Маленький южный варвар

Монах всматривался в прозрачное содержимое своей чаши, лениво поводя ею перед собой. Байцзю в этой таверне имел медовый привкус; закрыв глаза, монах мог представить себе напоенное вдоволь солнечным светом поле с дощатыми сборными ульями, мерное гудение пчел, прерываемое далеким пением сборщика трав. Совершенствуясь на покрытой снежными снопами горе Чанминшань, с годами он уходил все глубже в пещеру. Ее каменные своды становились уже, сиротливо жались к фигуре, излучающей ауру, подобную смывающей все на своем пути лавине. Монах перестал ощущать колючий холод, что ребенком изводил его до полуобморочного состояния. Иногда он вспоминал о тех моментах, когда Учитель разводил для него костер при входе, а сам находился поодаль, посматривая на мальчишку, ютившегося ближе к теплу. Он еще мог ощутить жар трепещущихся язычков пламени, норовивших прижаться к его ладоням; мог ощутить запах дотлевающих лиственных веток. Мог почувствовать, как боязно он прижимался к будто бы светящейся изнутри фигуре Учителя, стараясь передать и ему те крупицы тепла, что он получил. Но вскоре мальчик осознал бесполезность своей заботы: Учитель все меньше говорил с ним, а обращался мысленно к окружающей его пещере, становясь временами единым целым с ней. Как и в тот последний вечер. Учитель не просто исчез и покинул мальчика – он преобразился. Стал тем, что окружало его, уподобившись самой пещере. - Господин, - невесомая лиловая ткань скользнула по предплечью монаха, мимо щеки проплыла женская рука с тонким запястьем, мелодичный перезвон мелких монеток оросил стол притягательным звучанием. Девушка юрко ухватила горлышко кувшина и поднесла его к полупустой чаше, чуть помедлив. Монах подставил ее ближе, позволив байцзю пролиться и расплескаться мелкими брызгами по накрытому столу. Девушка, хихикнув, обошла гостя и села рядом, обнажив лодыжки, будто невзначай приподняв подол одеяния. - Я слышала о том, что наш городок посетил сам Бессмертный с горы Чанминшань, но была поражена, увидев столь… юного самосовершенствующегося, - девушка, подперев подбородок кулаком, наклонилась неподобающе близко к мужчине. Монах невольно вдохнул карамельный аромат, исходящий от светлых волос. Девушка заглядывала в его глаза, словно выспрашивая что-то, но губы продолжали растягиваться в дерзкой открытой улыбке. Внезапно она протянула руку и коснулась пряди волос мужчины; тот не отстранился, но обжигающая волна прошлась по его телу, заискрившись на кончиках пальцев. - Господин, я так рада, что вы решили спуститься на наше представление. После него… - она сделала небольшую паузу, заполнив ее многозначительным взглядом, - прошу вас, не уходите. С этими словами девушка легко поднялась, ей вторило бренчание развешенных на запястьях монеток, и прошла в сторону освобожденного от столиков центра. Хозяйка таверны как раз принесла второй кувшин с байцзю монаху, когда девушка, мягко приобняв цистру, начала свое выступление. - *Я превращаюсь в черепаху, обрастаю корой в девять метров. Мой мотылек выбился из сил… Монах подозвал хозяйку вновь и спросил имя выступающей. Женщина, невольно промешкавшись, наклонилась к нему и, прикрыв ладонью рот, произнесла: - Это дева Дэйю. Свое настоящее имя она просила никому не называть, кроме вас, - отчего-то смутившись, пояснила хозяйка. Монах перевел взгляд на девушку с цистрой: - мой лев превратился в толстую ленивую кошку, мой ребенок стал седым. Когда-нибудь все это закончится, а из кокона выйдет на свет чудесная суть. Монах опустошил чашу одним глотком; впервые за долгое время взгляд его равнодушных глаз сменился на что-то иное. Сецзелюбо сидел поодаль: снующие вокруг люди превратились для него в разноцветный бесформенный круговорот тел, ароматы еды смешались воедино в кислый въедливый запах. Юноша скрыл под столиком зажатые до проступившей пенящейся крови кулак – мелкие коготки разорвали побледневшую кожу, вжимаясь в нее все яростнее с каждым словом, произнесенной певичкой. Хозяйка хотела проводить его до обосновавшегося за столиком впереди монаха, но остановила себя, взглянув на окаменевшую фигуру юноши, источающую ощутимую убийственную ауру. Женщина не раз сталкивалась с подобными людьми у себя в заведении: кто-то находил подтверждение распутства своих супругов и выжидал момента для вынесения смертного приговора; ночевали наемники, оставляющую после себя залитые кровью комнаты богатых поместий; останавливались темные врачеватели, проводившие свои зверские опыты над брошенными детьми, готовыми ради куска хлеба пойти с ними в отведенные покои. Но никогда прежде женщина не встречала столь явно выраженной формы отчаяния и желания уничтожить, обличенной в весьма ощутимый сгусток энергии, туго обтягивающий фигуру юноши, будто кокон. На миг перед ее глазами возник образ вылупляющегося из него чудовища со смертоносным жалом, разбрызгивающим вокруг яд, заполняющим все пространство вокруг, ломающим деревянные опоры и наконец вырывающимся наружу, сметая и уничтожая все живое. - Хозяйка, - раскрасневшийся полный завсегдатай, весело крутя пустой чашей над головой, вывел ее из оцепенения. От темных мыслей остался лишь раскуренный опиумный дымок двух сестричек, влажными глазами следящими за представлением. - Сейчас, сейчас, - в свойственной ей манере ответила женщина. С ног схлынуло оцепенение, и хозяйка поспешила к веселящейся компании. Сецзелюбо опустошил свою чашу в два глотка; теплое вино непривычно терпко обожгло язык и нёбо, разливаясь бархатом по гортани, проталкиваясь все глубже, растекаясь томно и согревая грудь. Шатко поднявшись, юноша предпринял попытку уйти, но знакомый голос остановил его: - Дева Дэйю… не могли вы исполнить «Лунную ночь среди цветов на весенней реке»? Фигура монаха скрывалась за полупрозрачными тканями, движимыми изредка проникаемым уличным воздухом, отчего юноше он казался неким духом, готовым в любой момент исчезнуть. Певица едва заметно нахмурилась, но тут же растянула мягкие губы в озорной улыбке. - Господин Бессмертный почтил меня своим вниманием. Как эта недостойная смеет отказаться? В таверне стало заметно тише, стоило людям узнать, кто находится среди них. Сецзелюбо не раз сталкивался с подобным трепетом со стороны, когда кто-то узнавал имя монаха. Сам юноша не раз пытался узнать, что же за тайна кроется за «Бессмертным с горы Чанминшань», но ничего впечатляющего не обнаруживал. Свитки, что могли бы поведать подлинную историю, давно превратились в прах, а людской молве он уже давно отказал в правдивости. Повисшую обтекаемой шепотом тишину нарушил мелодичный девичий голосок: - **Темное небо - ни блика - окраской подобно воде, Только сияет луна высоко в пустоте. Кто первым видел, как смотрится в реку луна? Первым кого из людей осветила она? Эти слова мутным потоком заструились в рваных воспоминаниях Сецзелюбо. И с каждым новым словом что-то, словно песок, забивалось в его переполненных ядом жилах. Что-то, не подвластное ему, заставляло юношу проникнуться всем сердцем, напоенным темными мыслями. - Снилось вчера: осыпаются в заводь цветы под луной, Вот полвесны миновало, а я не вернулся домой. Вместе с речною водой утекает все дальше весна; Ниже над заводью к западу сходит луна. Голос девушка становился все тише; пальцы, что перебирали струны, замирали над ними, слегка дрожа и очередным прикосновением выдавливали из цистры музыкальную скорбь. - Медленно тонут в тумане луны заходящей лучи, Путь бесконечный меж югом и севером вас разлучил. Скольким удастся вернуться к родным очагам? Грустью разлуки разлит лунный свет по речным берегам. Последняя строчка повисла в наступившей тишине. Слушатели забывались в своих собственных горестных воспоминаниях, лишь монах продолжал наслаждаться едой. - Дева Дэйю, ваше