Застыв как статуя

Леви сильно расстроился, когда Эрвин обернулся статуей. Он знал, что ему это не показалось, он не был настолько сумасшедшим, и душ его родителей был мокрым, а одежда отчима аккуратно сложена возле кровати. Ладно, возможно, то, что статуя его матери ожила, было одним из менее вероятных объяснений, но Леви любил эту гребаную статую, черт бы её побрал, и он был свидетелем того великолепного члена во плоти, а не в камне. В ту ночь ему даже не пришлось ждать, пока родители уснут, так как статуя все еще стояла в его спальне. Он терся о член Эрвина больше часа, сосал головку, лизал яйца, дразнил, чтобы Эрвину не осталось бы ничего другого, кроме как обратиться из статуи и трахать его у стены всю ночь напролет. Однако в конце концов он сдался, когда Эрвин не выказал никаких признаков изменения вообще. Может быть, он даже немного поплакал, но, эй, это никого не касалось, кроме него самого. Когда он улегся в постель около часа ночи после долгого, бесплодного поиска «как оживить твою статую» в Гугл (честно говоря, большая часть результатов была порнографией, и у него даже встал, пока он просматривал окошки, но ему было слишком грустно, чтобы дрочить, поэтому он просто смотрел, пока эрекция не спала), он был уверен, что упустил свой шанс и этот великолепный греческий мужчина никогда не вернется к жизни. Он ворочался в кровати, может быть, еще немного поплакал, потирая покрасневший нос и глаза, пока не стало больно. — Давай, Эрвин, — жалобно пробормотал он в подушку, когда часы показали 3:30 утра. — Давай. Я хочу, чтобы ты вернулся. Пожалуйста, — это звучало так жалко, что только еще больше опечалило его. Он смирился и в безмолвной истерике лег лицом вниз на простыни. Десять минут спустя кровать прогнулась, и теплая рука легла ему на талию. Он не двигался, пока пара определенно-очень-человеческих губ не прижалась к его виску, убрав волосы. Он повернул голову и увидел Эрвина, полностью обнаженного во всей своей красе и обнимающего Леви как чертов огромный кот. — Не плачь, — сказал он, его голос был тихим, когда он коснулся мокрых щек Леви. — Я не всегда могу обратиться, даже если захочу. Я пытался раньше. Ты ведь веришь мне? Леви был так ошеломлен, так глупо влюблен, что просто кивнул и позволил себя обнять. И он не сделал ни единого движения в сторону этого огромного члена, что для него было огромным достижением. Он заснул в объятиях Эрвина, прижав обе свои маленькие холодные руки к этой скульптурной груди и мышцам живота, и спал лучше, чем за последние недели. Ему пришлось оставить Эрвина в постели, когда он ушел в школу, хотя его родители уже ушли, и он мог бы прогулять, но он не хотел наживать себе проблем. Он заставил Эрвина пообещать оставаться в человеческой форме, пока Леви не вернется домой, и мужчина согласился попробовать. Тем не менее, было необычайно трудно заставить себя выйти за дверь и оставить великолепного, загорелого, мускулистого, полностью обнаженного мужчину, растянувшегося на его кровати. Вообще, он был воплощённой мечтой Леви с тех пор, как ему исполнилось 13 лет и он открыл для себя гей-порно. Уроки закончились, и он добрался домой в рекордно короткие сроки. На самом деле он бежал бегом и преодолел путь за двенадцать с половиной минут, вместо обычных тридцати. Когда он вернулся домой, его волосы прилипли ко лбу от пота, он тяжело дышал, а щеки покраснели. И Эрвин был все так же дома, стоя на кухне, выставив напоказ голую задницу, и жуя яблоко. Леви сбросил свой рюкзак, и мужчина обернулся и улыбнулся, помахав ему рукой. Леви просто уставился на него на мгновение, прежде чем побежать в ванную, чтобы принять душ. Он определенно не хотел, чтобы Эрвин видел его потным и грязным, поэтому быстро вымылся и, возможно, несколько раз виновато погладил свой член, вспомнив об этой круглой голой заднице, будто Эрвин специально хвастался. Он решил, что у него все равно будет постоянный стояк рядом с Эрвином, поэтому не стал доводить себя до конца и отодвинул занавеску в душе, чтобы взять полотенце. Он замер, задыхаясь и прикрывая промежность. В гребаной ванной комнате стоял Эрвин, закрыв за собой дверь, одаривая Леви самой