие парадно и величественно, однако само здание своей внушительностью только пугало и заставляло съёживаться под своей массивностью. Машина въехала во внутренний двор, и ворота за ней со скрипом захлопнули, напрочь отрезая путь к свободе. Двор этот был обычным колодцем с парой машин да покосившейся лавочкой недалеко от входа. Если посмотреть наверх, можно было увидеть, как стены здания НКВД с маленькими окнами резали собою небо.       Когда Антон вышел, к нему приставили конвоира. Такой же молодой парень, как сам Антон, но с лицом абсолютно безразличным, неживым. Если оперативники показывали хоть какие-то, пусть даже не самые честные и добрые части своей души во время ареста и обыска, то у этого, казалось, души и вовсе не было. Взгляд пустой, безучастный. Не человек — оболочка только. — Лицом к стене, руки за спину. — Куда меня ведут? — подал голос юноша, обратившись к конвоиру. — Лицом к стене! — повторил он громче и агрессивнее, толкнул в плечо, впечатав в стену.       Никто разговаривать и что-то объяснять не спешил. Молодой охранник открыл дверь и толкнул внутрь, уводя со двора. — А вещи, как же вещи?! — Получишь свои вещи. Вперёд.       Лубянская тюрьма — это бесконечные подвальные лестницы и коридоры с камерами. Целая система подземелий. С первого раза может показаться, что ведут без целей, потому что вы идёте, идёте, идёте… Вокруг голые, облезлые стены и, что самое непривычное — полы, устланные красным ковром. Антон оглядывался кругом, но взгляд его ни за что не мог зацепиться. Вся тюрьма будто бы специально путала разум, не давала сообразить внутри себя. Даже сейчас, будучи среди бесконечного бетона, железа и жёсткой дисциплины, Антон не мог поверить, что всё, что с ним происходит — реально. Он думал только о том, как услышит заветные слова, что произошла какая-то зверская ошибка. Мечтал поскорее выйти отсюда полноправным гражданином.       Антон не знал, сколько его вели. Иногда где-то совсем рядом или на отдалении можно было услышать неясные звуки или эхо чьего-то голоса, если, конечно, слух не подводил и ему не казалось. Усталость давала о себе знать — и не факт, что бессонная ночь не кончится слуховыми галлюцинациями. Конвоир постоянно гремел ключами, и это раздражало утомлённый мозг. Где-то впереди послышался ровно такой же звук, и вскоре они прошли мимо другого конвоира с таким же пустым взглядом. Он стоял по стойке смирно рядом с дверью. Видимо, это была камера. Антону даже показалось, что сквозь решётки он увидел чьи-то глаза совсем близко, но охранник поторопил его, и они пошли дальше. После поворота можно было услышать короткий приказ позади: «Выходи». Антон так и не понял, что произошло. — Лицом к стене.       Антон эту фразу уже в который раз слышал. Чувствовал себя шавкой, которую учили командам. — Вперёд.       Его завели в помещение и закрыли дверь. Комната в целом не была особенно примечательной, но казалась более уютной и просторной, даже несмотря на решётки перед окнами. Справа стоял письменный стол, за которым сидел человек, за ним шкаф с кучей документов. Слева, на небольшом отдалении от стола, стоял стул, перед ним — фотоаппарат на ножках и лампа, а на стене небольшой кусок чёрной ткани. У стенки стояла лавочка. — Садись, — мужчина в очках кивнул на стул.       Антон присел, подмечая простоту системы: заполнение бумаг, фотографирование, снова заполнение бумаг, отпечатки. Человек крутился вокруг него, а всё, что требовалось от Антона — сидеть смирно и делать, что говорят. Регистрация оказалась делом нехитрым. Имя, фамилия, отчество, дата рождения и два фото — фас и анфас. Складывалось ощущение, что все сотрудники здесь умеют изъясняться только односложно и только приказами, потому что этот уважаемый общался с ним ровным образом так же, как и конвойный. — Скажите, а скоро я смогу увидеться со следователем? За что меня арестовали? — решил попытать удачу Антон, пока макал пальцы в чернила и ставил отпечатки пальцев в подготовленных для этого полях. — Это ошибка какая-то, я вам клянусь!       