Получить по заслугам (Serves You Right)

Инеж опирается на его руку, что бы выйти из экипажа. Под гладкими кожаными подошвами чуть слышно хрустит соль, рассыпанная, чтобы тротуар не обледенел. Каз убирает руку и закрывает дверцу. Инеж рассматривает статуи у двери. «Что бы сделала Нина?» Нина бы вошла своей лебединой походкой, словно она здесь хозяйка. Но Инеж так не умеет. «Возможно, — думает она, — нужно быть выше ростом, чтобы производить такое же впечатление как Нина». Каз не двигается. Значит, она должна идти первой. Нина бы улыбнулась. Инеж тоже улыбалась на выступлениях. Она расправляет плечи, представляя высоко натянутый канат. Очень высоко натянутый. Это просто очередной вызов. И она улыбается и ступает на этот канат. На носочках, в этих глупых туфлях. Она проходит через дверь отеля. В вестибюле в креслах сидят люди - пьют, курят, читают газеты. Они оборачиваются на нее, но Инеж отказывается на них смотреть. Высокий меховой воротник пальто помогает ей в этом: он заставляет держать подбородок чуть вздернутым. «Все вы — мои зрители, — говорит она про себя. — Я здесь, чтобы показать себя, а не смотреть на вас. А вы собрались, чтобы удивляться». Она проходит половину вестибюля, когда понимает, что направляется к стойке регистрации, но не знает, что делать дальше. Каким-то образом Каз ухитряется ускорить шаг ровно настолько, чтобы догнать ее. Когда она начинает колебаться, он останавливает ее, ставя чемодан прямо перед ней, и сам идет к стойке. Он прикасается к шляпе, здороваясь с клерком. - <Леди ждут номер. Им оплатили вперед>, — говорит он на равкианском, и Инеж приходится прикрыть рот рукой. Его акцент ужасен. Она пытается превратить свой сдавленный смех в зевоту. Но по мере того, как он продолжает говорить, вежливо объясняя, что бронирование сделано не на ее имя, а ключ оставил господин Суронар, становится только хуже. Его «у» звучит как «о». Он съедает гласные в конце слов. А когда он говорит «личный», это звучит как «лишний». Он тоже понимает, насколько все плохо, потому что, когда поворачивается с ключами в руке, его лицо слегка покрасневшее, и вряд ли это от мороза. — <Не хотите ли вы отойти наверх, в свой номер?>, — спрашивает он. И очень тихо добавляет: — Ты смеешься надо мной? — <Да>, — она делает вид, что зевает. — <Да, я хочу пойти в свой номер.> Он кланяется. — <Я сейчас же отнесу чемодан,> мадам, — говорит он на своем ужасном равкианском. Только последнее слово он оставляет на родном языке. По равкиански это было бы «сударыня». Но он использует уменьшительно-ласкательную форму керчийского слова. «Мевроутье». Маленькая мисс. Он видит выражение ее лица. — Если хочешь дать мне пощечину — не стесняйся, — бормочет он и поднимает чемодан. *** Это не просто номер, а люкс. Не такой большой, как кеттердамский люкс в отеле «Гельдреннер», где останавливался мистер Фахи, но столь же тщательно обставленный. Инеж проходит в маленькую гостиную с кушеткой и креслом, обитыми кремовым шелком в тонкую бордовую полоску. Небольшой столик из красного дерева и слоновой кости окружен такими же стульями. Обои тоже подобраны под слоновую кость, а толстый пыльно-бордовый ковер заглушает даже звук трости Каза. Каз несет чемодан в спальню. Там есть трюмо, письменный стол и большая кровать со слоями пледов, одеял и подушек. Все тщательно уложено, чтобы показать комфорт и мягкость. Он с приглушенным стуком опускает чемодан рядом с трюмо и открывает. — Комната Фасфэйдера через дверь дальше по коридору, — говорит он, доставая привычную ей одежду Призрака и остальные ножи. — У него есть официальная резиденция, где он живет с женой. Но чаще всего он проводит ночи здесь под именем Зубатова, чтобы встречаться с фьерданскими агентами и планировать свой заговор. Каз говорит об этом с явным презрением. Очевидно, думает, что будь это его