Получить по заслугам (Serves You Right)

Каз отхлебывает чай: — После всех расходов останется двадцать миллионов влачек, что при текущем курсе даст около шестнадцати тысяч крюге каждому. Если все сделаем правильно, влачка еще укрепится и через неделю после окончания работы мы получим как минимум по двадцать одной тысяче крюге. Он сидит почти скрытый тенью. Сжимает чашку рукой в перчатке. Разве это тот же человек, который держал ее за руку в гавани? Который подхватил ее, когда она чуть не лишилась чувств? Записка была короткой и не терпящей возражений. «Встретимся в чайной на У.Вреля после захода солнца. К.Б.» Но Инеж это не оттолкнуло. Язык у Каза подвешен, но откровенничать он не привык. Она даже подумала, что он прибыл в Равку, чтобы встретиться с ней. Глупая. Неприятно вспоминать, но сердце тогда забилось быстрее при виде его неровного почерка. Он даже не встал, когда она вошла. Даже не поздоровался. Ограничился простым «есть работа». Инеж поджимает губы. — Я не нуждаюсь в деньгах. Он приподнимает бровь. — Как удобно для тебя. И твои родители, полагаю, тоже не нуждаются? — И у них все тоже в полном порядке. Мы так не договаривались, Каз. — Вот как? А как же мы договаривались? «Что я буду охотиться на них в море, а ты пугать их на суше. Что мы будем бороться вместе, даже если мы и не рядом. А не о том чтобы я опять участвовала в твоей подлой и грязной афере.» Но, разумеется, она всего этого не скажет. Потому что он, наверняка, ответил бы на эту тираду: «Я не помню, что бы что-то подписывал, Призрак». Или что-то в том же роде, только еще обиднее. — Я больше на тебя не работаю. — Ты согласишься охотнее, если я скажу, что эта работа связана с устранением злого человека? Говорят, теперь это твое основное хобби. Слово «хобби» задевает, и она думает, что он, вероятно, этого и добивался. — Если я захочу устранить ужасного человека, почему бы мне не начать с тебя? — В этом нет выгоды, — отвечает Каз. Он, как всегда, легко контролирует выражение лица, но Инеж замечает, что на мгновение он выглядит уязвленным. Впрочем, может она просто хочет это увидеть. Сотрудница чайной тихонько прочищает горло, приближаясь к столику. — <Могу ли я предложить вам что-нибудь еще?>, — спрашивает она на равкианском. Доля Инеж после Ледового двора и роста цен на сахар была немаленькой. Сейчас у нее нет источников дохода, только траты: на команду, на корабль. Но она обеспечена на много лет вперед. А потом они со Шпехтом могут начать зарабатывать, например, за счет перевозок. И все же, обычно ее траты такие же скромные, как во времена, когда она экономила каждый пенни, чтобы купить свою свободу. Но ее, конечно, выкупил он. — Хочешь еще чаю? — спрашивает она у Каза по керчийски. — Нет, — говорит он. — Он отвратителен на вкус. Конечно, керчийцам, заламывающим цены на специи, но чихающим от одного прикосновения к перцу, не придется по душе крепкая заварка, на которой готовится все в этой чайной. — <Я возьму еще чашечку>, — говорит она официантке. — <Добавьте туда чайную ложку клубничного варенья и четверть унции масла, пожалуйста.> Губы официантки сжимаются в тонкую линию. Равкианцы, в отличии от сулийцев, любят масло в чае не больше, чем керчийцы. Но она кивает и возвращается к самовару за прилавком. Инеж поворачивается к Казу. — Кто этот злой человек? — неохотно спрашивает она. — И как от него нужно избавиться? — Без убийств, — он поднимает руку, словно отвергая ее сомнения. — Кто? — снова спрашивает она. – И где? Может быть, удастся быстро с этим покончить. Влезть в какое-то окно здесь, в Ос Керво, а к утру уже быть на корабле. — Бергстром Фасфэйдер, фьерданский посол в