Тот будто не слушал и лишь пожал плечами: — Без понятия.       Он снова замолчал. Заполнял его, Антона, личное дело, как вскоре можно было сообразить. Несколько бумаг в картонной обёртке с жирными заглавными буквами на титульнике «ДЕЛО №» — и рядом вписанный вручную номер 50216. — Раздевайся. — Что? — Плохо слышишь? Раздевайся!       По всему телу прошла неприятная волна жара, прилила к голове. Медленно, едва ли сумев совладать с собой, юноша стал расстёгивать пуговицы своего пиджака. — Шустрее. У меня таких, как ты, ещё с десяток.       Антон снял пиджак, стянул льняную рубашку, следом ботинки и брюки, положив вещи на коленки. Остался в одном белье. — Догола, вещи на лавку, — мужчина спокойно заполнял дело, щурясь даже в своих очках, и не обращал внимания на потерянного и испуганного арестанта.       Антон, едва сдерживаясь, чтобы не морщиться, снял майку, трусы и остался голышом стоять посреди комнаты. Кинул вещи на лавочку, а сам, прикрыв руками гениталии, весь сгорбился и спрятал голову в плечи. Его худоба ему теперь казалась ещё более острой, неказистой и несуразной. Внутри гудело отвращение к происходящему, а щёки горели от стыда. Сердце стучало где-то в горле.       Мужчина подошёл к лавке, присел рядом с вещами. Принялся вынимать шнурки из обуви, ремень из брюк, шариться по карманам и прощупывать ткань. На пиджаке оборвал все пуговицы, и это Антона удивило больше всего, но говорить он ничего не стал.       После досмотра личных вещей он подошёл к Антону, бросив одежду в кучу на лавку, а конфискованное закинул на стол. Дальше каждое действие Антон помнил как в тумане: за пеленой и с рябью в глазах. Унижение, которое он испытывал тогда, не сравнимо ни с чем. Так, пожалуй, лишали человека чести и достоинства, забирали остатки самоуважения. В сознании остались лишь резкие короткие приказы, сопровождавшиеся грубыми движениями рук: — Открой рот. Язык подними теперь. Голову запрокинь. Теперь руки подними, пальцы покажи. Растопырь их. Хорошо.       Во рту копались немытыми пальцами, касаясь языка, оттягивали щёки. Больно дёргали за уши и просматривал ноздри. Как животное на скотобойне оценивали, а по факту безразлично выполняли свою работу. — Теперь возьми член и оттяни кожу.       Антон замер. Всё его тело, всё существо сопротивлялось действиям, к которым его принуждал незнакомый человек. — Ну, быстрее! Теперь вверх отведи.       Наизнанку выворачивало от внимательного взгляда. Антон выполнял приказы дрожащей рукой, отвернув лицо в сторону. Разглядывал толстую деревянную дверь, считал на ней количество дощечек. Одна, две, три, пять сверху и снизу, две широкие — поперёк. — Хорошо. Повернись и нагнись. Расставь широко ноги и разведи ягодицы руками. Сильнее!       Одно дело — осмотр у врача как пациент, а другое дело — как заключённый. Ты вещь, пушнина, бесправное существо, от которого ждут только спрятанный в анусе инструмент для побега. Плакать хотелось больше всего. А вот жить не очень. Радовало одно — его больше не трогали руками. — Так, теперь присядь на корточки. — Прямо так? — проблеял Антон. — Да, прямо так!       Парень язык прикусил до боли, только чтобы в руках себя держать. — Ноги шире! Всё, можешь одеваться.       Внутри что-то лопнуло, как мячик. Прохудилось — не залатаешь. В глазах всё стояли слёзы, но щёки оставались сухими. Было равнодушие теперь уже и полная безучастность, как у всех этих охранников. Полное перегорание, переход внутренних границ, в пределах которых гордость ещё остаётся. Что дальше — он не представлял. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда на спасение. «Наверное, это необходимо. Наверное, это всё для безопасности». — Ты слёзы-то на будущее лучше прибереги, — мягче произнёс мужчина, пока Антон пытался попасть дрожащей рукой в рукав пиджака, а второй придерживал падающие без ремня брюки, — они тебе ещё понадобятся. Выбивать будут ведь — не допросишься, — то ли жалко ему стало арестанта, то ли правда дельный совет хотел дать. — Уводите!       В кабинет зашёл охранник, и прозвучали заученные наизусть команды: — Встал. К стене. Пошёл.       