Летом тридцать восьмого

      Низкорослый мужчина шёл по незнакомым улицам. Изучал брусчатку, высокие дома, дороги, улицы и совсем редкие отголоски былой трагедии, от которой и следа-то почти не осталось, кроме покалеченных, но всё же счастливых ныне чужих взглядов. Город этот был совсем непохож на родной Ленинград, зато путал не так сильно, как бесчисленные колодцы. Москва встретила его спокойно, тепло и немного растерянно, и этот образ отозвался резью в сердце.       Подъездная дверь скрипнула, и мужчина принялся подниматься. Не без отдышки через этаж, но дышалось очень легко: никакого запаха сырой соломы или гари. Иногда он ловил тревожные воспоминая, гуляя вечерами, но, будучи эфемерными, они тут же его покидали и возвращались лишь во снах. Поднявшись на третий этаж, Серёжа высмотрел нужный номер квартиры, ещё разок глянул на замусоленную бумажку, буквы и цифры которой пришлось обвести ещё несколько раз, и, встав напротив нужной двери, позвонил в звонок.       Серёжа нервничал. Убрал бумажку во внутренний карман пиджака, обтёр влажные трясущиеся руки о брюки. Тосковал по былому бесстрашию.       За дверью послышались лёгкие шаги. Тишина звенела недолго, после чего дверь нешироко отворилась, и Серёжа увидел яркий светлый взгляд невероятно красивой женщины. Она стояла в домашнем сарафане, фартуке и с полотенцем, перекинутым через плечо. — Здравствуйте, — кивнула женщина. — Вы к кому?       Матвиенко так загляделся, что немного растерялся, когда услышал голос. — Здравствуйте! — поздоровался он наконец, чуть засуетился и снова достал бумажку из нагрудного кармана пиджака, чтобы назвать имя. Будто не доставал этот клочок бумаги все эти годы почти каждый день, будто не выучил наизусть последнюю просьбу, которая всё ещё снится ему по ночам. — Я к Павлу Воле. Он здесь проживает? — Серёжа заметил, что женщина насторожилась, поэтому попытался казаться дружелюбнее. — Лясь, кто там? — послышался мужской голос из глубин квартиры.       Женщина не ответила, полностью отдавая внимание подозрительному незнакомцу, которому так был нужен её муж. В её глазах заиграла паника. — Зачем он вам? По какому вы вопросу? — начала допрашивать она. — Я по… — Лясь, да в чём дело, кто там?       Женщина открыла дверь шире, коротко обернувшись. За её спиной, выйдя из комнаты, встал мужчина. Серёжа знал, что ему нужен именно этот человек, потому что в его глазах была серость, во взгляде тоска, а на самом лице читалась та печаль и усталость долгих лет, которые так хорошо знакомы Серёже. Есть некая незримая печать, выжженная в лагерных обитателях, благодаря которой «своих» можно было определить очень легко.       Мужчина стоял осунувшийся, ужасно высокий и худой. У него был длинный орлиный нос, зачёсанные редкие волосы и тепло, исходившее от всего его естества. Длинные побелевшие пальцы, с силой сжавшие деревянные костыли, говорили о том, как тяжело ему стоять. Или тяжело увидеть то же самое, что увидел Серёжа в его глазах. Мужчина пошатнулся и опёрся о стену. У мужчины не было одной ноги по колено. — Паш… К тебе, — произнесла тихо женщина, обратившись к мужу, но даже не глянула на него, будто не хотела упускать с виду незваного гостя. — Вас как зовут-то, вы кто? — снова с напором спросила она. Её глаза бегали по чужому лицу и старались высмотреть в нём намерения.       