очаровательной улыбкой, которую он когда-либо видел, и предлагающий ему кусочек суши с авокадо, принадлежащий его матери из холодильника, которые Эрвин ел пальцами, доставая из упаковки и засовывая в рот по две штуки за раз. Леви секунду просто смотрел на него, и его сердце сжалось. Эрвин был таким чертовски нелепым. Боже, он так влюблен в него. Леви вытерся полотенцем и повел Эрвина обратно на кухню, спасая то, что осталось от суши его мамы (у него будут проблемы из-за этого позже), и вместо этого разогрел немного жареной курицы с прошлого вечера. Он наблюдал, как Эрвин вцепился в нее, как животное, проглотив все восемь кусков менее чем за пятнадцать минут. Леви со страхом обнаружил, что его привлекает вид Эрвина, разрывающего мясо зубами и слизывающего жир с пальцев. Когда его голод был утолен, Эрвин сказал Леви сладчайшее «спасибо» и позволил переодеть себя в какую-нибудь одежду. Забавно, как он ходил за Леви по пятам, словно большой щенок, следя за каждым его движением и пытаясь помочь всем, чем мог. Реально, каждый раз, когда Леви делал глоток содовой, Эрвин вытирал его рот салфеткой. Они вернулись на кровать Леви и снова поцеловались. Леви отстранился только тогда, когда ему в голову пришла одна мысль. — Сколько тебе лет, Эрвин? — спросил он, задыхаясь и вытирая губы. Эрвин на мгновение задумался. — Две тысячи двести сорок два года, — сказал он через некоторое время. Леви моргнул. Разница в возрасте это ж не так плохо, да? — Но я полагаю, что моему телу тридцать два, — закончил Эрвин, и Леви кивнул. Почему-то две тысячи двести сорок два звучали лучше, чем это. Разница всего в шестнадцать лет — не так уж плохо. Правда, не так уж плохо, твердил он сам себе. Вместо ответа он просто снова поцеловал Эрвина. Пошло-поехало, и Леви забрался на Эрвина, прижимаясь к нему бедрами. Он уже очень хорошо знал этот член и облизал губы, представляя, как Эрвин теперь в реале войдет в него, прижмет к кровати и трахнет так, как он этого хочет. Он озвучил эту мысль Эрвину, который на мгновение удивился, и выражение его лица изменилось, но Леви этого не заметил, потому что его перевернули и прижали к кровати руками. Эрвин был очень силен, просто чертовски силен, и когда одно из его коленей прижалось к пояснице Леви, тот не мог сдвинуться ни на дюйм. Он бы испугался, если бы не шепчущие губы Эрвина у его уха. — Так, Леви? Что бы ты хотел, чтобы я сделал с тобой? Ты бы хотел, чтобы я трахнул тебя вот так? Леви издал звук, как будто умирал, и Эрвин воспринял это как «да», раздев Леви до пояса снизу и раздевшись сам. Леви отчаянно хотел хоть мельком увидеть этот член, но не мог даже повернуть голову. Ладно, может быть, он использовал палец или три в душе, но Эрвин был только рад, когда обнаружил, что Леви уже скользкий и растянутый. Леви тоже был рад, что это так, и ахнул, когда головка члена уперлась в его анус, а задница была раздвинута большой рукой Эрвина. Он бы испугался, если бы это был кто-то другой, но он трахался с этим членом уже несколько недель и чувствовал некоторую близость с Эрвином, хотя на самом деле тот был человеком всего лишь полтора дня. Он доверял Эрвину. Мужчина вошел в него двумя короткими толчками, и Леви издал звук, от которого, вероятно, должен был смутиться. Но ему было все равно. Должно быть, он что-то промычал, потому что Эрвин взял жесткий, изнуряющий темп, такой какой хотел Леви и даже больше, такой, который он так отчаянно жаждал в течение стольких лет. Он позволил себе стонать так громко, как хотелось, не кусал губы и не сдерживался, затерявшись в тумане ощущений, когда его задницу вытрахивали до беспамятства. Он кончил первым с теплой рукой Эрвина, обхватившей его член, и намочив простыни под собой. Эрвин толкнулся еще два или три раза, прежде чем излиться глубоко внутрь, толкнувшись так сильно, как только мог, и глаза Леви чуть не закатились назад. ДА. Да, это было то, чего он хотел все это время. Эрвин вышел из него, перевернул и спросил, все ли с ним в порядке, но Леви не ответил, одарив его мутной улыбкой. В ту ночь он заснул в объятиях Эрвина, укрытый одеялом, и, Боже, он не думал, что когда-либо был так взволнован предстоящим днем.