работа, королева бы умерла еще месяц назад. — Комната между нами свободна. Сегодня вечером проработаем костяк, узнаем его расписание. Что бы не сомневаться, чтобы тебя увидят в нужном месте в нужное время, и что он не нагрянет, пока мы будем подбрасывать ему бумаги. — Хорошо. У нее странное, головокружительное чувство. Его голос и слова возвращают в кеттердамские ночи, холодные и густые от дыма и тумана. Хотя сейчас ей тепло в меховом пальто, а ее обычная одежда и ножи валяются кучей на полу рядом с Казом, словно призрак ее прошлого. — Я спущусь вниз и наведу кое-какие справки. Что бы убедится, что нас никто не побеспокоит. Он говорит это таким мрачным тоном, что она задается вопросом, не собирается ли он убить всех горничных. — Что с замками? — На двери — хорошие, на окнах — плохие. Хотя хорошие для нас, конечно. Он поднимается на ноги и показывает ей миниатюру блондина с бородой. Каз был прав на счет его внешности: Инеж не нравится борода, но в остальном он выглядит неплохо. — Это он. Если его ничего не задержит, должен вернуться в течение часа. Нужно знать, во сколько он ужинает и ложится спать, — он роняет ей на ладонь свои карманные часы. — Надеюсь, сегодня он проведет вечер в своей комнате. По крайней мере, у меня будет оправдание, почему я слоняюсь по гостинице без дела и жду его. — Какое оправдание? — она снимает пальто и тянется за ножами. — Если господин Зубатов не спускается, значит, его любовница в хорошем расположении духа. Если он спустится — в плохом, и ее слуге нужно быть рядом с ней. — Разве слуга не захочет держаться от нее подальше, когда она не в духе? — Ему платят не за то, чтобы он чувствовал себя комфортно, — говорит он и закрывает дверь спальни. Ей не хочется снимать то, что выбирала для нее Санкта Зоя. Оставшись одна в этой одежде, она чувствует себя кем-то другим, кем-то, кем она хотела бы быть. Мгновение она смотрит на себя в зеркало, натягивая на волосы золотую шаль. Скромная сулийка. Дочь своей семьи. Одета, словно собирается пойти на какой-то праздник, например, на фестиваль или свадьбу. Нет. Инеж снимает дупатту и развязывает узел сзади на блузке. Сегодня она Призрак, и она пойдет гулять по крышам. *** Замок Фасфэйдера легко поддается. Инеж выжидает, прислушиваясь к любому признаку того, что кто-то из его собратьев-фьерданцев может ожидать в номере, и проскальзывает внутрь. Номер примерно такой же, как и у нее. И Фасфэйдер явно проводит здесь время: комната выглядит обжитой. На трюмо лежат книги, а на полу вокруг чуть заметные следы стрижки бороды. К стене прикреплено несколько карт, и Инеж внимательно их рассматривает. Стандартные карты города, а также самодельные карты Дворца и Малого дворца исписанные загадочными разноцветными цифрами. «Время и люди», — догадывается Инеж. В камине в спальне жгли не только дрова. Инеж протыкает Санкт Петром пепел, который скорее всего был когда-то бумагой. Тайник обнаруживается не сразу. Он спрятан довольно ловко: невзрачная коробка, которая с помощью пружин крепится к нижней части тумбочки. Инеж открывает ее и пролистывает несколько документов на фьерданском, которые она не может прочитать, и несколько на равкианском, которые может, что и делает. Она находит секретное отделение и рассматривает печать и воск для нее. Затем она аккуратно ставит все на свои места. Коробка снова прикрепляется к тумбочке с приятным щелчком. Она тихо исследует комнаты, изучая вещи, которые так и не успела рассмотреть в собственном номере. Ванная выложена белоснежной и освежающе синей плиткой. Ванну поддерживают когтистые как у орлов лапы, а свирепые золоченые орлы с расправленными крыльями служат кранами. Инеж задается вопросом: не раздражает ли Фасфэйдера такое обилие символов Ланцовых, раз уж он предпочитает волков? Она касается мягких полотенец сложенных у раковины и думает о