Маленький южный варвар

Монах смаковал охлажденные арбузные дольки. Таявшая мякоть расползалась по языку приторно-сладким послевкусием, заполняя рот приятной покалывающей прохладой. Сецзелюбо, оттолкнувшись исполосованной мелкими трещинками ладонью от земли, поднялся и, пошатываясь, выпрямился. Пот крупными мутными каплями щипло застилал его глаза; собрался влажными темными пятнами на спине и под подмышками. Сецзелюбо, концентрируясь на гаснущем белоснежном образе перед собой, выравнивал рваное дыхание. Монах, лениво обмахиваясь веером, следил за юркой белкой, сновавшей по стволу напротив. Своими острыми когтистыми лапками зверек цеплялся за шершавую кору и осматривал, зависая вниз головой, отдыхающего человека. В этих местах редко появлялись люди, поэтому белка испытывали лишь любопытство. Вдобавок, аура, исходящая от него ничем не отличалась от заснеженного пригорка или остывающего валуна в ночное время. Сецзелюбо метнул взгляд исподлобья на поднявшегося со своего места монаха. Тот вытянул руку с зажатым кусочком арбуза куда-то в сторону, будто угощая невидимого собеседника. Присмотревшись, юношу обдало жаром, прилившим к голове и ногам. Подобно волне тепло схлынуло, сконцентрировавшись в солнечном сплетении. - Так просто… - слова протискивались через с силой сомкнутые губы, - делится едой с какой-то зверушкой. Но когда я попросил… Сгусток обжегшей гортань крови выплеснулся наружу. Темно-фиолетовая струйка шипящей жидкости окропила траву, прожгла листочки насквозь и под солнечным сиянием испарилась. Сецзелюбо ощутил, как разом оставили его силы, удерживающие тело. Волна неприкрытой ярости сменилась топким забвением, стянувшим невидимыми путами его шею и ноги, погружая все глубже в темную убаюкивающую пустоту. Монах подхватил поникшего юношу и спрятал под тенью дерева. Сецзелюбо не переставал мелко дрожать, от тела исходили едкие горьковатые испарения, щекочущие ноздри. Тело юноши, ощутив желанную прохладу, на миг вытянулось в струнку, подставляя обнажившийся живот под переплетающиеся тени. Легкая довольная улыбка тронула окровавленные губы Сецзелюбо. Находясь рядом с монахом, юноша ощущал трепетное желание коснуться его одежд, пропустить меж пальцев шелк вороных волос. Поймать удивленный взгляд темных, подобных Бездонному омуту глаз, когда юноша притянул бы его к себе и… Неслабый щелчок по воспаленному лбу выбросил Сецзелюбо из мимолетных грез. Монах осматривал без тени заинтересованности бледное лицо лежащего юноши. - Вновь решил отлынивать от тренировок? Сецзелюбо приподнялся на локтях; былая усталость отступила, мир вновь приобрел привычные краски. Смаргивая пот, юноша приоткрыл рот; капельки крови растянулись на губах, обнажая слегка заостренные клыки. - Я голодный – только и всего, - будто оправдываясь, юноша виновато и открыто посмотрел в лицо монаху. Тот секунду изучал его, а затем подтолкнул тарелку с последним кусочком арбуза в его сторону. - Съешь, а потом возвращайся к укрощению. Довольный небольшой передышкой, Сецзелюбо разом проглотил кусочек, облизав губы, отчего кончик язык тут же набух. Это не ускользнуло от внимания монаха. Тот вздохнул и покачал головой. - Ты уже должен был научить тело контролировать реакцию хотя бы на собственную кровь. Сецзелюбо поморщился от фантомной боли и, растягивая слова, произнес: - Но ведь растущему организму необходима еда и хороший сон, чтобы черпать силы на все это, - он немигающе уставился на монаха. Теплый ветер игриво путался в распущенных прядях волос, каскадом обрамляющих мраморное лицо. Сецзелюбо и сам не знал, когда подобные весенние мысли захватили его разум. Когда взгляд затравленного ребенка смягчился, стал более открытым и проникновенным, жаждущим внимания и одобрения. Когда встревоженный ночным далеким пением ночных птиц воздух стал пропитываться его жаркими снами о переплетении двух тел. Потребность в еде и безопасности сменилась робко на желание заключить в объятиях того, кто стал для него спасением. И теперь этот человек всматривался в него, прожигая холодным взглядом. Губы монаха дрогнули и фраза, прозвучавшая после, буйно расцвела чуть ниже живота. - Сегодня остановимся в таверне, если жалуешься. Набьешь досыта живот и отоспишься не под открытым небом. Поднявшись, монах стряхнул с рукава прилипшие травинки. И в который раз посмотрел на кончик жала, выглядывавшего из-под воротника свободного одеяния юноши. Монах вспомнил ту особую безлунную ночь, когда Сецзелюбо