Застыв как статуя

Выпускной год быстро приближался. Леви сумел набрать 30 баллов за итоговый тест и сохранил свои оценки на скудном среднем 3,5 балла и был уверен, что поступит, по крайней мере, в средненький колледж. В любом случае, высшее образование, по правде говоря, не имело для него большого значения; он был гораздо больше сосредоточен на том, какой будет его дальнейшая жизнь. Эрвин становился все увереннее, выходя из дома. Иногда он даже уходил без Леви и отправлялся на прогулку, возвращаясь с цветами, выпечкой или чем-нибудь еще, что привлекало его внимание. Однажды Леви обнаружил у себя упаковку, полную ластиков в форме хот-догов, потому что Эрвин подумал, что они милые. К тому же стало проще скрываться от родителей. Ему было почти восемнадцать — мысль о том, что он знал Эрвина почти два года, сводила его с ума, — и поэтому они по большей части оставляли его в покое. Иногда он лгал о том, что уходил к друзьям на ночь и ночевал в отеле с Эрвином, потому что это заставляло его чувствовать себя взрослым — трахаться на простынях, которые ему не принадлежали. Честно говоря, у него больше не было друзей. И это его не особо беспокоило. Леви всегда был одиночкой, а Эрвин был более чем достаточной для него компанией. С ним было невероятно весело проводить время, и разница его личности с тех пор, как он впервые превратился в человека, была огромной. Очевидно, он чувствовал себя намного более комфортно с Леви и в окружающей обстановке после чтения книги за книгой о событиях, произошедших с тех пор, как он был жив. Леви, конечно, было любопытно, как Эрвин вообще превратился в статую, но это казалось не столь важным. Он уговорил Эрвина пойти и, используя свое новое удостоверение личности, купить им алкоголь: ничего крепкого, просто немного того милого розового вина. Конечно, Эрвин привык к крепкому алкоголю из своего времени, поэтому вернулся, купив им текилу. Леви не хотел напиваться, просто попробовал, и напиток был ужасен, так что он сделал всего лишь маленький глоток из одного из отцовских стаканов. Эрвин, однако, успел выпить половину бутылки. Конечно, это была маленькая бутылка, но все же. Он был ужасно милым, когда был пьян, и Леви требовалось лишь открыть видео с котиками на своём компьютере, чтобы Эрвин развлекался, пока не протрезвеет. Леви обнаружил, что ему нравятся рискованные ситуации, когда дело доходит до секса. Было невероятно заниматься с кем-то регулярным сексом, приходить домой и знать, что Эрвин ждет его в постели, но иногда ему хотелось острых ощущений. Такие острые ощущения включали в себя походы по магазинам и трах в раздевалках. До сих пор это было любимое занятие Леви. Эрвин прижимал его к кабинке, и тому приходилось засаживать либо очень быстро, либо очень медленно, чтобы их не поймали из-за сотрясающейся двери. В Ванной комнате тоже было классно. Леви был недостаточно наглым, чтобы делать это в бассейне, где могли быть дети, но это была его фантазия — потрахаться так публично. Однажды они сделали это в парке под одеялом, притворяясь, что просто обнимаются, и Леви кончил так сильно, что у него чуть сердце не остановилось. Эрвин, как ни странно, все это время сохранял невозмутимое выражение лица. Леви думал, что во всем мире нет никого более идеального для него. Во втором семестре выпускного года Леви приняли в два колледжа из пяти, в которые он подал заявление. Единственная проблема заключалась в том, что они оба были на другом конце страны. Он плакал, когда получил письма, но спрятал их от Эрвина, потому что понятия не имел, как объясниться. Он скрывал это в течение нескольких дней, пока однажды ночью не разрыдался, когда занимался с Эрвином любовью, и тогда у него не было выбора, кроме как все рассказать. — Эрвин, — сказал он, смущенно вытирая покрасневшие глаза и нос. На лице мужчины не было обычной улыбки, вместо этого его брови были сдвинуты, и он хмуро смотрел на Леви, явно обеспокоенный. — Меня приняли в колледж. — Это… хорошо, — медленно произнес Эрвин, словно пытаясь убедиться, что его слова были правильными. — Да? — Да, это так, но… это так… Я имею в виду, что колледжи находятся во Флориде. — Это далеко? — Да. — Что мы будем делать? — Я не знаю, — сказал Леви и снова разрыдался. Эрвин предлагал множество вариантов, например, взять его с собой или убедить родителей переехать, но ни один из них не был реалистичным. Леви столкнулся с суровой реальностью — ему придется расстаться с человеком, с которым он проводил каждый день в течение последних двух лет, и это было слишком больно. Он просто надеялся, что Эрвину хоть вполовину не так