Казе. И спешно выходит из ванной, прежде, чем успевает подумать о чем-то еще. Гостиная Фасфэйдера обжита в меньшей степени, хотя, судя по следам на ковре, которые горничная смела лишь на половину, именно здесь он чаще всего встречается с другими людьми. Инеж полагает, что узкая еле заметной дверь — это сейф, и вздрагивает, когда она поддается. За ней крошечная темная комната, в которой едва хватает места, чтобы протиснутся мимо маленькой кровати. На мгновение она задумывается: нет ли у Фасфэйдера привычки, держать здесь узников, но потом замечает колокольчик на проволоке под потолком. Это комната для прислуги. Она закрывает дверь, словно вторглась куда-то, куда ее не звали. Каз собирается спать в таком месте? «А где ты ожидала, что он будет спать? — упрекает она себя. — В одной постели с тобой?» Они могли бы спать по очереди. Но в коридоре, где ковер тоньше, раздаются шаги. По звуку Инеж насчитывает двух человек. И, когда она беззвучно вылазит в окно и запирает его, замечает в гостиной две светловолосые фьерданские головы. Сидя на крыше, она сверяется с часами Каза. Если бы он рассказал ей больше, она могла бы захватить свои: на корабле у нее много различных измерительных приборов. Его часы, разумеется, очень элегантны — плоский черный металлический корпус, тонкие черные стрелки на белом циферблате. Без пятнадцати семь. Каз, наверняка, считает прогульщиком любого, кто уходит с работы раньше девяти. Но с другой стороны, Фасфэйдер ведь все еще за работой, не так ли? В гостиной он решительно спорит о чем-то с другим фьерданцем. Она сидит и прислушивается. Она знает несколько слов на фьерданском, но в основном это что-то вроде «стоп», «девушка», «где и сколько» и ругательства, которые использует Нина, когда она достаточно раздражена, чтобы переходить на другие языки. Сейчас ничего из этого не пригодится. Хотелось бы знать как будет «королева». Но скорее всего они будут называть ее «дрюсье», верно? Они же думают, что она ведьма. Она сидит на выступе у окна и наблюдает, как уличное движение далеко внизу истончается и замедляется. Спустя какое-то время Инеж слышит как открывается дверь в номер. Она бросает взгляд через стекло, чтобы увидеть, как второй мужчина уходит, и быстро прячется за оконной рамой, прежде чем Фасфэйдер успевает повернуться. Она смотрит на часы Каза. Без десяти восемь. Начинается снег. Инеж плотнее натягивает капюшон на глаза. Ровно в восемь она слышит, как Фасфэйдер включает переговорную трубку и приказывает подать ужин. «Пунктуальный, — отмечает она. — Любит порядок». Ветер меняется, и ей приходится повернуть голову, чтобы снег не попадал в глаза. В море, на вахте высоко на мачте, ей приходилось проводить и более холодные ночи. Но на мгновение она с тоской вспоминает о пальто с меховым воротником и мягких перчатках. К хорошему быстро привыкаешь. Снег приглушает звук улиц. Она слышит стук в дверь, когда Фасфэйдеру приносят ужин, и даже звон вилки о тарелку, когда он заканчивает есть. Она видит вспышку света, падающую на выступ, когда он входит в спальню и зажигает лампу. В тишине снежной ночи она слышит щелчок коробки под тумбочкой. Сердцебиение немного учащается, хотя она уверена, что не оставила никаких следов. Через некоторое время коробка снова щелкает без какого-либо возмущения со стороны Фасфэйдера. Она отмечает время, когда он идет умываться и, наконец, когда весь свет в его номере гаснет. Она все ждет по осторожной привычке. В свое время она встречала немало пташек, которые творили странные вещи и без света. И пока она ждет, в холоде и темноте, к ней приходит простая мысль. «Я могла бы его убить.» Она могла бы просто проскользнуть через окно и перерезать ему горло любым из своих ножей. Сжечь все его карты и документы, а ценные вещи забрать с собой. Его смерть бы выдали за обычное ограбление, а