вернулся пугающе молчаливым с этой татуировкой на спине. То, как он смотрел тогда на монаха... Те слова, что слетели с его губ… На утро юноша выглядел растерянным и не мог вспомнить, куда ходил и кто оставил этот нестираемый рисунок на его коже. Духота распаленного солнцем дня сменялась на теплый вечер. По узкой тропинке, обрамленной буйно цветущими кустарниками глицинии и мирабилиса, держали свой путь двое. Монах не спеша вдыхал наполненный цветочным благоуханием воздух, размышляя о тех днях, что он проводил ребенком с деревенскими детьми, научившими его стрелять камушками в толстого зловредного гуся. Он вспомнил и ту игру, раззадоривающую эту неуемную птицу, готовую, как тогда казалось, защипать любого до смерти. Он вспомнил и своего Учителя, научившего его становиться единым потоком с энергией, что их окружала. Единственным воспоминанием о доме был тихий голос молодой женщины, шелест переворачиваемых страниц и стрекот птицы, посаженной в клетку у окна. Но и эти воспоминания с годами меркли, подтачиваемые безмятежными, сливавшимися воедино однообразными днями на горе Чанминшань. Учитель практически не покидал свою обитель, оставаясь в кромешной темноте пещерных сводов, он постигал сущность просачивающейся сквозь трещины горной воды. Учитель прислушивался к внутреннему застывающему ритму, превращающему его в живое изваяние. Учитель перестал есть и говорить. Приносимые обеспокоенным мальчиком овощи и вода оставались нетронутыми, и вскоре ребенок сам подъедал то, что не поглощала плесень. Однажды, вернувшись с небольшой вылазки с деревенскими ребятами на лотосовый пруд, мальчик не обнаружил Учителя. Напуганный он много раз звал его, но ответом служил лишь отдаленный гул раскатистого мальчишечьего эха. Ночью ему было странное видение – Учитель в мерцающем свете подошел к нему, спящему, и погладил его невесомо по влажной щеке, чего прежде никогда себе не позволял. Мальчику хотелось открыть глаза, но странная тяжесть давила на его тело, не позволяя даже сделать глубокий вдох. - А теперь, - голос Учителя разлетелся мириадами повторов, - слушай. И мальчик проснулся. И прислушался. И сквозь гул услышал голос Учителя, что со временем становился все громче и отчетливее. Сецзелюбо, окрыленный предстоящей возможностью заночевать на мягкой кровати, прибавил шаг, стоило огням ворот небольшого города скользнуть по его лицу. Заполонившие главную улицу люди толклись у лавочек с яствами, смеялись над шутовскими представлениями кукольных мастеров, опасливо посматривали на заклинателей ползучих тварей. Сецзелюбо с бойким интересом наблюдал за всем, что окружает его, нарочито хватал монаха за рукав и тянул его от одного прилавка к другому. Юноша, словно ребенок, удивлялся простым фокусам и забавлялся, рассматривая украшенную камнями стеклянную посуду. Монах не выказывал раздражения, но его холодная отстраненность от всеобщего веселья ничуть не смущала юношу. Сецзелюбо остановился перед домом, украшенным слева вышитым панно с изображением длинных женских рук, удерживающих чайничек. Красные, пропускающие тусклый свет расставленных при входе свечей, ткани слегка покачивались, словно в такт таинственному шепоту, дразнящему и зазывающему зайти. - Молодой господин, - выплывшая из тени тонкая женская фигура плавно провела пальчиками по острому подбородку Сецзелюбо. По коже заскользили мелкие покалывания, словно от множества мелких иголок. - Ай, - нарочито громко вскрикнула девица, - о такие скулы можно порезаться, если не быть осторожной, - мягко улыбаясь, она засосала кончик пальца, пристально смотря на юношу. За этой озорной полуулыбкой скрывалось нечто тревожащее и бередящее сердце юной *нюй юэ. Встреться этот путник более опытной куртизанке, она бы подобрала более емкое слово при виде этого человека – «опасный». Сецзелюбо мягко взял девушку за запястье и притянул «порезанный» палец к своему лицу. Девушка затаила дыхание; ее смущение растекалось томительно по всему телу в ожидании следующего прикосновения. - Такой милой и привлекательной особе действительно нужно быть более внимательной в выборе мужчины. Еще немного и палец девушки проник бы во влажный, наполненный ядовитой слюной рот юноши. Предвкушение опасно затягивало все глубже; Сецзелюбо внезапно представил, как в немыслимой агонии корчится перед ним это беззащитное девичье тело, моля прекратить ее страдания. Видение было развеяно легким, оттеняющим все остальные ощущения, прикосновением прохладной