больно. Прошла вторая половина выпускного года, и Леви исполнилось восемнадцать. Он отпраздновал это со своей семьей и в тот же вечер вернулся домой, чтобы провести остаток своего дня рождения с Эрвином. Он пытался заняться с ним сексом, но в конце концов был слишком расстроен, чтобы трахаться, и Эрвин просто лежал и обнимал его. Он боялся за Эрвина, боялся, что тот будет одинок, или не сможет достать достаточно еды, или не сможет принять душ, или ему придется все время оставаться статуей. Одним словом, лето было несчастным. Каждый раз, когда он видел лицо Эрвина, он вспоминал, что ему придется покинуть его. Часть его говорила ему, что Эрвин был взрослым мужчиной, он мог позаботиться о себе, но… Леви не был так убежден, особенно когда Эрвин жил в доме с людьми, которые технически не знали, что он там. В пропаже еды больше нельзя было бы винить Леви, как и в том, что душ был мокрым. Эрвин даже не мог спать в его постели, потому что она была бы в беспорядке. Леви устроился на неполный рабочий день и начал копить, но не для того, чтобы взять деньги в колледж, а чтобы оставить немного Эрвину. А потом, слишком скоро, наступила последняя ночь. Ночь перед тем, как ему предстояло уехать в колледж. Леви много плакал, а Эрвин положил его голову себе на шею и баюкал, как младенца. Это казалось каким-то ужасным кошмаром или глупой шуткой. Должен был быть какой-то выход из этого положения. Это не могло быть их единственным вариантом. Но, увы, так оно и было. Леви не спал всю ночь и разговаривал с Эрвином, говорил ему такие слова, как «с тобой все будет хорошо» и «мы будем созваниваться», но, по крайней мере, половина из них была ложью. Он не мог написать Эрвину, и у него не было телефона, потому что Леви не мог позволить себе совершенно новый телефон с отдельным тарифным планом. — Я не хочу уезжать. — С тобой все будет в порядке, — сказал Эрвин, и один из его пальцев коснулся места под опухшими глазами Леви. — Я знаю, как пользоваться компьютерами в библиотеке. Я напишу тебе по электронной почте. Это, по крайней мере, немного успокаивало, но мысль о том, как Эрвин в одиночку кропотливо печатает письмо на компьютере, которым едва умел пользоваться, просто чтобы поговорить с Леви, снова повергла его в истерику. Эрвин по большей части был молчалив, и Леви был в ужасе от того, что возможно этот человек винил его или обижался на него. Ему нужно было вставать в шесть утра, и Эрвину пришлось практически силой вытаскивать его из постели. Он впал в еще большую истерику, когда начало всходить солнце, и отчаянно вцепился в Эрвина, решив, что он останется, а колледж пусть катится к черту. Очевидно, что это был нежизнеспособный вариант, и в качестве последнего средства Эрвин выбрался из кровати и снова обернулся холодным камнем. Леви свернулся калачиком в объятиях статуи и продолжал плакать, умоляя Эрвина вернуться и позволить ему остаться, а не заставлять его делать это. Именно таким его нашла мама, прождав пока Леви появится полчаса в машине, и в миллионный раз сказала ему, что он не может взять статую с собой в колледж, как бы сильно он ни умолял. Леви был бы удивлен — то есть, если бы он мог чувствовать что-то, кроме горя, — что его мать не была обеспокоена его истерикой из-за статуи, но та списала это на панику, вызванную уездом из дома. Леви все плакал и плакал, когда его вытащили из комнаты и посадили в машину. Он даже не стеснялся плакать перед родителями, как обычно. Вся его грудная клетка физически болела, как будто он разрывался надвое, и слезы не прекращались. Он даже не получил прощального поцелуя. Он смотрел в заднее окно машины и истерически рыдал в течение первого часа поездки, пока не устал настолько, что больше не мог продолжать, затем лег на заднее сиденье и уставился вверх. Он уже гадал как там Эрвин. Был ли он голоден? Было ли ему одиноко? Боялся ли он оставаться без Леви? Он горько осознал, что не сообщил этому человеку свой адрес электронной почты и вообще даже не создал учетную запись для Эрвина. После этого он снова начал плакать, потому что, очевидно, такой вещи, как быть слишком измученным, чтобы плакать не существовало, когда твое сердце разрывается на части. Когда он добрался до колледжа, он молча помог родителям перенести его вещи в общежитие, его лицо блестело от высыхающих слез. Он не сделал ни малейшей попытки представиться своему соседу по комнате, а просто лег в свою кровать, свернувшись калачиком, чтобы попытаться побороть в себе эту пустоту без Эрвина. Он чувствовал себя испуганным и маленьким, и впервые за два года он почувствовал себя очень, очень одиноким.