королева Зоя была бы в безопасности. Ее пальцы почти касаются рукоятки Санкты Елизаветы, прежде чем она успевает остановиться. Убить его? Нет. Она не станет убивать. Это просто из-за того, что она здесь, на крыше. Это Призрак — убийца, но не Инеж. Это все вина Каза. Она допустила эту мысль только из-за того, что он отправил ее сюда. Но ведь план Каза как раз и строится на том, чтобы убрать Фасфэйдера из страны, не причинив ему вреда... В номере дипломата тихо и спокойно. И Инеж пробирается назад к своему окну и бесшумно скользит в гостеприимное тепло. Каз стоит на коленях у разожженного камина и даже не поднимает взгляда. — Ну и? — Хранит печать и специальный воск в секретном отделении под тумбочкой. После приезда быстро поднялся в свой номер. В восемь заказал ужин и съел его в одиночестве. Стал готовиться ко сну в девять тридцать. Лег в постель в десять. Что это ты делаешь? Он достает из камина горячие угли и кладет их в большую сковороду с длинной ручкой. — Это грелка. Мы использовали ее… Мы, керчийцы, я имею в виду. Иногда ее используют. В сельской местности. — Для чего? — Ее кладут в постель, — он накрывает угли крышкой и защелкивает ее. — Печать личная? Или государственная? Он подготовил официальные документы? — Думаю, личная, хотя на ней был волк. И у него было несколько неплохо подделанных равкианских проездных документов. Без дат. Инеж замечает что-то белое, лежащее в изголовье кровати, когда Каз откидывает одеяла, ставит грелку и накидывает одеяла назад. — Готовит пути отступления, а даты не знает? — он качает головой. — Дрянная работа. — Не шути об убийстве святой, Каз. — Разве ты с ней не встречалась, Инеж? — спрашивает он резче, чем обычно. – Власти достаточно, что бы стать святой? В любом вышибале из Бочки, что попадался мне на пути, и то больше милосердия. И даже у змей, что мне попадались. Для ее высокомерия еще не придумали подходящее слово. Она не ценит никого, кроме себя. Его рука сжимает трость, а плечи напряжены. Так всегда бывает, когда он злится. Как можно мягче Инеж говорит: — Не обязательно быть идеальным, чтобы быть святым, Каз. — Я не хочу спорить об этом. Ванна готова, ночная рубашка на кровати, ужин на трюмо. Инеж моргает. — Что? Она замечает накрытый поднос на трюмо и на белую вещь в изголовье кровати. Она осторожно берет ее. Кажется, что это сплошное кружево. — Эта работа во многом зависит от сплетен среди слуг, — поясняет он, когда она поднимает крышку на подносе. — Если мы убедим слуг, они убедят своих хозяев. Она тупо смотрит на неровную горку пельменей присыпанных травами и манящую ложку сметаны на веере из нарезанной моркови с темными поджаренными краями. И свежие булочки. И маленький восхитительный шоколадный эклер. — Я уже успел поужинать с ними, и пока что они купились. Но если я не принесу посуду, белье и уголь, согласно истории, что я им скормил, слуги что-то заподозрят. — Это… это имеет смысл. Хотелось бы ей проявить гордость, настоять на том, чтобы спать и есть так же аскетично, как и он. Раз уж он собирается спать в той крошечной камере, она может устроиться на полу. Но какая-то ее часть, первобытная и почти животная, не может допустить, что бы еда осталась нетронутой, а постель пустой, после того, как она несколько часов замерзшая, уставшая и голодная цеплялась за выступ за окном. — Спасибо. Он поворачивается к ней спиной. — Не стоит. Это моя работа. Это только для работы, — поправляется он. — Ванна остынет раньше, чем еда. И не забудь вынуть грелку перед тем, как ляжешь в постель. С обожженными ногами ты мне бесполезна. Он закрывает за собой дверь. Инеж смотрит ему в след. В ванной она обнаруживает цветы или, точнее, лепестки цветов. Розы двух сортов и как минимум один тюльпан. Сидя обнаженная, она перебирает их пальцами, рассматривает. Дикой герани здесь нет. Она погружается глубже