Равке, в Ос Альте. Инеж даже не пытается скрыть удивления. — Ты хочешь, чтобы я бросила свой корабль в порту на несколько недель, пока мы доберемся до Ос Альты и назад? И ради чего? Испортить отношения между Равкой и Фьердой? Сейчас, когда, наконец, наступило хоть какое-то перемирие? — Мы доберемся туда быстрее, — мягко отвечает он. — Королева Зоя одолжит нам летающий корабль. Гнев Инеж гаснет, как свеча на ветру. — Королева Зоя? Санкта Зоя? — Да, нашим работодателем выступает равкианская корона. Фасфэйдер планирует убить Зою. Так что у нее есть повод хотеть… убрать его с дороги. Она собиралась ему отказать. За то время, которое им потребовалось бы, чтобы добраться до Ос Альты на самых быстрых почтовых лошадях, она могла освободить две дюжины похищенных людей. Но если это просьба королевы Зои... Если жизнь королевы Зои в опасности… Официантка возвращается с фарфоровой чашкой и небольшим чайничком с горячей водой, чтобы Инеж могла смешать так, как пожелает. Заварка с маслом и джемом походит на сладкую густую кашу. Инеж осторожно наполняет чашку и размешивает, отказываясь смотреть на Каза. Она возмущена тем, что он заставил ее спустится с корабля; тем, что вызвал ее сюда как купец на переговоры о сделке; тем, что так и не снял перчатки и вел себя, будто никогда не держал ее за руку и никогда не хотел, чтобы их связывало что-то, кроме работы. Но как она могла не прийти на помощь живому святому? — И каков план? Каз улыбается своей скупой, но такой знакомой улыбкой. Хотелось бы, чтобы при ее виде сердце не сжималось так сильно. — Я расскажу по дороге. *** Инеж никогда раньше не летала. Это немного нервирует. Хотя она не признается в этом Казу даже под страхом смерти. Дело не в высоте - для нее никогда не бывает слишком высоко. Если бы она сейчас управляла этой штукой, они бы поднимались все выше и выше. Но проблема как раз в том, что управляет не она. Подниматься так высоко и так быстро под полным контролем кого-то другого - это не то, что может ей понравится. Она смотрит на Каза краем глаза и задается вопросом: помнит ли он, как шквальный Ван Эка подхватил ее в воздухе? Каз читает книгу, обернутую простой коричневой бумагой, хмурится и подчеркивает слова маленьким букмекерским карандашом. — Итак, — говорит она, — план. Он закрывает книгу и складывает руки домиком. — Очевидно, что равкианская корона хотела бы просто выслать его обратно во Фьерду, поскольку его арест может вызвать дипломатическую катастрофу сам по себе. А чтобы фьерданцы не возражали слишком сильно, когда Фасфэйдера будут высылать, нам нужно убедить их, что он свою задачу выполнил и что его дальнейшее пребывание в Равке только навредит их интересам. Так что мы собираемся показать, что Фасфэйдер чувствует себя в Равке слишком комфортно. Что он поддается равкианской разнузданности. Это сделает его… менее надежным шпионом. Скажем, он завел молодую сулийскую любовницу, которую содержит в роскошной гостинице. Инеж смотрит на него с ужасом. — Ты хочешь, выдать меня за его любовницу? — За молодую женщину, которая, очень вероятно, является его любовницей. — Я не Нина, Каз. — Я заметил, — сухо отвечает он. — Вы отличаетесь почти во всем. У тебя соотношение ножей к общему объему тела значительно выше. Она хмурится. — Тебе стоило обратиться к Нине. — Нина занята другим. Кроме того, она бы привлекла меньше внимания, чем ты. Все в Инеж сжимается при мысли о том, какого рода внимание ждет ее в столице Равки. — Нина сделала бы это лучше, чем я, — протестует она. — Я не актриса. — Ты не актриса, но ты ведь артистка. Это правда. Но она всегда выступала под собственным именем: Инеж Гафа — акробатка, одаренный ребенок, дочь многих поколений виртуозных акробатов Гафа. Ни одна девушка из ее семьи не стала бы… Подкатывает тошнота. Глаза начинает пощипывать, а в горле першит. Она старается взять себя в руки. — Я не похожа на любовницу. — Не в этой одежде, — соглашается он. Чувство тошноты снова нарастает. Наверное, она заболела. Может быть, чем-то отравилась. Или ее укачало. Очень может быть. — Почему я? — спрашивает она требовательно. — Мог бы найти какую-то шуханку или земенку. Раз уж тебе нужно привлечь как можно больше внимания. — Мне нужно не только это, мне нужны и твои навыки, Призрак. Больше мне не к кому обратиться. И хотя ей не нравится, когда он называет ее Призраком, эти слова ее немного смягчают. Что же, в этом есть смысл. Но жжение в горле только усиливается, а пощипывание в глазах рискует обернуться водопадом слез. Она отворачивается от него, и смотрит на страну, простирающуюся под ними. Быть так высоко — это приносит некоторое успокоение. Летающий корабль уверенно движется над деревеньками Равки, которые мирно спят в сгущающейся тьме. Спустя какое-то время она успокаивается достаточно, чтобы спросить: — Ты позвал меня для этой работы, потому что я была шлюхой? Потому что ты думаешь, что мне будет легко притворяться чьей-то любовницей, раз я была шлюхой? Повисает пауза. Инеж не смотрит на него. — Ты никогда не была шлюхой. Слезы подступают все ближе. «Я никогда не должна была стать шлюхой. Нужно было прыгнуть за борт, утопиться, прежде чем…» — Чем же по-твоему я тогда занималась в Зверинце, Каз? — рявкает она. — В гардеробе работала? Взгляд, который он бросает на нее, пуст и непроницаем. — Шлюхи — квалифицированная рабочая сила, Инеж. У них есть навыки, которые они продают согласно выбранной ими профессии. Только потому, что он не верит, что она могла бы быть достаточно квалифицирована… Да и что он вообще в этом понимает! — Я делала то же, что и шлюхи… Он перебивает ее резким голосом: — Человек, которого сбросили с крыши, не становится акробатом, сколько бы раз он ни кувыркнулся по пути вниз. Она делает паузу, пытаясь проглотить горечь в горле, и смотрит на него. Его взгляд как всегда ровный. — В сбрасывании людей с крыш у тебя большой опыт, верно? Он ничего не отвечает. Руки в перчатках чуть сгибаются, но этого нельзя не заметить. Грязные руки. Кровожадный, бессердечный, неприкасаемый. Она отворачивается к окну и делает глубокий вдох. Ночь очень темная, но иней на траве и листьях сияет в лунном свете. — Как это вообще поможет королеве изгнать шпиона? Иметь любовницу не преступление. — Не преступление, но скандал, особенно для фьерданца. И в ходе этого скандала обнаружат, что в его личных вещах спрятаны некоторые секретные документы. Он кивает в ее сторону. Видимо, здесь и пригодятся ее способности паука. — И это поможет его выслать? — Или заставит фьерданцев отозвать его. Но это уже зависит от дипломатического корпуса. Это не наше дело. Наше дело — просто предоставить оправдание. Сегодня мы переночуем на конспиративной квартире в Балакиреве, а утром поедем в экипаже в Ос Альту. Она хмурится. — И ты поедешь со мной? — Фасфэйдер не позволил бы своей любовнице путешествовать без сопровождения. — И в каком качестве? Не то чтобы он мог сойти за кого-то из родственников. И, в любом случае, ни один сулиец не стал бы сопровождать свою сестру или кузину при таких обстоятельствах. — Твоего слуги. У нее отвисает челюсть. — Кого? — Предполагается, что тебя содержат в роскоши. Он бы нанял тебе слугу. — И он нанял мужчину? Каз поднимает трость, словно это ответ на все вопросы. — Ты все еще мужчина. Молодой, красивый. Фасфэйдер