Летом тридцать восьмого

      Антон сидел в углу на влажном полу. Ему было плевать на плесень, которая уже несколько часов въедается в кожу и пускает яд по крови, течёт к сердцу. Живёт вовсю, существует внутри. Пусть живёт. — Антон? — Арсений стоял над ним, но, как только юноша поднял голову и тот увидел тусклые зелёные глаза в слабых сумерках карцера, опустился на колени напротив. — Разве можно было мечтать о большем, чем просто жить? — надломленно произнёс он. — Вы поэтому верите в Бога, да? От этого легче?       Его голос дрожал. Ему было страшно. — Не легче. Просто есть надежда, наверное, — говорил Арсений, а сам понимал, что не верит. Ни в рай, ни в ад. Всё, что останется от него, — сгнивший труп в земле, про который никто и никогда не вспомнит. Даже имени не узнает.       У Антона затряслись губы, и он по привычке попытался сдержаться перед Арсением, потому что когда-то пообещал себе не делать глупостей, чтобы больше не попасть в неприятности. — Я пытался тебя уберечь от этого. От себя, — Арсений сел рядом, обняв скрючившееся тело, прижав к себе, — не смог, прости. Но ты только не бойся, хорошо? Я же рядом буду.       Арсений очень хотел, чтобы Антону стало немного легче, а тот только расплакался. Пытался держать всё внутри и не всхлипывать, но теперь смысла в этом не было. Антон верил Арсению, и, наверное, ему действительно было легче от этой мысли. Но неужели хоть что-то может облегчить ожидание? — Я вас люблю, — прошептал Антон.       Пришлось дойти до конца, чтобы осознать эти слова, услышать их по-настоящему, пробивающимися сквозь камни, бетон, издевательства и боль. Каждый раз мальчишка это говорил, а Попову плевать было. Особенно обидно то, что этот молодой паренёк, у которого вся жизнь могла быть впереди, желанные слова в ответ ни разу не услышал… а у Попова ком в горле встал. Даже сейчас, когда оставались считанные минуты до рассвета, он не мог эти слова произнести. — Пожалуйста, — Антон поднял голову и положил её на сложенные на коленках руки. В глазах столько мольбы, что Арсений готов был пережить любые страдания и тысячу смертей, лишь бы мальчишка остался в живых и был счастлив. — В первый и в последний раз, пожалуйста.       Арсений взял его лицо в ладони. Надеялся, что не понадобятся слова, потому что он давился ими, как бы ни пытался проговорить. Внутри воротило от этих слов, и он смотрел в глаза, которые родными стали всего-то за последние пару недель, и гладил пальцем шершавую щёку. — Даже сейчас не можете? — Антон горько улыбнулся. Прямо в сердце.       Звук железной двери — хуже выстрела, и еле слышимый шёпот двоих. Вошёл Филипп, а у него за спиной тот новый конвоир, которого когда-то вместо Сашки поставили. Саша, наверное, сейчас злорадствовал бы.       Личность Попова каким-то образом всё ещё была глубокоуважаемой, даже несмотря на обвинение, и никто не решался увидеть в нём заключённого, которым он по факту всё это время и являлся. — Арсений Сергеевич… Пора, — произнёс Филипп и опустил взгляд. Ещё один предатель. Раскаивается.       Арсений кивнул.       Он встал первым. Гордый, как и всегда. Ни капли страха в глазах, а осанка такая ровная, и сомкнуты суровые губы. Он протянул руку Антону, который, как маленький ребёнок, забился в угол, будто это могло его спасти. — Пойдём, — Арсений помог ему подняться на ноги. Будто Антон тут единственный, кого на расстрел вели. Арсений оставался спокойным, а его руки были очень тёплыми, в отличие от обескровленных пальцев Шастуна.       Будущий рассвет окрасил природу таким привычным молочным туманом, и не было в ней ничего красивого в это утро. Антон посчитал её уродливой и жестокой, но потом понял, что не хотел бы умереть с такими мыслями.       Родные дорожки зоны, мастерские, вольеры. Собаки мирно спали, не обращали на мимо идущих людей внимания. Только один вольер был пустой — Графа. Его всё ещё никем не заменили. Из грязных окон бараков виднелись такие же грязные лица. Все знакомые. Только один заключённый смело стоял около барака и внимательно наблюдал за идущими.       Всё, чего теперь хотел Антон, — чтобы он спокойно жил дальше, потому что в его глазах была вина, много вины. Серёжа смотрел на него так, будто умолял о прощении в эти последние минуты, будто всё, на чём сейчас держалась его собственная жалкая жизнь, — это прощение Антона. Он никогда не понимал и не принимал, но всегда был рядом, и Антон действительно не мог его винить. Теперь он сам всё понимал.       