и позволяет теплой воде омывать ее шею и колени. Лепестки дрейфуют и цепляются к коже. Они прилипают, легкие и мягкие, как воспоминание о поцелуе. Она представляет, как пальцы Каза в черных перчатках впиваются в бутоны цветов, разделяя их лепесток за лепестком. Они даже не выглядят помятыми. Наконец она заставляет себя выйти. Ночная рубашка… сплошное кружево. Но хотя бы мягкая. Еда еще теплая, и она съедает почти все. После эклера ее пальцы перепачканы мягким шоколадом и сладкими сливками, и она с удовольствием их облизывает. Вытащив грелку по инструкции от Каза и забравшись под одеяла, Инеж виновато думает о крошечной комнате для прислуги, которую видела в номере Фасфэйдера. Может быть, вместо этого он поспит на кушетке. Там, наверное, удобнее. Она надеется на это. Одеяла теплые, мягкие и тяжелые, и она тут же погружается в сон. Ей снится, что лицо Каза измазано в шоколаде, и он бросает на нее виноватый взгляд, словно самый молодой и желторотый Отброс, пойманный прямо за руку. Только святым известно, сколько раз Каз сам наказывал вороватых мальчишек из своей банды, и ни разу он не был снисходителен. Но во сне Инеж просто целует его измазанные шоколадом губы. И он прижимается к ней головой под одеялами. Его волосы щекочут ей грудь и изгиб руки. *** Она просыпается от стука в дверь. Свет проникает сквозь шторы, которые она оставила задернутыми вчера, ложась спать. На кровати лежит еще что-то, и, когда стук повторяется, она понимает, что это хлопковый халат. Она спешно надевает его поверх кружева. — Можно войти? — Каз говорит приглушенно, словно они сидят в засаде — Да, — бормочет она, поправляя горловину, а ноги все еще путаются в полах. Он входит со слабо позвякивающим подносом в свободной руке, который, должно быть, тяжелый и неравномерно нагружен. Но он несет его плавно. И аккуратно опускает на кровать рядом с ней, прежде направится к окну. На подносе накрытая тарелка, чашка и небольшой кувшин с горячей водой. На дне чашки заварка и что-то очень похожее на чайную ложку клубничного варенья и четверть унции масла. — Ты запомнил мой заказ в чайной? — Я тренирую равкианский, — говорит он, раскрывая шторы. Свет очень яркий. — Который сейчас час? — Скоро полдень. Она почти роняет кувшин. — Полдень? — Ты не была нужна. Он снова опускается на колени у чемодана и распахивает его. Чтобы отвлечься от необоснованной обиды на то, что она может быть не нужна для какой-то части его плана, Инеж снимает крышку с тарелки. На ней красивая золотистая вафля политая растопленным маслом и украшенная ломтиками клубники. — Вафля! — восхищается она и тут же пробует кусочек. — Сто лет их не ела! Он ничего не говорит, его лицо скрыто за крышкой чемодана. Слишком восхищенная завтраком, чтобы заботится о том, что говорит с набитым ртом, Инеж добавляет: — Я удивлена, что в этом отеле вообще есть вафельница. На это он тоже ничего не говорит. Она смотрит на него внимательнее. Манжеты его брюк мокрые, и простые коричневые гетры, которые были на нем вчера, исчезли. — Каз, ты ходил куда-то по снегу… за вафлями? — Молодая леди, которой я служу, капризна и требовательна. Моя работа — следить за тем, чтобы ее прихоти удовлетворялись. У тебя ведь нет каких-то капризов на примете, верно? Приходится мне их придумывать. — Например, цветы в ванне? — Есть другие идеи — поделись, — он хмуро смотрит в чемодан, достает что-то и рассматривает. — Я узнал, что тебе нужно сделать. Где тебя должны увидеть. Вафля вдруг становится менее вкусной. Ее должны увидеть, значит на нее будут смотреть. Разглядывать. Она видит, что он вытаскивает из чемодана, и теряет к вафле всякий интерес. — Я должна надеть это? — Да. — Как? — Я тебя зашнурую, — говорит так, будто предлагает опереться на него, чтобы взобраться на стену. Он встает на ноги и бросает на нее быстрый взгляд. — Уверен, что