что, дурак? — Люди смотрят на это иначе. Инеж задумывается. В Кеттердаме все, как Матиас, видят в Казе демона. Но в Кеттердаме у него репутация, которую он намеренно построил на насилии и слухах о насилии. В Равке его никто не знает. Она пытается взглянуть на него глазами постороннего человека. — Ты не… выглядишь как слуга. — Не в этой одежде. — Зачем фьерданцу в Равке нанимать керчийского слугу? Ты хотя бы говоришь на равкианском? — Я над этим работаю. А Керчия славится своей прекрасной прислугой. Знаменитая керчийская сдержанность. Да, она в этом не сомневается. За деньги они сделают и не такое. *** Конспиративная квартира не похожа ни на одно из убежищ Отбросов. Это не заброшенная фабрика, не пустующий склад и не опасные развалины. Это дом, теплый маленький коттедж, в котором живет тихая молодая пара. Они приносят тарелки с густым терпким супом из пастернака и проводят гостей в крошечную комнатку в глубине дома. Там стоят две кровати, а в камине уже разведен огонь. Между кроватями большой чемодан, а на нем самые красивые сулийские шелка, какие только видела Инеж: лехенга длиной до лодыжек и скромное изумрудно-зеленое чоли украшенное золотыми нитями, жемчугом и крошечными зеркальцами, сверкающими в свете камина. А так же, накинутая на чемодан, полупрозрачная дупатта, вся расшитая золотом. — Это на завтра, — говорит Каз и хмурится. — Она еще должна была выслать драгоценности. Он откладывает шелка на кровать и тащит чемодан ближе к огню. Инеж рассматривает одежду: сетку крошечных золотых монет вокруг талии блузки, густую длинную бахрому на фате, замысловатые узоры расшитые по всей длине юбки и уходящие в подол, усыпанный жемчугом, зеркальцами и переплетающимися фигурами из золотой нити. — А вот и они! Каз осторожными руками достает изящную цепочку на голову соединенную с булавкой для носа и рассматривает ее взглядом заправского ювелирного вора. Головка булавки размером с ноготь Инеж и выполнена в форме розы. Ей хочется вырвать украшение из рук Каза, но она боится взять его в руки. — Это мой… костюм? — В этом вся суть. Я заказал одежду и украшения, которые выбрала бы богатая сулийка. Вот что она прислала. Инеж проводит пальцами по краю накидки. — Я не могу это надеть. Каз поднимает взгляд и хмурится. — Почему? Твой размер не мог так сильно измениться. Она глупо смотрит на него. — Ты, что, знаешь мой размер? Каз возвращается к изучению булавки. — Получил от Аники. Она хорошо поработала. — Я не могу это надеть. — Почему нет? — Мой нос… У меня не проколот нос. Ее глаза снова пощипывает. Каз встает, все еще вертя в руках цепочку. Это могло бы быть чье-то приданое, а он обращается с ним так небрежно, как с реквизитом для какой-то актрисы из Кеттердама. — У нас есть огонь и, я уверен, что у наших хозяев найдется игла… — Нет! Это она не сделает даже ради Санкты Зои. Она не хочет, чтобы это произошло вот так: в совершено в чужом доме, с отстраненным Казом. Это должна была сделать ее мать в день восемнадцатилетия Инеж. Она должна была быть в другом месте. С родителями. С тетушками, которые бы ободряюще улыбались, и дядями, которые бы аплодировали, и маленькими кузенами, которые бы восхитились ее храбростью. Все должно было пойти по-другому, а не так как сейчас, и она не хочет думать о том, где она оказалась и почему. Каз смотрит на нее, приподняв одну бровь. — Это бессмысленно, — говорит она. — Это украшение для респектабельной сулийской женщины. А респектабельная сулийская женщина никогда не станет любовницей этого мужчины. — Он очень богат. Я не видел его в живую, но на портретах он неплохо выглядит. — Ты думаешь, что все думают, как керчийцы, — в голосе