Юноша кивнул ему. Отпустил. — Можно передать? — обернулся Антон к Филиппу. Тот, посмотрев на бывшего начальника по привычке, будто хотел спросить: «А можно?» — Можно.       Антон, засунув руку в нагрудный кармашек робы, достал оттуда маленький клочок бумаги и подошёл к Серёже. Поблагодарил за дружбу и за помощь без слов. За всё, что он сделал, одним взглядом благодарил, а у Матвиенко глаза будто стеклянные, но до пугающего живые, обрамлённые пеленой слёз. Всё бегали в глазницах взглядом по чужому лицу, и через них в душе виднелся пожар. Сжигал ли он все мосты за собой и своим выбором или это ад разверзся внутри него — сам выяснит уже многим позже. — Напиши моим друзьям, чтобы они не ждали, хорошо? Адрес увидишь в письмах в ящике. А как выйдешь, найди его, — он вложил в руку Серого бумажку с адресом и незнакомым самому Матвиенко именем, — пожалуйста.       Серый ничего не ответил. Только смотрел и крепко сжимал челюсти, пытаясь держать себя в руках. Антон не обозначил, зачем найти, для чего и что нужно сказать. Сам поймёт.       Казалось, он пытался что-то сказать, но Антон остановил его одним кивком и крепко сжал предплечье. — Шастун, возвращайся!       Антон вернулся на своё место. Колонна из двух заключённых и четырёх конвоиров продолжила путь.       На крыльце административного здания стоял Шеминов, спрятав руки в карманы, а глаза у него словно у покойника. Пустые, безразличные, только немного мрачные, а брови нахмурены. Может, в глубине души его мучила совесть, но новое место, которое он обеспечил себе, станет хорошим антидотом ко всему человечному. Хмельным ядом для любой душевной агонии. У всего есть своя цена, и он принял решение эту цену заплатить. Сила выбора всегда соразмерна внутренней силе.       Деревянные, местами покоцанные ворота по своему обычаю громко скрипнули, но в этот раз особенно печально. Стоило выйти за них, повернуть голову и глянуть вверх, а там всё та же осточертевшая надпись:       «Труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства!»       Их вывели за зону. Антон глубоко вдохнул утренний запах Колымы. Смотрел на затылок Арсения, который за это время ни разу не обернулся. Интересно, о чём он думал? Думал ли о том выборе, который был у него когда-то? Думал о сожалениях, злился?       Антон злился только на себя, но злость — чувство сильное, ненависть — ещё сильнее. А впереди только лохматый затылок и чувство, совершенно от этого всего далёкое.       Овраг распростёрся перед ними. Поодаль от края стоял инспектор, Федотов и Маша. У неё лицо почти как у Серёжи, только слёз она в себе не держала. Смотрела и чувствовала, как что-то важное внутри гаснет.       Арсений посмотрел в красные глаза молодой девушки, на которой лица не было. Он жалел о многом. Он жалел, что не умер там, в бараке, когда над ним издевались. Когда смерть могла стать желанным избавлением, отдыхом. Была ли сейчас смерть счастливой? Он не знал. Он лишь знал, что его полюбили два самых чистых в этом жестоком месте человека, любви которых он не заслужил. Своими поступками, целями, своим характером и жестокостью. Единственное, чего он заслужил, — смерть, и, наверное, в каком-то смысле это было избавлением, отпущением грехов перед Богом, но за собой по глупости он потащил человека, которого не заслуживал не то что он — даже сама смерть.       Федотов стоял, чуть сгорбившись. Плечи его поникли, грудь впала, а седые брови нависли над усеянными морщинами печальными, сожалеющими глазами.       Арестантов подвели к краю, поставили рядом. Всё было похоже на торжественную церемонию. — Папа, ну нельзя же так! — истеричный девичий крик разорвал воздух и пронёсся гулким эхом над оврагом. Девушка сорвалась с места, побежала к Арсению, и её даже конвойные поймать не успели. Повисла на шее у Попова, обнимая, сжимая пальцами отросшие волосы так сильно, что было больно. — Папа, скажи им! Так нельзя! — обращалась она к отцу, а у Федотова сердце на части разрывалось, потому что он был бессилен. — Маша, — позвал он дрожащим голосом. Подошёл, пытаясь расцепить руки девушки. Хватал её запястья, которые она вырывала и тянула к Арсению, а сам в глаза ему смотрел. — Папа, сделай что-нибудь! — кричала она, а по щекам текли горячие слёзы. — Так нельзя!       