кожи к его приоткрытой шее. Юноша заплел волосы в несколько кос и подобрал их в высокий пучок, дабы немного охладить распаленное после тренировки тело под солнцем. - Идем, - голос был тихим, проникновенным. Сецзелюбо развернулся. Монах уже растворялся в людском потоке. Юноша безмолвно последовал вслед за ним, оставив юную и не подозревающую о спасении нюй юэ в растерянности стоять у входа. Хозяйка таверны самолично провела их в комнату на втором этаже. Она боязливо посматривала то на одежду монаха, то на рукоять меча, торчащего из-за спины. Сецзелюбо с интересом наблюдал за ее переменчивым взглядом и гадал, что вызвало такую реакцию. - Господин Бессме…, - начала хозяйка и осеклась. Под молчаливым и тяжелым взглядом монаха она смогла уловить посыл не раскрывать имени. - Господин, - тут же исправилась она, - вы желаете отужинать у себя в комнате или же спуститесь на представление? Монах обратил свой взгляд на прислонившегося к дверному косяку юношу, не сводящего с него глаз. Тот развел руками и предоставил ему выбирать. - Мы спустимся. Приготовьте утку и два кувшина **байцзю. Хозяйка склонилась в недостаточно глубоком поклоне и покинула комнату. - Что это сейчас было? – Сецзелюбо подошел к монаху и опустился на кровать. Под ладонями приятно натянулась ткань. В мыслях юноши пробежал образ обнаженной спины, скользящей по поверхности в такт размеренным, но быстрым движениям. Монах прошел мимо него; на деревянный столик он выложил мешочек с монетами и аккуратно положил меч. Юноша уже давно заметил трепетное отношение монаха к своему оружию, так не сочетающемуся к его внешнему виду. Как-то Сецзелюбо пошутил о возможности, что этот меч когда-то принадлежал вовсе и не монаху и тот его выкрал, обуреваемый только ему ведомым чувством. Да… В тот день на тренировочной площадке он бесчисленное количество раз пожалел, что вовремя не прикусил свой ядовитый язычок. В этот момент в дверь постучались, и молоденький служка внес деревянный таз с подогретой водой. Мальчик избегал поднимать взгляд и, споткнувшись о неплотно прилегающую половицу, полетел вперед, прямо на оборачивающегося монаха. Сецзелюбо нырнул между ними. Его окатило с ног до головы, а застывший в ужасе служка только склонил ниже голову и беспрестанно извинялся. Монах отослал мальчика кивком головы, а сам обошел смолкшего юношу. Капли градом скатывались по заплетенным волосам Сецзелюбо, щекотали его потемневшее лицо и жадно облизывали открытую шею. Одежда намокла и нечетко вырисовывала стройную фигуру. Через незапертую дверь в комнате быстрым шагом проникла хозяйка. Она застыла при виде мрачно стоящего юноши и монаха, замершего рядом с ним. - Примите извинения, - она протянула полотенце Сецзелюбо, и тот резко выхватил его из рук. - Он новенький, но примет любое наказание, предложенное вами, господин. Только сейчас юноша понял, что женщина обращалась не к нему. Весь свой трепет и внимание она направила безмолвному монаху. Внутри Сецзелюбо вспыхнула и опасно разлилась обида. Нет, не на эту дрянную женщину, а на того, кто даже не попытался вступиться. Кто не указал, кому нужно принести извинения. - В этом нет нужды. Это всего лишь вода, - слова монаха будто оглушили юношу. Все звуки вокруг мгновенное стихли, лишь тяжелое, сдерживаемое дыхание заполонило слух Сецзелюбо, яростно сжимающего полотенце. - Премного благодарна, господин, - она вежливо поклонилась и скрылась за дверью. - Почему? – сквозь зубы процедил юноша. Монах не удостоил его ответом. Молча прошел мимо него и не, оборачиваясь, произнес, стоя перед выходом. - Приведи себя в порядок. Буду ждать внизу. Струйка проникшего коридорного света выхватила окаменевшее лицо юноши с пустыми, словно бездна, глазами. Он не знал того момента, когда желание вторгнуться в это тело стало навязчиво преследовать его. Как желание отравить и измучить своего спутника превратилось в каждодневную пытку борьбы с самим собой. Как отвращение к мыслям о бесчисленных способах влить собственную кровь в эти обесцвеченные губы стало тайной усладой в моменты самоудовлетворения. Как темное и откровенно пугающее чувство заполучить этого человека воплотилось в ощущении всевластия этого мужчины. Смотреть, как многовековая глыба рушится на его глазах, как из этой скорлупы он извлекает человека, покорного ему и готового на все ради него. Сецзелюбо в темноте облизнулся. Вновь защипали начинающие опухать губы. Пропитанные ядом мысли вернули его в опустевшую комнату.