начать ты сможешь и сама. Позови, когда понадобится помощь. Она осматривает одежду, которую он ей оставил, и напоминает себе: это ради Санкты Зои. Сорочка и нижняя юбка надеваются достаточно легко, хотя она старается не думать о том, насколько голой чувствует себя с тонкими бретельками вместо рукавов. Над корсетом она колеблется. «Я тебя зашнурую». Теперь самое время позвать его. Попросить о помощи. Она вспоминает, как он трясся в ванной Гельдреннера, изо всех сил пытаясь не коснуться ее кожи. Вспоминает его хриплое и отчаянное дыхание. Она хочет снова туда вернуться. Она хочет повторять этот момент снова и снова, пока его прикосновения не станут тверже шепота. На ум снова приходит образ из ванны: его пальцы среди лепестков цветов. Нет. Она может сделать это сама. Она гибкая. Она неплотно застегивает бюски, выворачивается и туго затягивает шнурки внизу. Затем снова изгибается и тянется через плечи, чтобы затянуть сверху. Теперь, наконец, само платье. Кроваво-оранжевый бархат. Оно оставляет Инеж с голыми руками, широким декольте, обнажающим ключицы, и глубоким вырезом сзади. По центру пришиты сужающиеся полоски из гагатовых бусин, а на спине длинный ряд множества крошечных гагатовых пуговиц. Они-то ее и добивают. Она достаточно гибкая, чтобы дотянуться до каждой, но она ничего не видит. И, извиваясь перед зеркалом, и она то и дело нечаянно засовывает пуговицы под шнурки корсета или не в ту петлю. Наконец, она признает поражение. — Каз, — зовет она. — Поможешь мне с пуговицами? Он открывает дверь, скосив глаза вниз. Она видит его в зеркале, когда он приближается: он смотрит только на платье. — Ты все сделала неправильно. — Я знаю, — говорит она и ее щеки горят. — Поэтому и позвала. — Я не про пуговицы. Хотя и про них тоже, — он начинает расстегивать платье. Она совсем не чувствует его пальцев, только то, как ослабевает натяжение ткани. — Шнуровка отвратительна. Я же сказал, что сам это сделаю. Корсет тоже начинает ослабевать. — Я его туго затянула. В зеркале она видит, что его взгляд устремлен на ее спину, лицо полно решимости. — Зато абсолютно не равномерно. И начинать нужно сверху. Наклонись немного вперед. Медленно, не сводя взгляда с его отражения, она повинуется. Она упирается руками в трюмо, и он приступает к работе. Благодаря разнице в росте и ее позе, он хорошо виден в зеркале. Его темные глаза двигаются по ее спине, как будто он прокладывает маршрут по карте. Она слышит его дыхание: размеренное, ровное. Один раз он вытягивает шнурок достаточно далеко, и она видит его руки. Разумеется, ему не стоит бояться прикосновений — на нем перчатки. Она понятия не имеет, почему представляла себе, что это не так. — Сначала затягивается сверху, — говорит он тем же назидательным тоном, которым объяснял ей, как вскрывать замки. — А потом уже идешь снизу вверх. Вдохни глубже, цель не в том, что бы тебя задушить. Так подойдет? Хорошо. Теперь затянуть сверху и снизу и завязать посередине. Можешь выпрямиться. Он отступает на шаг. Она выпрямляется. Чувствуется как-то иначе: одновременно теснее, но удобнее. — Где ты этому научился? Ей не хочется представлять, как Каз в чьей-то спальне лениво и изучающе наблюдает, как какая-то дама одевается и раздевается. Но она все равно это представляет. Это могло бы многое объяснить. Почему он такой холодный, и, кажется, даже не смотрит на нее... — Костюмерша из оперного дома «Штадлид». — Она рассказала тебе? — Она рассказывала своим ученикам. Я оказался в пределах слышимости. Он снова подходит ближе. Ее пучок развязался и коса упала на спину, и он перекидывает ее через плечо. — Это костюм из оперы? Поэтому он выглядит так… — Как? Она смотрит на себя в зеркало. Оранжевый, почти малиновый, бархат сияет на ее коже как пламя. Линии ткани стягиваются, когда он, придвинувшись ближе, застегивает