Впереди опять бесконечные лестницы и коридоры, кончающиеся решётками. Встал, к стене — и пошёл. Где-то за этими стенами бушует жизнь, люди работают, учатся и отдыхают. Ира с Димкой, скорее всего, уже обо всём знают и переживают, а ещё мама ждёт. Интересно, как она? Больно было думать о том, как она плачет сейчас, не находя себе места.       Когда Антон отошёл от шока и почувствовал в себе хоть какое-то подобие возвращающейся жизни, начал замечать небогатое тюремное окружение. Например, отметил, что в дверях камер были маленькие решётчатые окна, а номера на них разбросаны и шли не по порядку друг за другом. На потолках — одинокие лампочки, освещающие пространство совсем слабо. Ковёр, который поначалу его так сильно удивил, был вшивым, весь в пятнах и кое-где в дырах. Звон ключей продолжал донимать слух. Из-за того, что конфисковали ремень, всё время приходилось придерживать и подтягивать штаны и шаркать ботинками без шнурков. Даже верёвки никакой не оставили. Не хотели, чтоб повесился.       Его остановили у очередной двери. Камеры, кабинеты, переходы — всё тут было одинаковое. Надеялся ли Антон, что это будет кабинет следователя — он сам не понимал, потому что ни одной мысли в голове не было. Была лишь усталость, застлавшее душу чувство униженности и невероятная тяга забыться, поспать хотя бы пару часов. На счастье ли или несчастье — конвоир загремел ключами. Привели его в одиночную камеру. Помещение, дай бог, три на четыре метра. В нём койка с серым матрасом, маленький квадратный стол, два стула, а в углу — ржавая параша, которой служило простое ведро. Очередное решётчатое окно было почти у самого потолка, и за ним маленький уголочек неба. Решётки были везде. Напоминали человеку о том, где он на самом деле находится, если тот вдруг по глупости забудется.

***

      Время шло мучительно долго. Но, сколько конкретно прошло дней, было неясно. Считать Антон не стал с самого начала и позже об этом очень пожалел, потому что минуты текли мучительно медленно, однообразно, тянулись, как резина, сбивались в часы. В очередной раз, стоя в тесном боксе, больше похожим на гроб, чтобы выждать, когда пройдёт конвоир с другим арестантом, уже не понимаешь, стоял ты в этом боксе вчера, позавчера или несколько дней назад. По количеству приёмов пищи можно было бы предположить, что прошло около недели. На допрос его никто не вызывал. Охранники на все вопросы либо молчали, либо пожимали плечами безразлично, мол, без понятия. В конце концов Антон смирился и решил просто ждать. Не будут же его держать тут вечно?       Людей он почти не видел. Только сменяющуюся охрану и лица таких же, как он, заключённых в маленькой щели бокса. Иногда слышал крики, доносящиеся из коридора, но они заканчивались быстро, обычно после следовавшего за криком глухого звука. Тюремная тишина часто давила на уши. Услышать человеческую речь, как маслом по сердцу, особенно если она неодносложная. Когда Антон по нескольку часов оставался в тишине, то старался тихо шептать стихи. Те, что ещё помнил.       Поднимали тут рано, а кормили скудно. В первое его тюремное утро, когда только-только рассвело, к нему пришли, разбудив громким стуком ключей по двери, и оставили ломоть хлеба граммов в пятьсот да стакан несладкого, но горячего чая. — Это на день, — кивнул охранник на хлеб, понимая, что Антон зелёный совсем, — не будь идиотом.       Антон смотрел на эти чёрствые полкило хлеба и вспоминал, как пару дней назад, после выпускного, пил водку, закусывая килькой из банки. Тогда и разрыдался впервые. Нервы сдавали в этих стенах.       Первое время он действительно глупил, потому что весь паёк разом на завтрак съедал и оставался долгое время голодным, но позже научился экономить и делить хлеб так, чтобы хватало ещё на обед и на ужин. В обед обычно давали тарелку баланды, а на ужин — кашу. Баланда была не очень наваристая, но сносная по вкусу, а каша самая невкусная, но зато, если оставить к вечеру ломоть хлеба побольше, можно было оставаться сытым до самого утра.