Инеж сквозит горечь. — Сулийка никогда не свяжется с таким мужчиной. Безнравственный гадье. И не важно, насколько он богат. Каз поигрывает с цепочкой. — Гадье? Она чувствует, как щеки покрываются румянцем. Она не хотела использовать это слово, оно вырвалось само. — Так называют кого-то, кто не сулиец. И это звучит не очень вежливо. — Что ж, — говорит Каз, наматывая цепочку на пальцы. — Может быть, у него есть и другие достоинства, которые могут ей понравиться. Несмотря на то, что он безнравственный гадье. — Например? — фыркает Инеж. — Может он благочестив? У него честный бизнес? Семья, которая может поручиться за его характер и поддержать его, если для него наступят трудные времена? Он хочет убить святую, Каз! Сулийка, которая согласилась бы стать его любовницей, была бы… Инеж хочет сказать «развратной», но внезапно воображение рисует ей совсем другую картину, полную отчаяния, беспомощности и желании выжить. «Она была бы одинокой», — думает Инеж. — «У нее просто никого больше не было». — Она не была бы респектабельной, — тихо заканчивает она. Он позволяет украшению соскользнуть с пальцев на чемодан. — Хорошо. Без украшений. А одежда подойдет, если надеть поверх длинное пальто? Инеж снова тянется к шелку. — Кто ее послал? Ты сказал, что заказал. Кто это подготовил? — Зоя, — Каз садится на свободную кровать. — Конечно, не без раздражения с ее стороны. Это сработает? Под пальто? Это только на один день. — Да, — говорит Инеж, прижимая к себе одежду. Санкта Зоя выбирала. Для нее. — Хорошо, — и он укрывается плащом, чтобы заснуть. Инеж еще некоторое время сидит без сна и поглаживает стежки вышивки. Убедившись, что Каз действительно спит, она подкрадывается к чемодану и примеряет золотую цепочку, прикладывает к носу булавку, которую никогда не сможет носить, и чувствует прикосновение соединительной цепочки на своей щеке. Ее семья никогда не смогла бы позволить себе столько золота. Но Санкта Зоя прислала это. Для девушки, которой Инеж никогда станет. *** Утром Каз выходит из комнаты, чтобы она могла переодеться. У нее комок в горле, когда она подгибает дупатту на талии и перекидывает через плечо. Она почти не хочет надевать пальто, которое протягивает ей Каз, хотя день морозный, и она знает, что в экипаже будет холодно. Каз тоже сменил свой костюм (как всегда безупречно скроенный) на что-то более невзрачное странного ржаво-черного оттенка. И он поменял трость с серебреной головой ворона на более простую с обычной прямоугольной рукояткой. — Она не правильной длины? — спрашивает Инеж, когда он забирается в экипаж вслед за ней. — Чтобы преувеличивать хромоту. Она почти минуту рассматривает его плечи, пока не понимает, что именно не так — на его пальто неровный одиночный шов вместо привычного плоского двойного. Полы его шляпы истрепаны, войлок на макушке протерся. Все это вместе делает его немного… скромным. Почти. Она слишком хорошо знает эти черные кожаные перчатки, их аккуратную посадку и прорези на кончиках пальцев, чтобы принять его за кого-то, кем он не является. Он приготовил перчатки и для нее. Ей это не нравится: слишком уж похоже, что он делает ее по своему образу, но в этом есть логика. По ее рукам видно, что она два года провела на корабле. — Поговори со мной на равкианском. — <Я ненавижу этот план>, — говорит она. — <Мне кажется, что это глупо.> — Ты вольна думать все, что хочешь, пока делаешь то, что нужно. — <Я думаю, что эти туфли глупые.