Серёжа сглотнул. Он чувствовал возвращение былых лет. Страшных, голодных и чёрствых. В груди снова защемило, но он вдохнул поглубже. — Добрый день, — кивнул Серёжа мужчине и снял кепку, — меня Сергей зовут. Вы меня простите за беспокойство и не бойтесь, я тут по просьбе, — пытался уверить напрягшуюся хозяйку Матвиенко, смотревшую на него с опаской. Крепко сжал в руках кепку и опустил взгляд. Затем прокашлялся и снова посмотрел на Павла. — Знаете, я по просьбе одного человека… — повторил он. — Я не знаю, кто он вам, но я просто… — у Серёжи в голове крутились мысли, и он не мог понять, какие лучше ему высказать. Его сердце звучало так сильно, а на лбу выступила испарина. — Антон Шастун. Вы его знали?       Павел задумался. — Антон Шастун? — нахмурил он брови, пытаясь, видимо, вспомнить. — Антон Шастун… — Студент. Высокий такой, — поспешил объяснить мужчина и дать своему покойному ныне другу максимально общее и понятное, но совершенно не описывающее его определение, — он на Колыме сидел.       Павел всё ещё был хмурым. Он смотрел в стену пусто, выуживая из глубин памяти прошедшие годы, но мгновение спустя его озарило понимание, и он уставился на Серёжу. Смотрел долго ему в глаза и читал в них нерассказанную длинную историю. — Колыма всё-таки… — прохрипел он. — Господь, как давно это было. Лясь, поставь нам чайку… Хотя нет… — он сглотнул, уже собираясь вернуться в комнату. — Видимо, нужно как полагается, да, Сергей? — глянул он грустно и коротко. Уголки его глаз опустились. — Лясь, достань водки. Проходите, Сергей, проходите.       Павел, стуча по деревянным полам костылями, скрылся в проёме комнаты. — Разувайтесь, Сергей, проходите, — женщина переменилась, сжав плечо Матвиенко. — Вы меня простите. Времена такие. — Я всё понимаю, — улыбнулся Серёжа, сняв ботинки, и поставил их в угол к остальной обуви. — Проходите в комнату, я вам сейчас накрою, — улыбнулась в ответ она и убежала на кухню.       Серёжа несмело проследовал вглубь чужой квартиры и заглянул в комнату. Павел сидел в большом кресле у окна за его спиной. По правую его руку стоял деревянный стол и, прилегая к нему, у стенки длинный диван. Павел указал на него: — Проходите, Сергей, садитесь.       Серёжа сел прямо около стола, поближе к Павлу. — Вы меня простите за беспокойство, — повторил Серёжа, сжав пальцами обивку подлокотника. — Я вам совершенно незнакомый человек и даже не знаю… — Да вы не переживайте, — перебил и печально улыбнулся мужчина напротив. — Посидим с вами, выпьем. Помянуть нужно.       Серёжа кивнул. От одного слова на глазах навернулись слёзы. Теперь это была не только его личная трагедия, которую он носил в душе, ни с кем не деля. Вина опять начала душить горло. — Как вы поняли? — Да как же тут не понять-то? Не вспомнил только вот сразу. Столько лет уже прошло… — Павел на вид казался очень интеллигентным, вежливым и добродушным мужчиной. — А вы кем ему приходились?       Мужчина тихонько засмеялся, будто вспомнив что-то. Морщины в уголках его глаз стали глубже. В комнату вошла жена Павла. Серьёзная такая, но с очень выразительными и добрыми глазами. Поставила на стол две рюмки и графин с водкой, снова ушла. — Никем, вы представляете? Познакомились с ним на Лубянке, когда переправы ждали. В общей камере разговорились. Знаете, я ведь поэт и умею чувствовать людей. Такой добрый мальчишка оказался, — он только сейчас осознал. Вспомнил. — Неужели он попросил вас навестить меня?..       Сергей чувствовал, что атмосфера становится той, какой она обычно бывает в такие моменты. Понимал, как сильно нуждался в этом, потому что не мог отпустить не только себя, но и Антона. Серёжа кивнул: — Перед расстрелом, — он снова прокашлялся, сдерживая горечь внутри, — отдал бумажку с именем и адресом, сказал найти вас.       