***

— Шастун, на выход. Руки за спину.       Антон читал книгу (их иногда приносили и даже спрашивали о пожеланиях), когда его камеру открыли.       Надежду в глазах можно было видеть невооружённым глазом, а внутреннее воодушевление придало сил. Наконец-то! Сейчас во всём разберутся и выпустят его из этого кошмарного места! Охранники казались ему простыми цепными псами, которые наотмашь выполняют приказы, а вот следователи должны быть посерьёзнее, ведь так по должности положено.       Уже привычные коридоры и клетки. Какие-то Антон запомнил и даже подмечал повороты, потому что два раза всё же водили мыться под надзором, а каждое утро водили в туалет. Но ориентироваться здесь могли только сотрудники. Камеры же были перепутаны специально, чтобы заключённый был дезориентирован.       Завели его в очередную комнату за железной дверью. Убранство её уже было похоже на кабинет. Стоило зайти, как глазами Антон встретился с суровым взглядом усатого грузина: над столом, за которым следователь заполнял бумаги, висел портрет Сталина. — Антон Андреевич, проходите, садитесь, — вежливо обратился следователь, указав вошедшему на стул напротив. Тот сел и аккуратно сложил руки на коленках, почувствовав себя в кои-то веки человеком. На следователя он смотрел как на своё единственное спасение — путёвку обратно в нормальную жизнь. Вот-вот его отпустят. — Шастун Антон Андреевич… — протянул на вид порядочный мужчина средних лет, облачённый в форму. Пробежался глазами по делу Антона и поднял на него взгляд, сцепив руки в замок на столе. — Радченко Алексей Михалыч, — представился он.       Голос такой приятный, а взгляд — Антон так и видел это в глазах — чистый, честный. Он был готов помочь, готов разобраться. Настоящий советский гражданин. — Партийность? — он взял в руку перо и мокнул кончик в банку с чернилами. — Беспартийный. — Образование? — Высшее, — ответил Шастун и зачем-то добавил: — Вчера диплом получил. — Да... Поздравляю, — как-то странно усмехнувшись и глянув на парня, произнёс следователь. — Семейное положение? — Не женат.       После списка рядовых вопросов Радченко отложил перо и взглянул на Антона. — Скажите, Антон Андреевич, за что вас арестовали, как вы думаете? — спросил он. — Ни за что, гражданин следователь! — воскликнул Антон, так долго ждавший этого момента. — Какая-то ошибка, честное слово, я же порядочный человек… — Неверный ответ, товарищ заключённый! — его голос немного переменился, стал громче, хоть он и продолжал быть приторно-ласковым. — А арестованы вы за шпионаж в пользу Америки!       Антон округлил глаза. Для человека, который и английского-то не знает, странно и до невозможного нелепо было услышать о том, что он американский шпион. Теперь-то уверенность в том, что его арестовали по ошибке и с кем-то спутали была абсолютной, а надежда на то, что его вскоре выпустят, окрепла. — Гражданин следователь… да вы что, какой я шпион, я же даже по-английски не говорю… — Вы! — прикрикнул он, не дав Антону договорить. — Будучи студентом химического факультета Московского университета, — говорил размеренно, спокойно, но с напором. Глянул на Антона исподлобья и продолжил, — в течение года передавали важные сведения, находящиеся в ведении университета американскому научному сообществу! Было?       