блестящие черные пуговицы. — Так… ярко. — Предполагается, что ты любовница богатого человека. Ты одета так, как он хотел бы одеть тебя. — Думаешь, это то, чего хотел бы Фасфэйдер? Может он, наоборот, хотел бы ее просто где-то запереть? — Он захочет дарить ей красивые вещи, чтобы она знала, что он ее ценит. И он захочет показать ее. Пусть другие люди восхищаются тем, что есть у него и чего нет у них. Любовница — это декадентская роскошь, — каждая пуговица издает слабый звук, когда проскальзывает через петлю и встает на место. — Для ее содержания требуется много денег. И это одна из причин, почему правительства не любят, когда шпионы их заводят. Каждый раз, когда он застегивает пуговицу, он слегка надавливает ей на спину сквозь слои ткани и корсета. Как шепот сквозь стену. Она бы никогда не заметила, если бы не попыталась заметить. Если бы она не хотела замечать. И ей ненавистно, что она хочет, что все ее чувства сосредоточены на том месте, где его руки почти не касаются ее, и все ее мысли обращены к ловкости его пальцев, пока они пробираются вверх по ее спине. Может быть, поэтому у нее вырывается: — Для человека, который говорил, что хочет меня, ты очень спокойно и легко притворяешься, что я принадлежу кому-то другому. Какое-то время он молчит, и она думает, что он решил ее полностью проигнорировать. Легкие прикосновения быстро и часто проходят по изгибу ее позвоночника. Бархат плотно облегает талию. Линии черных бусин изгибаются прямо под грудью, как будто обхватывают ее. В отражении его лицо выглядит очень бледным. Когда он, наконец, говорит, его голос тихий, а тон нейтральный и любопытствующий: — Что для тебя значит принадлежать кому-то? Ты думала, что я хотел оставить твой контракт себе? Она опускает глаза. — Нет. Каз позволил ей не делать татуировку Отбросов, дал ей ножи. Когда он сказал, что хочет ее, она точно не думала о чем-то таком. — Я рад, — говорит он все так же тихо и сдержанно. — Потому что я не это имел в виду. И я не завидую мужчине, который никогда не сможет прикоснутся к тебе. Прикоснуться к тебе. Она так трепетно ощущает его руки, застегивающие последнюю пуговицу. Как они балансируют на краю обнаженной кожи. Он мог бы провести по ней пальцами в перчатке, обхватить затылок. Или он мог бы скользнуть вниз по ряду крошечных застегнутых пуговиц. Или вокруг, по дорожке тех черных бусин, которые обвивают... — Мне кажется, готово, — говорит он и отходит. — Но посмотри в зеркало, чтобы бы убедиться. Единственное, что она видит в зеркале — это свой яростный румянец и слабый блеск в уголках глаз. Как он это делает? Или она сама делает это с собой? Она никогда не знает наверняка. Она сказала, что не будет с ним, пока он такой: в своей броне и в перчатках. Так почему она так уязвлена, почему ей так больно из-за этого? «Ты абсолютно нелогична», - ругает она себя. Он идет впереди к двери в коридор. — Помни, не будь со мной вежлива. Чем больше у меня будет поводов обижаться, тем больше поверят в сплетни, которые я им подкину. Я не шутил насчёт пощечины. Сделай это. Желательно где-нибудь в очень людном месте. — Но с чего бы мне… ей, я имею в виду эту любовницу, которой я должна быть… С чего бы ей сердиться на своего слугу? Особенно, если он только и делает, что выполняет ее капризы? Он поворачивается, его рука лежит на дверной ручке. — Думаешь, она уважает мужчину, любовницей которого является? Безнравственного гадье? Думаешь, ей приятно его внимание? Она качает головой. Нет. Нет, это должно быть ужасно. — Но она не может показать это ему, не так ли? Нет. Никогда. Хелен за такое била. — Так почему бы ей не отыграться на его ближайшем представителе? Слугу нанял Фасфэйдер. Это практически тоже самое. Но никаких последствий, если покажешь, как сильно его презираешь, — он открывает ей дверь поклоном. — После вас, мевроутье.