Мужчина закивал головой, а Ляйсан на этот раз зашла с нарезками, овощами и хлебом. — Посидишь с нами? — Павел взял жену за руку. — Я до магазина пойду пройдусь, — женщина наклонилась, поцеловала Павла. — Будь осторожнее. — Конечно.       Женщина снова вышла из комнаты. Вскоре хлопнула входная дверь.       Мужчины долго молчали, слушая тиканье настенных часов. Серёжа взглядом всё опускался на отсутствующую ногу поэта и ничего не мог с этим поделать, но и спросить было неудобно. — Сибирские леса, лесозаготовки, — объяснил Павел, увидев взгляд Матвиенко, — несчастный случай. Знаете, я думаю, это мне жизнь спасло. Я же теперь инвалид, — улыбнулся он, — а кому там инвалиды сдались. Меня и отпустили раньше времени.       Серёжа хмыкнул. — А вы, я так понимаю… — Друг. Я Антону друг. Сидели с ним вместе в Ш. на Колыме, — Серёжа вздохнул. Смотрел, как Павел разливает водку по рюмкам. — Наслышан. Страшное место. — Я его в первый же его день встретил, когда на этапе привезли, — буря, которая в роковой день надломила Серёжу внутри, наконец начала выходить наружу. Показывать эту бурю живому человеку для него было неприемлемо, но момент, в котором он сейчас находился, был, кажется, послан ему Богом. Голос сорвался даже после стольких лет, — и проводил в последний.       Павел протянул рюмку Сергею. Оба, не чокаясь, выпили и закусили мягким чёрным хлебом. — Вы знали мальчика лучше меня, — поморщился на секунду Павел, всё ещё чувствуя градус водки. — Очевидно, вы понимаете, что это не самое худшее, что могло с ним произойти, — невесело сказал он.       Серёжа разозлился. Не на Павла, а на жизнь и на самого себя, потому что был согласен с этими словами, но не хотел их признавать. Не хотел понимать, что решил человеческую судьбу, как это делали начальники. В груди резало всё больнее и больнее, ведь оправдывать себя чем угодно — пусть это будет даже самое достойное и верное оправдание, — ему было противно. — Да что вы такое говорите?! — повысил голос Матвиенко, сжав руку в кулак на столе. — Он был молодой совсем, ему жить и жить! — Сергей, не поймите меня неправильно, я совсем не то имел в виду, — продолжил Паша очень спокойно, и это подействовало, угомонило пыл бывшего заключённого. — Я знаю, что творится на Колыме. Что бы могло с ним стать, сами подумайте… — он покачал головой, уверенный в своих словах, но так жалел, что это правда. — Знаете, я вспомнил его глаза.       Серёжа тоже вспомнил. Счастье в них редко блестело, но ярко. И ярче всего в те моменты, когда он говорил о Попове. Тогда и мёрзлая земля ему была ни по чём, и сажа, перемешанная с потом на лице.       Выпили ещё по одной.       Чувствуя неясный порыв, Матвиенко вдруг признался: — Я сам проводил его в последний путь. Своими собственными руками.       Павел долго молчал. Потом глубоко вздохнул и немного наклонился вперёд, опираясь на единственную ногу. — Тюрьма меняет людей. А мораль очень податлива, понимаете? Мораль даже не одного человека — целого народа. Посмотрите, что в мире происходит, посмотрите на людей вокруг. Кем бы они ни были, они несчастны. Вы можете винить кого угодно до тех пор, пока не поговорите с ним и не узнаете о его судьбе. Тогда всё меняется. — Вы что же, палачей оправдываете? Меня оправдываете?       Павел подумал. — Не судите людей, Сергей. Никогда. Не потому, что они могут оказаться хорошими. Душу свою поберегите, — он ещё немного подумал и добавил: — Вы жить хотели. Я не могу винить вас за это.       Серёжа заплакал. Павел потянулся к нему и крепко сжал его руку. — Сергей, у вас не было выбора. — Да как же? — шептал он, потому что голос не давался в полную свою силу. — Мне дали выбор. И я его сделал. — Если Антон сейчас в могиле, значит, то, что вам дали, выбором не было.       