Антон дар речи потерял, но вовремя опомнился: — Не было, гражданин следователь! — Снова ответ неверный, товарищ осуждённый. Вы бы сразу сознались — и вам, и нам меньше хлопот, а?       Антон глазел на него, не имея слов. Он категорически не мог поверить, что его обвиняли в том, чего он никогда не совершал. — Итак, восемнадцатого июня сего года, в послеобеденное время, вы, успешно замаскировавшись среди своих одногруппников, встретились с представителем американского научного сообщества и передали ему бумаги. Свидетели есть, Шастун! — Что?.. Это вы про американца на Красной Площади? — начал понимать Антон. — Послушайте: да, он что-то на английском говорил, но я его даже не понимал, мы столкнулись случайно, и он… — Молчать! — рявкнул Радченко и стукнул кулаком по столу. В ушах от его крика зазвенело, а на столе подпрыгнула вся канцелярия разом. Следователь ничего даже слушать не собирался. Теперь лицо его не казалось таким уж приятным, а в зрачках играли огоньки ярости. Не истинной, а напускной, намеренной. Необходимой. — Не в вашем положении оправдываться. Или стоит привлечь ваших одногруппников, друзей? Вот есть, например, товарищ Позов. Кажется, вы находились в его сопровождении в этот момент? — Так вы можете спросить его, он же может… — Антон осёкся и резко замолчал. Подумал немного, смотря на портрет Сталина. Что-то в голове прояснялось. Понимание, осознание. До него вдруг дошла одна простая истина, и всё встало на свои места: всё, что происходило с ним, вдруг обрело некий смысл. Он прозрел в одно мгновение, хотя все до единой цели и задачи ему были не до конца ясны. — Что он может, Антон Андреич? Скажите мне, — проговорил мужчина, умело управляя своей речью. Его голос снова стал ласковым, добродушным. Намеренно это делал. Чувствовал, что Антон своё положение осознал. — Ничего. Ничего, гражданин следователь. — Верно, — улыбнулся он. — А теперь давайте с вами заново проговорим… Вы, Шастун Антон Андреевич, будучи студентом химического факультета Московского университета, в течение года передавали важные сведения, находящиеся в ведении университета, американскому научному сообществу. Было?       Остатки гордости скребли грудь изнутри. От него хотели признания в том, чего он не совершал. Антон думал о том, как далеко всё это может зайти, поэтому рискнул. Согласиться он ещё успеет. — Не было.       На лбу у Алексея Михайловича вдруг проступила испарина. Он был уверен, что паренёк быстро всё подпишет — и дело с концом. Но не тут-то было. — Препятствуете следствию, значит-с, товарищ заключённый… — следователь закивал головой. Дело Антона он прикрыл и отложил на угол стола, а сам что-то записал карандашом на клочке бумаги. — Ну хорошо. Уведите его!