> Дело не в том, что она боится подвернуть в них ногу: она никогда не падает. Просто они подходят к пальто, но не к юбке. А юбка ей понравилась больше. И еще ее немного раздражает, что она позволила ему уговорить себя взять только четыре ножа, а остальные спрятать в багаже. — Не веди себя как ребенок. И ты не расширяешь мой словарный запас, когда повторяешь слова. — <Если у тебя такой хороший словарный запас, почему ты не отвечаешь мне на равкианском?> — Мне важнее воспринимать на слух. Она теребит манжету пальто, отделанную мягким серым мехом. Высокий воротник из такого же меха заставляет держать голову прямо. — <Мне же не придется с кем-то разговаривать, правда? У меня теперь неправильное произношение. Я слишком долго пробыла в Кеттердаме.> — Твой акцент не имеет значения. Можешь даже преувеличить его. Чем дальше ты путешествуешь, тем более светской становишься. А чем более ты светская, тем более требовательна. — <Почему я должна быть требовательной?> — Раз это так ужасно, быть с этим безнравственным гадье, разве ты не должна получить хоть какую-то компенсацию? Зачем тебе все это, если не для того, чтобы выжать из этого максимум? Она смотрит в окно. — <Мне не нравится думать об этой девушке, которой я должна быть. Я рада, что на самом деле ее не существует. Было бы слишком грустно, если бы она была настоящей.> После долгой паузы он говорит: — Не знаю. Что значит быть уважаемым в обществе? Играть по чужим правилам. — <Не все ненавидят каждую игру, в которой не могут мухлевать.> — Возможно, это не очень хорошая игра, если женщина в ней проигрывает только потому, что берет деньги за секс. — <Ты не понимаешь. Дело не в деньгах и сексе. Есть люди, которые так делают. Если они не могут прокормить семью, и другого выхода нет.> — Так в чем же тогда дело? В том, что он — гадье? — Прекрати использовать это слово! — срывается Инеж, переходя на керчийский. Она делает глубокий вдох и продолжает на равкианском. — <Дело в том, что она для него значит. Что-то постоянно доступное, когда бы он ни захотел. Когда он уходит от нее, она не возвращается к своей семье, своему ремеслу и своей праведной жизни. Она просто остается ждать его опять. И позволяет себе быть для него вещью.> Мгновение он не отвечает, крутит набалдашник своей новой трости. Это неплохая трость: выглядит солидно и хорошо сделана. Но это кажется неправильным. Наконец, он говорит: — Может быть, все намного сложнее. — <Ты всегда любишь все усложнять, чтобы не задумываться о том, правильно это или нет>. — Меня не волнует, что правильно, — говорит он хриплым голосом. — <Да>, — она снова поворачивается к окну. — <Полагаю, тебя это не волнует.> Через некоторое время он достает свою обернутую в бумагу книгу и снова начинает подчеркивать слова. А потом достает крошечный цветастый равкианско-керченский словарь и начинает искать в нем подчеркнутое. Инеж наблюдает из окна, как поля превращаются в маленькие фермы, затем в маленькие домики, маленькие улочки, большие улицы, многолюдные площади. Они останавливаются перед фасадом испещренным задернутыми окнами, с навесом из стекла и стали, поддерживаемым огромными мраморными статуями обнаженных женщин, очень похожих на Нину. Каз прячет книги и пристально смотрит ей в глаза. — Ты не актриса, Инеж. Но ты артист. Я знаю, что ты умеешь устраивать представления. Он вылезает из экипажа, закрывая за собой дверцу. Инеж смотрит на бесстрастного швейцара в красном пальто и меховой шапке и старается не задаваться вопросом, что он о ней подумает. Инеж делает это для королевы Зои, и у Инеж четыре ножа. Неважно, что он подумает. Каз обходит экипаж кругом и открывает Инеж дверцу. У него под мышкой большой чемодан с конспиративной квартиры, но он оставляет его в сторону и протягивает ей руку в черной перчатке. Очень тихо, по-керчийски, он говорит: — Давай, Инеж. Твой выход.