Сердце было, и оно болело. Не страхом смерти, но болью тех людей, которые его помнили и отчего-то по-настоящему любили. Любовь была даже в глазах Федотова. Горячая отеческая любовь, которой он лишился много лет назад. — Маш, да всё хорошо, — слабо улыбнулся Арсений уголком губ, будто усмехался. Так, как делал это всегда, шутливо заигрывая или издеваясь, будучи всегда под действием пары глотков водки, — всё хорошо, ну ты чего?       Так беспечно и беззлобно. Так открыто и по-доброму. Так честно.       По Антону никто не тосковал. Единственный, кто был важен ему и кого он хотел видеть рядом, — Арсений, но сейчас он прощался. Прощался с жизнью, прощался со всеми, кого любил и кто по стечению печальных событий стал ему чем-то вроде семьи. Антон семьёй ему не стал. И никогда уже не станет.       Арсений мог бы стать тем, кто почувствует душу Антона так же, как он чувствует её сам, но сейчас его душа металась в одиночку… и некому было в глаза посмотреть в последний раз.       Страх разрывал изнутри, а снаружи только безжизненный взгляд смотрел в никуда. Антон цеплял им мосинки в руках четверых конвойных и понимал, что больше его никто не спасёт.       Впереди не конец школы, не конец курса, лета или университета. Не конец прогулке или рабочему дню в лагере. Все события, которые когда-либо происходили в его жизни, стали до боли в груди счастливыми и желанными. Всё самое плохое, что случалось, стало вдруг таким глупым и по-ребячески счастливым, потому что в те моменты была жизнь и давала шанс за шансом. Глаза его снова заблестели. Антон не хотел умирать, он жить хотел и любить. Иметь ещё одну, последнюю попытку на то, чтобы всё сделать правильно. Так, как нужно. Он хотел ощущать тепло, счастье, хотел учить студентов и гулять с друзьями по вечерней Москве. Хотел знать, что завтра на ужин подадут рыбу, а до конца срока осталось всего каких-то четыре года. Маленькая глупость, которая оборвала столько жизней, включая его собственную и человека, которого он любит. Или уже любил?..       Федотову всё-таки удалось оттащить свою дочь.       Тишина была хуже самых страшных и громких звуков, но ещё страшнее — звук затвора. Сердце всё ещё билось, качало кровь, заставляя бежать её по венам, и это казалось крохотным счастьем. Оно напоминало своим стуком о ценности жизни, оно пыталось настучаться, пока может. Оно напоминало о том, что нужно было ценить.       Что такое умереть одному? Наверное, это пустота. Это страх, который никто не разделит в последние минуты, и глаза, которые очень хочется, но нельзя увидеть в последний раз. Это воющий в поле ветер, тиканье комнатных часов и шум воды в ванной. Это свистящий чайник и гул приближающегося поезда. Это ночная тишина и утреннее пение птиц по весне. Это боль, которая скоро пройдёт. Это любовь, которая так ни разу и не случилась.       Антон решил, что верит в Бога, потому что очень хотел, чтобы там, на небесах, его встретила мама. Арсений же верит. Значит, и он будет верить.       Пальцев осторожно коснулось что-то тёплое. Сжало так сильно, так крепко, потому что в последний раз. Антон повернул голову. Рука, держащая его руку, голубые, полные жизни и нежности глаза и сухие губы, которые улыбнулись так легко и прошептали:       «Я тебя люблю».       Это была ложь. Но своими словами Арсений сказал лишь то, как много Антон значил для него. Так много, что он со своей израненной душой, будучи на смертном одре, находит силы, чтобы признаться в том, что никогда правдой не было.       Антон сжал горячую руку в ответ, чувствуя, как болит сердце, а его собственная пылкая, глупая душа в ожидании рвётся к небу, к долгожданной свободе. Сейчас все эти люди вокруг, стоя безмолвными палачами, впервые видят его душу. Видят того, кем он был всегда. Видят того глупого мальчишку, которым он останется в памяти тех, кого он никогда не любил. Кроме одного человека.       Когда лучи восходящего солнца коснулись поля за оврагом, прозвучала очередь страшных резких выстрелов. Двое, держась за руки, упали в овраг. Летом тридцать девятого кончился их последний рассвет.