***

      Был ли выбор? Кто-то говорит, что выбор всегда есть. Но рядом с возможностью выбора должны стоять честь и достоинство. А ещё честность. Потому что так его учила мама и этому же его учили преподаватели в университете. Честность Антон вообще считал одним из самых важных качеств. Самоуважение к нему прилагалось, потому что оно не давало прогнуться под жестокостью бесчестия.       Прошёл целый день, наступила ночь, и объявили отбой. Антон лежал в своей камере, не мог уснуть. Гнилая солома в матрасе кое-где проседала, а там, где она оставалась сухой, вылезала и больно колола бока. Сквозняк морозил поясницу, желудок сводило, хоть и несильно, голодом. За эти несколько дней, проведённых в тюрьме, Антон успел отвыкнуть от своей нормальной жизни и успел многое обдумать. Особенно после сегодняшнего допроса. Он очень надеялся, что может повлиять на следствие. Надеялся, что Радченко тут не один всем заведует. Следователи же должны меняться, в конце-то концов? В голову порой закрадывалась дурная мысль, что выбора у него нет. Это ведь шантаж? Да, кажется, это именно так называется. Или его кто-то подставил, неправильно понял, пошутил. Вариантов было много. Что он клал на кон, отказываясь подписывать признание? Никто не объяснил, чем он жертвует и как правильно поступить — решать нужно было самому.       Когда сон начал потихоньку затягивать, Антон услышал, как открывается железная дверь. Тихие шаги, лёгкий звук движения губ, безмолвно что-то произносивших. Их было двое — это точно. Конвой никогда не приходил ночью, а о своих посещения оповещал громко: голосом или ключами. Юноша лежал смирно лицом к стене и не шевелился, прислушиваясь к шорохам. Затишье продолжалось ещё пару секунд, пока его резким движением не спихнули с койки на пол. Следующее, что он увидел — носки кирзовых начищенных сапог, которые остро раз за разом врезались в живот.       Голова кружилась, хотя её они не трогали, как и лицо. Камера превратилась в серое, перманентно вращающееся пятно. Болело всё тело. Ломило, ныло, резало. Когда боль в одном месте проходила, били в другое и затем снова в то же. Били куда приходилось, без разбору. По животу, груди, спине, бёдрам. Когда удары прекращались на короткое время, Антон, следуя инстинктам, привставал и пытался отползти в угол комнаты и грубо получал подошвой под зад, снова падая. Ему топтали ноги и руки, наступали на кисти и втирали их в шершавый бетон до крови. Излюбленным местом для ударов был пах. Боль была дикая, но страх остаться калекой — ещё хуже. Остановились, только когда Антон оглушительно завыл, как умирающий зверь. Свой жалобный вой он сам не узнал. Свернулся калачиком, скрываясь от ударов, трясся весь, как в приступе эпилепсии, и уже ничего не помнил и не знал. Разве что те чудесные мгновения, когда было не больно.       По коридору его волоком волокли. Штаны с него спадали, поэтому двум конвоирам приходилось самолично на Антона их натягивать: сам он не мог. Лестницы, повороты и решётки: всё повторялось. Привели в комнату с прикрученным к полу стулом и столом напротив с единственной лежащей бумагой, пером и склянкой с чернилами. В остальном — голые серые стены и одна тусклая лампа наверху. — Антон Андреич, а я заждался, — улыбался Радченко, сцепив руки в замок за спиной. Стоял в углу комнаты, ждал, когда безвольную тушу пронесут внутрь. — Знаете, с такими, как вы, сложнее, но ведь так интереснее, не правда ли? Веселее, что ли, Антон Андреич. Казалось бы, всё так кристально чисто, так понятно. Но вы всё требуете справедливости и от этого же страдаете.       Сил разговаривать не было. Не было сил даже пальцем шевельнуть. Охранники посадили его на стул безвольной куклой. — Я не любитель вычурности, это вам к Николаю Иванычу. Мои методы просты. Вы уже успели оценить, как я вижу, — продолжал он, подойдя вплотную. — Антон Андреич, всё предельно просто: я знаю рычаги давления на вас и знаю, как вас сломать. Вы человек молодой, видов не видавший, вас напугать проще простого, поэтому всё, что я сделаю — попрошу вас подписать вот эту бумагу, — он развернул готовый печатный текст с признанием, уже официально оформленный. Всё так красиво и так гладко описано. Оставалось подпись свою поставить, да и дело с концом.       