мастерство утончается с каждой нашей встречей. Девушка незаметно отсоединила монетку с украшения на запястье и подбросила ее над головой. Монах стукнул дважды палочкой по глиняному горлышку кувшина и перенаправил вибрацию в сторону вращающейся монетки. - Бессмертный Байи, ваша способность восхвалять мои прелести с каждой нашей встречей улучшается. Девушка подошла ближе к его столику и опустилась подле, не заботясь о приличии расстояния между мужчиной и женщиной. Любовно положив цитру рядом, она провела пальцами по струнам, но никакого звука инструмент не издал. - Что же… Похоже, сегодня она решила немного покапризничать. Придется мне чуть позже ее подпитать. Да, ***баобэй? – одиночный «треньк» сорвался с неприкасаемых струн. - А теперь, Байи-сюн, я хочу услышать историю, - девушка подобрала под себя ноги, скрыв в этот раз под тонким лиловым подолом изящные тонкие щиколотки. Монах разлил байцзю по двум чашам и палочками подтолкнул тарелку с обжаренным сладким арахисом в сторону рассматривающей его лицо девушки. - Дева Дэйю, среди Бессмертных вы всегда славились своей способностью без последствий спускаться в людской мир и с легкостью возвращаться в наш мир, - монах чуть помедлил. Никогда прежде он не опускался до прошения кого-либо об услуге. Тем более, не для себя. Девушка подхватила палочками орешек и надкусила его. Движение за спиной монаха застало ее врасплох: все люди, ставшие свидетелями, вольными или нет, ее выступления погрузились в полусон и не могли помешать беседе, но кто-то позади явно воспротивился ее музыкальным чарам. - Не удивляйтесь, - заметив ее замешательство, успокоил монах. – Как раз из-за него я и искал скорейшей встречи с вами. Дева Дэйю уловила изменения в воздухе: специфический горьковатый запах полыни осторожно вплетался в воздух, скрываясь под мясными аромата свежеприготовленных блюд, он проникал в тела людей и заражал их страхом. Погруженные в полусон гости таверны начинали всхлипывать, беспокойно ерзать и пытаться сбросить с себя нечто невидимое. Источником наваждения оказалось тело юноши, застывшего за спиной монаха. Дева Дэйю поднялась с места и приблизилась к Сецзелюбо. - Ученик? – с толикой недоверия поинтересовалась девушка. Монах покачал головой. - Хм… В его теле нарушены все меридианы, но вы уже и так это знаете. Но что-то не так еще… Всплеск темной энергии заставил ее отступить на пару шагов. - Быть не может… Это гу? Но как ему удалось выжить? Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Дева обернулась к монаху. Тот осушил чашу и поднялся, подойдя ближе. - Все верно. Гу, который смог переступить порог зрелости. Я смог лишь частично обучить его усмирению яда, но с недавнего времени ему все чаще труднее контролировать самого себя. Как ни пытался, я не смог выяснить причины… Дева Дэйю осмотрела стройное тело юноши, задержав взгляд на поглощающих свет глазах Сецзелюбо, и неожиданно рассмеялась. - Бессмертный Байи, неужели ты настолько отошел от мирских дел, что совершенно позабыл свои юношеские годы? – дева Дэйю не сдержалась и ущипнула юношу за щеку. Место соприкосновения тут же налилось светло-фиолетовым пятном. Подушечки пальцев девушки защипало, но стоило ей дернуть рукой, как звук монеток растворил это ощущение. - Что вы хотите… - начал монах, но девушка его перебила: - Пора цветения. Наступила пора цветения этого юноши – только и всего. Конечно, возникает вопрос, будет ли в состоянии этот период пережить гу. Дева Дэйю задумчиво изучала юношу. Через поры выделялся этот специфический капельный яд; он не подействовал на нее лишь по причине защитных монеток, но вот почему Байи-сюн не попал под его влияние?.. - Так о какой услуге Бессмертный Байи хотел меня попросить? Монах встал перед ней в вежливый поклон и произнес: - Прошу, обучите его Усмирению крови. Бессмертный с горы Чанминшань будет у вас в неоплатном долгу.