Серёжа так не считал, но ему стало легче от этих слов. — А как же геройство? — он прижал большой и указательный пальцы ко внутренним уголкам глаз и зажмурился. — Неужели я решил, что моя жизнь важнее его?! — Герои редко по земле ходят. Они в могилах лежат. Не вините себя за то, что хотели жить. — Антон бы не поступил так.       Павел снова помолчал и вздохнул: — Отпустите его. Неужели, зная Антона, вы можете сказать, что он бы этого не сделал для вас? — Сделал. Он это сделал в тот же день. — Так почему вы не сделаете то же самое для него?       Матвиенко не ответил. Слёзы всё ещё текли из его глаз, но вместе с ними выходила и буря. Покидала его, унося с собой груз, который волочился за ним столько лет вместе с воспоминаниями. Минувшие годы проносились страшным сном: с самого первого дня, как Антона и Арсения не стало. Этот инцидент оставался хоть и громким на весь Ш., но совершенно неясным всем вокруг, кроме начальства. Даже Шеминов после него очень изменился тогда. Серьёзный стал, перестал улыбаться, а вскоре и пить бросил. Матвиенко думал, что его тоже вина грызла. Но он оставался таким же лживым прохвостом и, естественно, не отпустил Матвиенко ни через полгода, ни через год. А через два года не отпускали уже никого, даже несмотря на закончившийся срок. Тогда счёт времени потерял свой смысл, а возвращение перестало быть желанным. Жить стало ещё сложнее и страшнее, и не факт, что лучше, чем тем, кто на материке. Еды становилось меньше, зимы холоднее, здоровье всё хуже, но каким-то образом Матвиенко держался на этой земле. Волоча годы без надежды, он решил похоронить сам себя в этом месте. Колыма стала могилой и для него тоже. Когда всё закончилось, Серёжу отпустило всё и все, но сам Серёжа отпустить этого не смог. До сих пор ему чудится вонь от параши, крики блатных и свистки конвоя. Мерещатся костлявые пальцы арестантов и скрип ворот. А ещё слышатся выстрелы. А может, и не слышатся.       Мужчины просидели до самого вечера. Вскоре вернулась Ляйсан, и всё оставшееся время сидела рядом с Павлом на подлокотнике кресла, обнимала за плечи. Она, оказывается, не жена ему уже официально, но после стольких лет печать в паспорте казалась им сущей глупостью. Будучи поэтом, Павел почитал свои стихи Сергею, как когда-то пообещал это Антону. Привычный к литературным вечерам, он делал это стоя, как на сцене, несмотря на все уговоры, ведь стоять ему было тяжело. А Серёжа снова плакал, потому что за последние годы стихов прибавилось.       Когда Матвиенко вышел из подъезда в ночь, он почесал поседевшую местами бороду и глубоко вдохнул московский воздух, припоминая в голове время отправления поезда обратно в родной Ленинград к родителям.       Хоть и не так сильно, вина и боль всё ещё сдавливали его грудь. Он очень хотел, чтобы этот кошмар закончился. Надеялся, что когда-нибудь сможет сесть на большой корабль через Охотское и Японское море свободным человеком, без страха; отправиться на машине по петляющему пути до рокового участка посёлка Ш. Мечтал, что на месте страшных событий останутся только обломки, щепки да бетонная стена карцера, а овраг засыпят и тот поравняется с полем. Серёжа очень надеется, что наберётся смелости и сможет окончательно это отпустить. Он верит, что Антон увидит память о нём.       Вдалеке прозвучал раскатистый бой курантов. Это было почти такое же счастливое, как год назад, лето 1946 года. Серёже понадобилось много времени, чтобы снова стать человеком. Страна человеческого вида не вернула и жила в страхе вплоть до весны 1953 года.