Боль по всему телу придавала какой-то воли и внутренней силы. Теперь это вроде как было дело принципа. Антон не шелохнулся, продолжая морщиться от ноющей боли в боках и в паху. — Какой вы упрямый. Хорошо, поговорим с вами по-другому, — он сел за свой стол, сложил руки, постучал этим замком по столу, как бы правильные слова подбирая. — Дело в том, Антон Андреич, что следствие в курсе ваших ночных… Развлечений, скажем так.       Антон резко поднял голову. Выдал себя с потрохами. — Вот оно, голубок, вот оно, всё так, — засмеялся Алексей Михалыч. — Знаем все адреса и все имена… Мама-то об этом знает, голубок? — Не надо, — выдавил из себя Антон. — Что «не надо»? — ещё больше повеселел мужчина. — Маме рассказывать? — хриплый, мерзотный смех, будто кто-то захлёбывался собственной ночной блевотой, отражался от стен. Врезался в уши, резал барабанные перепонки из уха в ухо сквозь мозги. — Ну нет, это как-то даже несерьёзно. Методы у меня вот какие… Я тебе одолжение делаю, понимаешь? Я тебе предлагаю шпионаж, — он развёл руками, будто всё было просто, очевидно и всем выгодно. — По 58-й полстраны сидит. Я предлагаю тебе отсидеть свой срок в лагере и вернуться человеком. А могу поступить совершенно иначе.       Он сделал очень театральную паузу, цокнул языком, как кобыла, и продолжил: — Ты ведь наслышан о 154-й? Пункт «а».       Антон нахмурился. — Неужели? Не слышал? — удивился он. — Я думал, из ваших все о ней знают. Это статья специально для вас, педерастов. Знаешь, что делают на зоне с такими, как ты, голубок? С теми, кто сидит по 154-й?       По-настоящему страшно стало только сейчас. Антон слабо помотал головой и слушал внимательно. Чувствовал себя меньше, ниже. Ощущал себя грязью под ногами. Маленькая невинная шалость, которая должна была остаться за стенами крохотных комнат с зашторенными окнами, теперь ломает ему жизнь, как людям на пытках кости ломают. Жестоко и изощрённо. — А я тебе расскажу: таких, как ты, ебут всем бараком. В задницу ебут, в рот. Вместо ведра твой рот будет парашей. А ты будешь тупорылой Дунькой под боком у какого-нибудь зэка. Будешь свои пайки отдавать, прислуживать всем подряд, дырки подставлять, стоит кому рукой махнуть. А откажешься — заточку в пузо — и дело с концом, понимаешь? — обратился он. Посмотрел своими мёртвыми в зелёные потухающие глаза и шёпотом закончил: — Ты с такой статьёй мечтать будешь о расстреле.       В первый день ему сказали: «Прибереги слёзы на будущее». Теперь Антон понял, о чём шла речь. Совет этот был дельный и полностью себя оправдывавший. Ведь гордость поломалась наперекор желанию Антона, потому что желание жить всегда сильнее. Потому что борьба за справедливость в любом случае закончится погибелью. Потому что Радченко не лгал. Ему это не нужно. — А так — пару лет — и мать повидаешь. Того глядишь, нормальным станешь, на девочке женишься, — следователь макнул перо в чернильницу и положил перед Антоном, — выбора нет у тебя, голубок. Зато есть шанс выжить. У кого-то и этого нет. Радуйся.       Антон безмолвно плакал и смотрел на перо. С минуту, под мерный говор следователя. Радченко-то понял уже, что паренёк сломался, поэтому терпеливо ждал.       Пальцы с трудом сгибались от побоев, но сжать перо он сумел. Кое-как расписаться тоже.       Следующее, что он помнил, были пару часов сна без памяти, а после — вынесенный тройкой за пару минут приговор и последние его строчки:

«Шастуна Антона Андреевича подвергнуть лишению свободы на пять лет в исправительно-трудовом лагере с поражением в политических правах на шесть лет. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».